Chapter Text
Конечно, они устраивают пир. Не той ночью, когда вернулась назад армия — слуги не успели бы подготовиться к такому крупному мероприятию за столь короткий срок, воины еще не залечили свои раны, все слишком устали, и ни у кого нет настроения устраивать поздний праздный кутеж. Вместо этого пир проходит неделю спустя, когда большинство пострадавших уже стоят на ногах, если не исцелились полностью, (ведьмачья регенерация творит настоящие чудеса), а Лютик, последние дни проведший в творческой фуге*, готов представить новую песню.
Она не о победе Белого Волка над королем Ковира, как можно было бы подумать. Лютик разузнал подробности этого похода от Йеннифэр, и, вероятно, спустя какое-то время он сочинит о ней балладу, но все это не подойдет сегодняшнему пиру. На этот раз он споет историю, рассказанную — неожиданно — Весемиром, о том, как была создана Школа Волка, и о причине существования Ведьмаков. Это будет самая первая песнь в «Восхождении Волка». «Слушай же», — говорится в ней. «Вот, кто такие Ведьмаки. Вот, зачем они нужны. Они стена между людьми и чудовищами. А величайший Ведьмак из всех, славнейший ученик Волчьей школы, — это Белый Волк, увидевший, что люди тоже могут быть чудовищами, и, следовательно, заслуживают справедливой кары».
Лютик очень гордится этим произведением. Это, по собственной оценке барда, одна из его лучших работ, и главная тема Белого Волка звучит в ней только в самом конце. Именно эта песня станет основой всего остального цикла, и, что более важно, она не имеет ни одного намека на глупую, уродливую войну, начавшуюся из-за поистине идиотских решений безмозглого короля.
Потому что Лютик больше никогда не хочет видеть выражение бессилия и злого отчаяния на лице Геральта, больше никогда не хочет слышать яростного разочарования в тоне голоса Геральта, когда он говорит: «Война — пиздецки плохая история… Люди, которые не должны были умереть». Реакция Белого Волка на обычный вопрос Лютика уже причиняет достаточную боль. Но, если бы бард увидел подобную реакцию после исполнения одной из своих песен, скорее всего, он спрыгнул бы с верхушки какой-нибудь башни или разбил в щепки свою лютню.
Поэтому, когда пиршество заканчивается, Лютик встает из-за стола, подтягивая лютню к своей груди, и поет, полностью отдавая свое проклятое сердце, каждым словом прославляя Ведьмаков и их предназначение. И Ведьмаки наслаждаются этим. Каждый из присутствующих в зале присоединяется к Лютику на третьем повторении припева, в том числе — бард поворачивается на каблуках, чтобы оглянуться на главный стол — поют и Эскель, и Йеннифэр, и Трисс, и Весемир. Цири и вовсе забралась на стол, подпевая на две октавы выше всех остальных. А Геральт…
О, блять. Лютик спотыкается, удерживая свой голос от срыва только на чистом упрямстве, потому что Геральт, без сомнения, тоже поет. И улыбается.
Бард тут же отворачивается назад, потому что вид Геральта, поющего одну из песен Лютика и улыбающегося из-за нее, полностью разрушит его концентрацию. Энергия остальных присутствующих в зале переполняет Лютика до такой степени, что он чувствует, будто парит в воздухе. Это заставляет его петь, и играть, и сиять улыбкой, потому что песня, написанная им, хороша, он гордится ей, и Ведьмаки, люди, маги, слуги и все-все подпевают ему, отстукивая ритм кулаками по столу и ногами по полу, а потолок дрожит от хора сотен голосов, сливающихся воедино.
Когда Лютик доводит песню до финала, до триумфального завершения, наступает краткая пауза, а после зал взрывается шумом, аплодисментами и одобрительными возгласами. Один из Ведьмаков школы Гриффона встает со своего места, поднимая Лютика на руки и заключая в крепкие объятия, а затем бард вдруг оказывается в центре ведьмачьей толпы. Все хлопают его по спине, или взъерошивают волосы, или стараются обнять, все смеются и веселятся. На самом деле Лютик чувствует себя слегка вымотанным — пусть и счастливо вымотанным, но все же. Некоторые Ведьмаки, похоже, забывают, что он мягкий хрупкий человек и может получить синяки на плечах и ребрах…
Чья-то рука мягко сжимает запястье Лютика, вытягивая его из толпы, и Ведьмаки, окружившие их, магическим образом растворяются.
