Chapter Text
В уединении ванной комнаты дышится легче. Хан методично, шаг за шагом, проходит свой ритуал по перезагрузке после тяжелых дней: снимает макияж, умывает лицо, чистит зубы, расчесывает волосы. Щетка почти что шоркает по густым волосам, и Джисон еще некоторое время рассматривает себя в зеркале. Совсем недавно его волосы были серебристо-фиолетовые, а теперь он снова брюнет. Нужно сказать, перекрасившись после камбека, он вздохнул с облегчением.
С теми волосами он был совсем как белая ворона. Неловкая, неповоротливая, медленная. Притягивающая все взгляды в комнате, которые непременно заметят, что он не такой как всегда, что его батарейка на нуле, что он думает плохие мысли...
Сейчас ему нравится быть незаметным. Антивызывающим. Тем, на ком не остановится взгляд, тем на кого не обратят внимание в толпе из красивых и талантливых айдолов…
Нравится ли?
Джисон поджимает губы. Простого ритуала сегодня очевидно недостаточно — мысли в голове не дают покоя как бешеный, разъяренный рой пчел. У его мыслей словно украли мед, который они так тщательно, с такой любовью и усилиями собирали, перелетая с цветка на цветок. Джисон с ними солидарен — сегодня он чувствует себя всеми покинутым и несправедливо обделенным.
Парадокс — хочет быть незаметным, но хочет быть замеченным; не получать оценки, но быть оцененным, не иметь значения, но быть значимым. Хочется взлететь высоко с подрезанными крыльями, но земля под ногами будто превращается в кашу, и он в ней вязнет-вязнет-вязнет, как будто этому нет конца.
Единственное, за что он может ухватиться, словно за крепкую ветку, чтобы его не снесло течением, — твердая и надежная ручка бритвенного станка. Непрогретый металл приятно холодит ладонь, немного притормаживает бег мыслей.
Сегодня он как преступник,
которого никто не ищет.
— Господин Хан, — звучит в голове голос психиатра. Он всегда собранный, сдержанный, но эмпатичный. Как достичь такого уровня просветления? Как Хану стать таким? — Господин Хан, — настойчиво повторяет мужчина, постукивая по столу, чтобы привлечь его внимание. Воспоминания такие осязаемые, что на языке ощущается прогорклый вкус таблеток, а в ушах шумит старый покосившийся вентилятор из угла медкабинета. — Помните? Когда Вам очень плохо, когда мыслей становится слишком много и Вам кажется, что вы не справляетесь, «Один-два-три-четыре-пять». Давайте посчитаем вместе.
Хан вытаскивает бритву из мягкого чехла, размазывает пену для бритья по коже. В маленькой ванной разливается аромат персика и жасмина, но перед глазами совсем другое — настенные часы за спиной психиатра.
— Один, — отсчитывает господин Пак. Хан выпускает весь воздух из легких. Глаза прикованы к единичке на циферблате. Ему хочется впиться пальцами в часовую стрелку и мотать ее, пока за окном не начнут лететь дни, один за другим, как в мультфильме. Отмотать месяц-два, а лучше полгода в надежде, что время лечит, что ему однажды станет лучше. — Закрываем глаза. Вместе с воздухом ваше тело покидают все мысли. Позитивные, негативные. Абсолютно все.
Хан закрывает глаза и представляет, как у него через уши вытекают мозги, похожие на клубничный кисель. Потом в его фантазиях у него из распоротого живота вываливаются кишки, которые Минхо-хён собирает в корзинку и несет на кухню, чтобы сварить суп.
— Хан!
Господи блять. От удара в дверь Хан дергается, роняя бритву из скользких рук. Крик Хенджина мгновенно возвращает в реальность. Ту, где нет ни часов, ни господина Пака, и только пахнет искусственной отдушкой персика и жасмина.
— Что? — Хан вытирает руки о полотенце рядом и только спустя пару секунд понимает, что это хенджиново полотенце для лица. Да блять.
— Ты долго еще? Мне нужно в туалет! — смешно канючит Хенджин, и Хан, закатив глаза, вздыхает. Ну конечно, почему бы еще ты меня позвал, Хван Хенджин…
— Я еще долго. Заходи, ты не помешаешь.