— Бард мой, — громыхает Геральт. — Не навредить ему.
— Белый Волк, — произносят одновременно несколько дюжин голосов, а Геральт тянет Лютика к его привычному креслу за главным столом, вставая за спинку, будто переживает, что кто-нибудь снова подойдет и попробует схватить барда.
Лютик запрокидывает голову, утыкаясь затылком в спинку кресла, и улыбается Геральту:
— Спасибо.
— Хм, — отвечает тот. — Ты пострадал?
— На удивление, нет, — хмыкает Лютик. — Даже лютня цела! Хотя я не ожидал, что получу такой бурный отклик.
— Хорошая песня, — хвалит Геральт, а Лютик чувствует, как его распирает от счастья. Геральту понравилось. Бард написал песню, чтобы порадовать Белого Волка, и это сработало, а Геральт назвал его «своим бардом» и спас — от сверхвосторженных аплодисментов, конечно, но все равно…
Ага, исключительно сильная волна обожания еще не скоро схлынет с Лютика.
__________
Геральт стоит позади кресла весь остаток вечера, оперевшись на высокую деревянную спинку и свесив руки вниз, чтобы лениво играться с волосами Лютика. Тот очень старается не слишком ерзать, чтобы Геральт не прекращал делать это. Он играет танцевальную музыку без вокального сопровождения, поэтому Ведьмакам есть куда потратить излишки накопившейся энергии без необходимости устраивать веселые потасовки, которые уже происходили раньше. Цири танцует с теми Ведьмаками, которые на это соглашаются — по правде говоря, к их числу относится каждый. Йеннифэр вытаскивает Весемира в проход, уговорив и его пуститься в пляс, а Трисс проделывает то же самое с Ламбертом. Лютик постукивает ногой под столом и играет самую заводную и веселую музыку, которую только знает. Это очень, очень хорошая ночь.
Цири устает первой — дочь Ведьмака она или нет, ей всего десять. Когда она становится вялой, Эскель выцепляет ее из танцевальной части зала и отводит к Геральту. Тот осторожно поднимает Цири к себе на руки — она укладывает голову ему на плечо и почти мгновенно засыпает. Геральт мягко тянет Лютика подняться с кресла:
— Пойдем, маленький жаворонок, — зовет он, и Лютик, сбитый с толку, с готовностью следует за ним. В любом случае, Ведьмаки уже начали что-то вроде ритмичного танца, которому не требуется музыкальное сопровождение, и Лютик уверен, что они смогут развлекать себя сами остаток ночи, тем более, его пальцы уже начало слегка сводить судорогой.
Геральт очень аккуратно укладывает Цири в кровать, обращаясь с ней как с хрустальной — нет, как с самым драгоценным в мире существом, которым она, конечно, и является. Это невероятно очаровательно, и то, как могучий Белый Волк со всей нежностью заботится о своем детеныше, по признанию Лютика, только разжигает огонек умиления в его груди.
Поэтому, как только Геральт бесшумно закрывает за собой дверь в комнату Цири, Лютик не может удержаться от небольшого поддразнивания, потому что он очень смущен после увиденной сцены, а смущение всегда заставляет его бесконтрольно болтать.
— Подоткнешь одеялко и мне?
— Хм, — отвечает Геральт, и обводит Лютика взглядом с макушки до пят, а его золотые глаза каким-то образом кажутся еще более пронзительными, чем обычно. — Я мог бы, — он делает несколько шагов вперед, и Лютик инстинктивно отступает назад, пока не натыкается спиной на стену, а Белый Волк нависает над ним, уперевшись ладонями по обе стороны от его головы. — Маленький жаворонок, — мурлычет Геральт, низко, мягко и очень, очень соблазнительно. — Мне уложить тебя в постель? Или затащить в нее?
У Лютика открывается рот. Это… Он… Он точно неправильно понял Геральта, хотя в голову до сих пор не пришло никакой другой интерпретации его слов. Это, должно быть, сон или какая-нибудь галлюцинация, но Лютик не собирается проворонить свой, возможно, единственный шанс воплотить свои мечты в реальность.
Лютик, сжав в руках чужой воротник рубашки, тянет Геральта вниз, в самый беспорядочный, грязный, голодный поцелуй, который у него когда-либо был. Геральт на мгновение кажется удивленным, а после с тихим рыком отвечает Лютику, и весь мир сосредотачивается на движениях губ и языков, укусах зубов, и это так прекрасно.
— Затащи меня в постель, — задыхается Лютик, когда Геральт слегка наклоняется, чтобы прикусить кожу у линии челюсти, а после проложить дорожку поцелуев к горлу. — О, черт, Геральт, затащи меня в постель.
— Хм, — Геральт отступает назад и, уложив руку Лютику на талию, ведет его вниз по лестнице.
__________
Лютик никогда раньше не бывал в покоях Геральта. Не представлялось случая. Лютик даже не был уверен, существовали ли они вообще.
Оказывается, они находятся в основании башни, где живет Цири, и обставлены не так роскошно, как могли бы подумать люди о личных покоях Владыки Севера. Конечно, здесь удобно, тепло и уютно, а в огромной кровати могли бы поместиться сразу несколько Ведьмаков — но излишней пышности нет. У стены находится стойка для мечей и снаряжения Геральта, а книжные шкафы заставлены книгами о чудовищах и научными трудами по военной тактике. Детская кукла, сидящая на камине, выглядит немного одинокой.
Лютик оставляет свою лютню рядом со снаряжением Геральта и, обернувшись, видит, что тот смотрит на него с очень читаемым выражением на лице. Лютик знает, как выглядит жажда, и именно она так недвусмысленно отражается во взгляде Геральта.
Это обязано быть сном. Во-первых, Лютик написал лучшую в жизни песню, получив на нее невероятный отклик слушателей, а потом оказывается, что сам Белый Волк, объект фантазий Лютика на протяжении почти целого года, хочет его?
Хорошо. Прекрасно, значит, Лютику снится очень хороший сон.
Он пересекает комнату, входя в личное пространство Геральта, и ухмыляется:
— Что ж. Вот мы и вместе.
— Вместе, — соглашается Геральт, подтягивая Лютика за талию ближе к себе. — Маленький жаворонок. Ты и в постели щебечешь так сладко?
— Эм, — зависает Лютик, смущенный тем, насколько обжигающими были слова Геральта. — Думаю, тебе удастся выяснить это, не так ли?
— План именно таков, — отвечает Геральт, мягко утыкаясь носом за ухом Лютика и делая глубокий вдох, будто наслаждается чужим запахом. Лютик не может решить, куда ему деть свои руки, и в конце концов делает то, чего желал уже давно: запускает пальцы в лунно-белые волосы Геральта. Они оказываются обезоруживающе мягкими. — Блять. Твой запах…
Геральт замолкает, и Лютик впадает в легкое беспокойство:
— Я пахну?
— Чертовски хорошо, — рычит Геральт, и, ладно, это обнадеживает и до смешного возбуждает.
— Чем? — спрашивает Лютик. Геральт мурлычет и ведет носом вниз по его горлу. Лютик наклоняет голову, чтобы дать ему лучший доступ, и Геральт издает такой удовлетворенный звук, что у барда подгибаются колени.
— Счастьем, — бормочет Геральт. — И вожделением.
— Ха, — Лютик делает мысленную пометку расспросить Ведьмаков о диапазоне эмоций, которые они могут распознать носом. — Что ж, это довольно точное описание моего эмоционального состояния, да.
— Хм, — весело произносит Геральт, а потом целует Лютика и это…
Это просто ошеломляюще, вот как. Поцелуй жгучий и влажный, руки Геральта поддерживают Лютика, у которого дрожат колени. Геральт негромко рычит, когда бард случайно тянет его за волосы.