Хан стоит спиной к двери, все еще запрокинув ногу на раковину. Он критично осматривает свое творение, но делает неутешительные выводы — погрузившись в свои мысли, намазал гель для бритья очень странно. Где-то ничего, а где-то шматками пены. В этом весь он. Из крайности в крайность. Тяп-ляп, пока мысли где-то в ином измерении.
Со вздохом он принимается растирать пену по ноге, стараясь не обращать внимания на звуки за спиной.
— Секрет спокойствия, господин Хан, очень прост, — напоминает в голове психиатр. Его маленькая версия. Хан как будто случайно загрузил себе в голову его ии-копию. — Моете чашку — думаете о чашке.
Хан бреет ногу, поэтому думает о бритье ног. О том, чтобы пена легла как надо, и о том, что нужно извернуться, проявив чудеса растяжки и поднять испачканную бритву с пола. О том, что он опять забыл потереть кожу скрабом перед бритьем, но все-таки куда важнее не забыть нанести увлажняющий лосьон после бритья. Он не просто думает, а думает усиленно. О том, что ноги по степени бритья делятся на мохнатых шмелей, игольницу из бабушкиной швейной коробки с пуговицами и на гладких сомов… И Хан совсем не думает о Хване, который шебуршит у него за спиной и громко открывает крышку унитаза.
— Не знал, что ты бреешь ноги, — усмехается Хенджин, расстегивая ширинку.
Вспомнишь лучик — вот и радиация.
— Это мое новое хобби, — бурчит в ответ Хан, немного морщась, когда позади начинают журчать весенние ручьи. — Тебе нужно комнатным фонтанчиком подрабатывать, — бормочет он, но сил поиронизировать над Хваном в слух не хватает.
Он знает, что Хенджин не ответил бы ему грубо, не попытался бы задеть, вспомнив события месячной давности, но… Хан знает, но не чувствует этого.
— У вас нарушено базовое чувство безопасности, господин Хан, — разливается в голове голос психиатра под спуск воды в унитазе.
— Ой, да заткнись ты уже! — мысленно отвечает ему Джисон, наконец-то заканчивая с пеной на ноге. И специально вытирает руки о полотенце Хенджина для лица.
Так тебе и надо, паскуда.
Хенджин неспешно заканчивает, и Хан все ждет, когда же тот оставит его в одиночестве. Забудет. Переключится на что-то поинтереснее. Но Хван все еще здесь, позади Хана, тревожит воздух в тесной комнате своим шумным дыханием и бередит ему душу.
— Забавное хобби, — усмехается Хенджин, но не злобно. А Хана все равно это злит и бесит.
У х о д и
(пожалуйста, только не оставляй меня)
Как будто Хан безрукий и бесполезный, Хенджин ныряет вниз, к полу, и поднимает бритву, сам вытирая ее от пены о свое полотенце. Даже если он и заметил, что это его полотенце для лица, то ничего не говорит. Хан переводит взгляд на его лицо в поисках недовольства, но на нем только глуповатая и до боли знакомая улыбка.
— Ты молодец, что даже с нашим диким графиком находишь время на хобби, — произносит Хенджин терпеливо. Хан чувствует, как своим взглядом он буквально ощупывает его немного опухшее лицо без капли макияжа. — Я в последнее время даже и не знаю, есть ли у меня хобби.
— Разве разбивание сердец не твое извечное хобби? — вырывается у Джисона обиженно, и Хенджин удивленно вскидывает брови. Хан сразу же идет на попятную — ну зачем он это вообще сказал. — Я имею в виду… на фанмитинге. Своей красотой и танцами ты разбил немало фанатских сердец.
Хан неловко переводит взгляд на свою ногу и сжимает бритву промеж пальцев. Включает тонкую струйку теплой воды в раковине и начинает бритье. Свой ритуал по успокоению. Дыхание Хенджина ворошит мелкие волоски на макушке, и если закрыть глаза, то легко представить дуновение прибрежного ветерка.
— Ты и сам на фанмитинге разбивал сердца направо и налево, Ханни, — мягко отвечает Хенджин, и у Хана от этого неприятное чувство. Слишком нежно, слишком мягко. Он хочет ощетиниться, спрятаться в скорлупу, холодную, жесткую, бесчувственную. Все это — Хенджин с его теплыми интонациями, жасмин и персик, воспоминания о том, что было между ними месяц назад… Это чересчур. Самообладание Джисона едва держится на пяти острых лезвиях бритвы. — Стэй сходили с ума, стоило тебе лишь бросить взгляд в их сторону.