— На кровать, — шепчет Лютик, когда Геральт разрывает поцелуй, чтобы снова склониться над его шеей и укусить кожу, — о, черт, зубы. На этот раз Лютик нарочно тянет его за волосы, потому что да, пожалуй, укусы это восхитительно, но было бы прекрасно получить небольшое предупреждение. —Лучше на кровать, или я просто свалюсь на пол, если мы не окажемся на чем-нибудь горизонтальном.
— Неужели? — усмехается Геральт, поднимая его над полом.
Ну, это… срабатывает, да, и срабатывает хорошо. Лютик не станет жаловаться по поводу ведьмачьей силы, а еще в его голове всплывает сразу куча способов применения этой силы в сексе, рассказанных Зофией. И у Лютика даже представится возможность испытать их самостоятельно в ближайшем будущем. Он сцепляет ноги вокруг талии Геральта и снова целует его. Тот довольно урчит — этот глубокий звук напоминает нечто среднее между стоном и рычанием — и медленно движется в сторону широкой кровати, шагая так осторожно, будто боится спугнуть Лютика, если начнет двигаться слишком быстро.
Геральт опускается на кровать, укладывая Лютика спиной на простыни, и они, отделенные от поцелуя парой дюймов, мягко сталкиваются лбами.
— Что тебе нравится, маленький жаворонок?
— А? — переспрашивает Лютик, пытаясь выстроить мысли в голове. — Нравится?
— В постели, — терпеливо поясняет Геральт.
— Почти все? — неуверенно отвечает Лютик. — И сверху, и снизу, ртом, руками… Мне нравится почти всё, Геральт, и прямо сейчас я предпочел бы из всего этого тебя.
Глаза Геральта практически затапливает черный, остается только тонкий золотой ободок вокруг расширенного от похоти зрачка.
— Безрассудно, — удивленно, но мягко отвечает Геральт и отодвигается на полшага назад, поднимая руки к застежкам на одежде. Лютик замирает в изумлении, пока мягкий смешок Геральта не приводит его в движение, и одежда слетает с него быстрее, чем когда-либо. Лютик собирается снять нижнюю сорочку, когда поднимает глаза, и выдох со свистом вырывается из его груди, будто выбитый оттуда ударом.
Обнаженный Геральт представляет собой тот тип красоты, что вдохновляет скульпторов, художников, а теперь, очевидно, еще и бардов на их лучшие произведения. Он прекрасен целиком — мышцы и сухожилия, покрытая шрамами бледная кожа и снежно-белые волосы, и член, вид которого заставляет рот Лютика наполниться слюной, а глаза расшириться. Без сомнений, Белый Волк выглядит так, будто одарен богами. Будто одна из влажных фантазий Лютика воплотилась в жизнь.
— Я напишу… — медленно произносит Лютик. — о тебе столько стихов.
Геральт тихо и сладко смеется:
— Не об этом, маленький жаворонок, — он придвигается на кровати, опрокидывая Лютика на спину, и накрывает его своим телом, отделяя собой весь остальной мир.
— Ты продолжаешь называть меня так, — затаив дыхание, отмечает Лютик. Он пропускает сквозь пальцы пряди волос Геральта, чтобы после обвести ладонями широкие плечи и рельефный изгиб груди.
— Тебе это нравится.
— Мне… ну, да, нравится, но… как ты пон… Ты можешь учуять это, верно? — вдруг понимает Лютик, посмеиваясь. — Ты можешь учуять, насколько мне это нравится.
Геральт улыбается:
— Маленький жаворонок, — зовет он, его голос звучит несколько ниже, чем обычно. — Мой маленький жаворонок. Мой бард.
А Лютик, никогда не умевший вовремя остановиться, вспоминает первый раз, когда он назвал Геральта по имени, и улыбается, бесстрашно глядя в золотые глаза:
— Мой Геральт.
— Хм, — самодовольно и удовлетворенно мычит Геральт и снова целует Лютика. — Дерзкий маленький жаворонок заявляет права на Ведьмака.
— А почему бы мне не быть дерзким? — спрашивает Лютик, пока Геральт прокладывает дорожку укусов по его шее. — Я в логове самого Белого Волка, готовый оказаться — ох, блять — в его пасти…
Геральт садится на корточки, уперев колени по обе стороны от тела Лютика, и тянет его сорочку за воротник:
— Сними это, пока я не порвал ее сам.
У Лютика есть еще четыре сорочки в гардеробе, кроме того он подружился с милой девушкой-портнихой, которая сшила для него последний костюм, поэтому она не обидится, если он попросит ее о новой сорочке. К тому же, святая Мелитэле, это до ужаса горячо.
— Рви, — шепчет он.
Ухмылка Геральта становится шире. Он берет в руки края ткани и просто раздирает ее пополам. Лютик издает недостойный писк, на который Геральт отвечает удовлетворенным хмыканьем. А бард…
Что ж, он знает, что не является образцом маскулинности, каким, например, предстает Геральт. Хотя целый год подъемов и спусков по лестницам Каэр Морхена хорошо повлиял на состояние его ног, ежедневная игра на лютне придала его пальцам удивительную силу, а внешний вид рук и мышц груди достоин уважения — пусть и не по ведьмачьим стандартам — но, честно говоря, на Лютика накатывает нервозность по поводу реакции Геральта на его тело. Однако нервозность испаряется в ту же секунду, как из груди Геральта доносится низкий, полный желания рык, а на его красивом лице появляется выражение животного голода. Раньше Лютик шутил про попадание в пасть волка, но теперь это начинает казаться реальной возможностью. Разумеется, в сексуальном смысле, конечно, спасибо огромное.
— Мой маленький жаворонок, — негромко говорит Геральт и, будто волк, набрасывается на Лютика, оправдывая свое прозвище. Лютику нравится думать о себе как о чертовски хорошем любовнике. Он обладает правильными навыками, а его руки и рот — идеально настроенный инструмент, тем паче, что Лютик — искусный бард. Но под неожиданным напором рук, зубов, языка и низкого удовлетворенного утробного мурчания Геральта, Лютик не в состоянии сделать больше, чем зарыться пальцами в чужие волосы и наслаждаться путешествием.
Геральт оставляет повсюду укусы, оглаживает руками каждый дюйм тела Лютика. Он сдвигается на кровати, чтобы раздвинуть его бедра, склоняет голову и…
Внезапно оказывается, что у Ведьмаков — или у одного конкретного Ведьмака — нет рвотного рефлекса. Кто же знал? Лютик роняет голову на подушку позади себя и изумленно вскрикивает в удовольствии, а Геральт мычит вокруг его члена, и, ладно, это… это действительно, действительно до ужаса хорошо…
— Геральт, — шепчет Лютик, на что Геральт отвечает очередным мычанием, которое вовсе не помогает ситуации. Бард чуть сильнее тянет чужие волосы. — Все закончится слишком быстро, если ты продолжишь — ох, блять — делать это.
Геральт поднимает голову и, ну, по-волчьи ухмыляется Лютику.
— У нас вся ночь впереди, маленький жаворонок, — мурлычет он. — Это только чтобы сбросить напряжение, — и Геральт снова наклоняется. Для того, кто не любит много болтать, у него чертовски умелый язык.
И еще, «только чтобы сбросить напряжение»? О, черт, Лютик умрет от оргазмов, но, эй, это не самый худший способ покинуть этот мир, к тому же он сейчас не в состоянии мыслить достаточно здраво, чтобы составить слова в более или менее стройный аргумент против, так что…
Лютик кончает со звонким вскриком, звенящим в тишине комнаты, и еще с минуту лежит, пытаясь отдышаться, пока Геральт, понятное дело, вылизывает его дочиста.
— Ладно, — выдыхает Лютик, немного успокоившись. — Моя очередь.
Геральт поднимает бровь и хмыкает, но позволяет Лютику перевернуть их так, чтобы Геральт лежал на спине, а Лютик склонился над ним. И Ведьмак, обнаженный и расслабленный на кровати, — это настоящее зрелище. На задворках сознания Лютика уже возникло около полудюжины песен, посвященных его красоте, и каждая из них настолько грязная, что подходит только для исполнения в борделях. Лютик не совсем уверен, с чего стоит начать, поэтому просто… начинает с самого заманчивого, погружаясь в увлекательный процесс выяснения того, что заставит Геральта застонать, или зарычать, или выгнуться дугой под его руками, губами, языком, зубами. Геральт укладывает ладонь на макушку Лютику, не чтобы направить его или сжать волосы, а чтобы просто дать почувствовать теплый изгиб пальцев, и позволяет барду исследовать свое тело так, как тому заблагорассудится. Чем Лютик и занимается. Он выцеловывает каждый шрам, который видит — и, о, шрамов много, больше, чем было заметно на горячих источниках, хотя там Лютик старался не слишком пялиться — и оглаживает руками каждый миллиметр удивительно мягкой кожи, покрывающей неудивительно объемные мышцы. Когда Лютик не целует Геральта, то болтает, просто потому что не может остановиться: слова одобрения, благоговейного трепета, откровенного желания слетают с его языка, перемешиваясь вместе в то, что, по убеждению барда, оказывается не очень последовательным, но невероятно благодарным монологом. Время от времени Геральт тихо мычит или стонет, что очень лестно, а после того, как Лютик обхватывает его член обеими руками — одной вряд ли было бы достаточно, — Геральт стонет в полный голос и вздрагивает всем телом, от чего на барда накатывает волна возбуждения.
Лютик удобнее устраивает колени на постели и делает все возможное, чтобы устроить лучшую в его жизни дрочку, а Геральт, к гордости и восхищению барда, до невероятия отзывчив, задыхающийся, стонущий, выгибающийся на постели и, наконец, красиво кончающий с протяжным стоном и отрывистым ругательством на губах.
— Это, — говорит Лютик. — было великолепно.
Геральт со смешком выдыхает и приподнимается на локте, используя вторую руку, чтобы за волосы притянуть Лютика в поцелуй:
— Надо было догадаться, что ты хорошо обращаешься с руками, — бормочет он Лютику в губы. — Хочу выебать тебя, маленький жаворонок.
Лютик дрожит, с запоздалым удивлением отмечая, что снова стал твердым из-за всего этого «можешь делать, что душе угодно, со своим прекрасным Ведьмаком».
— Я абсолютно согласен с этим планом, — задержав дыхание, произносит Лютик. — Как ты хочешь?
— Хм, — отвечает Геральт и поднимает Лютика за талию над кроватью, чтобы усадить его к себе на бедра. Лютик хватается за его плечи и громко стонет. Блять, эта ведьмачья сила такая сексуальная.
Геральт тянется одной рукой в сторону, чтобы взять что-то из прикроватного столика — этим чем-то оказывается маленький бутылек с неким маслом. Геральт откупоривает крышку, окуная внутрь пальцы, а после вынимает их, позволяя излишкам масла стечь вниз. Он бросает на Лютика задумчивый взгляд, вопросительно приподняв бровь, будто хочет убедиться, что бард уверен, куда ввязывается. И, ладно, у Геральта, наверное, самый большой член, с которым Лютик когда-либо имел дело, но не похоже, что само действо будет отличаться, поэтому бард берет запястье Геральта и тянет его вниз, между своих ног. Ведьмак отвечает хмыканьем, а с его лица исчезает задумчивое выражение, снова сменяясь на похотливое.
Геральт тоже хорошо умеет обращаться с руками, сильные грубые пальцы восхитительно проскальзывают в Лютика, и Лютик стонет, что-то счастливо бормочет и ерзает. По крайней мере настолько, насколько позволяет другая рука Геральта, более или менее ровно удерживающая Лютика за бедро. Почти столько же удовольствия Лютику доставляет взгляд потемневших от возбуждения золотых глаз и вид Геральта, то и дело облизывающего губы в попытке сосредоточиться на осторожной и тщательной растяжке.
Геральт использует много масла, и он гораздо более терпелив, чем большинство бывших партнеров Лютика, поэтому к тому времени, как он наконец вынимает пальцы из барда, мягко подталкивая его за бедро в призыве опуститься, Лютик уже наполовину обезумел от желания. Наверное, то, что Геральт удерживает Лютика от быстрого проникновения этого великолепного члена внутрь одним слитным движением, это хорошо. Вместо этого Геральт заставляет Лютика принимать его медленно, маленькими осторожными толчками, что, тем не менее, превращает барда в дрожащее от удовольствия желе. Когда Лютик, наконец, опускается полностью, глаза Геральта на мгновение закрываются в наслаждении. Лютик упирается рукой в грудь Геральта и слегка приподнимается, просто чтобы проверить ощущения. Боги, он так чертовски наполнен.
Геральт дает Лютику небольшую передышку, позволяя ему подниматься на колени и снова соскальзывать вниз маленькими непрерывными движениями, заставляющими их обоих тяжело дышать. Лютик тонко стонет сквозь зубы от того, насколько это чертовски восхитительно, пока почти случайно не находит абсолютно идеальный угол, попав ровно в то местечко, что вызывает у барда звезды перед глазами. Геральт широко улыбается, усиливает хватку на боках Лютика, чтобы удержать его на месте, и начинает вбиваться.
Лютик даже не утруждает себя попытками сделать свой голос хоть чуточку тише. Он кричит от удовольствия, царапая непослушными пальцами грудь и плечи Геральта, потому что ему просто необходимо занять их чем-то в то время, как его так крепко сжимают, сильно растягивают и глубоко трахают. Геральт вбивается ровно в ту точку, нацеленно и в хорошем смысле жестко, ритмично, как чертов метроном, под который Лютик мог бы петь. Мысль об этом заставляет Лютика рассмеяться посреди стона, чтобы после исполнить строчку из самой пошлой известной ему песни, ритм которой почти идеально совпадает с ритмом толчков Геральта. Геральт смеется, он смеется, и это так чертовски красиво, а Лютик кончает так сильно, что у него белеет перед глазами.
Геральт издает поистине дикий звук и тянет Лютика вниз, изливаясь внутрь горячо, грязно и восхитительно.
Совершенно раскоординированный, Лютик падает Геральту на грудь. Геральт еще долго лежит под ним, иногда слегка сотрясаясь в послеоргазменной дрожи, а потом осторожно ослабляет хватку на теле Лютика. На его боках останутся синяки, в чем Лютик абсолютно не сомневается, и он абсурдно гордится этим. Геральт аккуратно помогает Лютику выпрямить ноги, пока тот не укладывается на него целиком, будто какое-то очень странное одеяло, а потом — к сущему удивлению и растущему восхищению Лютика — он мягко оборачивает одну руку вокруг его талии, а другой нежно поглаживает волосы барда снова и снова, успокаивающе и сладко.
— Мой маленький жаворонок, — бормочет Геральт, делая глубокий медленный вдох — чтобы почувствовать его запах, понимает Лютик и улыбается, уткнувшись в чужую шею. Скорее всего, они по большей части пахнут сексом. Сексом и счастьем.
— Мгм, — соглашается Лютик и целует изгиб шеи Геральта, потому что она находится совсем близко и потому что ему позволено. — Твой жаворонок. Мой волк.
— Хм, — отвечает Геральт, и наступает долгая тишина. Лютик уже почти спит, когда Геральт делает глубокий вдох, такой мягкий и тихий, что бард не смог бы услышать его, будь они хоть чуточку дальше друг от друга. — Твой волк, маленький жаворонок.
__________
Лютик просыпается в постели Белого Волка, липкий, с саднящей кожей, но такой невероятно счастливый, будто он близок к тому, чтобы в буквальном смысле засветиться от эмоций. Сам Белый Волк улыбается ему сверху вниз. Геральт мягко посмеивается, когда Лютик открывает глаза:
— Утро, маленький жаворонок, — произносит он хриплым от сна голосом.
— И как же это утро прекрасно, — соглашается Лютик, укладывая ладонь на заднюю часть шеи Геральта, чтобы притянуть его в поцелуй. Геральт, к счастью, отвечает на поцелуй с такими же тщательностью и энтузиазмом, как и прошлой ночью.
Лютик не знает, что между ними сейчас и во что это превратится потом — не знает, есть ли у Геральта другие любовники и разрешено ли ему самому иметь своих. Не знает, любовь это или влечение с его стороны, любовь или просто похоть со стороны Геральта — но в эту самую секунду он маленький жаворонок Белого Волка, находящийся в безопасности в его логове. И сейчас Лютик счастливее, чем был когда-либо за всю свою жизнь.