Хан неверяще фыркает.
— Ты всегда умел так льстить или этот скилл открывается в тебе только наедине со мной? — и он ничего не может поделать с тем, как обида просачивается буквально в каждое слово, которое он отсылает Хенджину. И сам Хенджин это не мог не почувствовать. Но он почему-то терпеливо ждет, пока Хана прорвет, словно хлипкую плотину паводком, и он затопит все вокруг своими мыслями, и чувствами, и болью, и гневом… — Ты мне правда льстишь, — наедине с Хенджином голос пропадает постоянно, и Хан прочищает горло через каждое слово. — Меня никто и не заметил на фоне вашего с Минхо выступления.
— Ханни, — мягко выдыхает Хенджин, и в животе у Хана все переворачивается. Перед глазами мутнеет. Хан упорно, по наитию, скоблит лезвием по коже ноги.
— Я не ревную, — упрямо твердит Хан. Он хочет, чтобы его голос звенел сталью, но он мокрый от невыплаканных слез и грязный от его тревог, как использованная половая тряпка. — Это хорошо. Для группы. Что ваше с Лино-хёном выступление повсюду. Что у всех есть яркие моменты, которые вирусятся в сети.
У всех, кроме меня.
Хан не замечает, как начинает дрожать, пока Хенджин не кладет на дерганное плечо большую ладонь.
— Хэй-хэй-хэй, Ханни, — лепечет Хенджин, и его мягкие интонации бьют куда-то под дых. — Мы думали, что ты сам хотел меньше нагрузки, ничего… провокационного. Что-то мягкое, спокойное, в твоем стиле.
Как будто в стиле Хана не истерики и не метания от депрессии до чрезмерной активности. Как будто в стиле Хана не свежевыжатая органическая злость, вскипяченная на открытом огне.
У Хана по-детски начинает дрожать нижняя губа. Он кладет бритву в раковину, фокусируясь усталым взглядом на потоке воды, уносящем в канализацию остатки пены для бритья и мелкие тонкие волоски. Хенджин — сука — смачивает полотенце в теплой воде и прижимает его к гладкой ноге, стирает остатки геля. Хан мысленно отсчитывает «один-два-три-четыре-пять», шумно дышит через нос, на автомате меняет ноги и снова выдавливает свежую пену, словно взбитые сливки на торт, на вторую ногу.
— Я не хотел… я не знаю, — сдается Хан. — Я думал, что не хотел привлекать внимание, но два дня фанмитинга, и я смотрю… — слова путаются, и Джисон тратит последние моральные силы, чтобы выстроить их в нечто порядочное, приличное, стройное. — И меня как будто там не было.
— Ханни-я…
— Как будто мое присутствие было неважным, — выдавливает Хан из себя. — Что я там был, что меня там не было… вы, ребята, были звездами, и это правильно, я не завидую вам, правда, но… что, если они забудут меня? Что, если они забудут меня, пока я не смогу быть ярким, быть… Они забудут меня, Хенджин-и.
Щека становится влажной от первой слезинки, прокладывающей дорогу остальным.
— Мне нужно время, оно утекает сквозь мои пальцы, и все танцуют на сцене, а я… я словно не могу даже дышать, — дыхание Хана вторит его словам, сбиваясь с правильного курса. В легких словно сбоит вентилятор, тот самый, серый и косой, из кабинета психиатра. — Я будто смотрю с другого берега на роскошную вечеринку, зная, что не могу попасть на нее. На моем блядском пустынном острове нет даже лодки. А вы там веселитесь и вы там забываете обо мне! — он срывается на крик сам собой, и сам слышит свой голос, отскакивающий от кафельных стен, и Хану становится страшно и пусто, но…
… но Хенджин обнимает его, вжимаясь носом в его волосы.
Он боится всхлипывать, он до одури не хочет громких звуков в этой маленькой комнатке.
Хенджин гладит его по спине, и его голос тихий, но надежный.
— Как ты вообще придумал, что тебя можно забыть?
Слезы Хана впитываются в чистую белую футболку Хенджина. Хан хочет и сам впитаться в нее целиком. В этот тонкий хлопок, пахнущий чистотой, и свежестью, и самим Джинни.
— Люди легко забывают. Особенно таких, как я. Они забудут меня, как забыли, что в группе когда-то было девять человек. Восемь или семь… большая ли разница?
— Боже, Хан, — Хенджин впивается пальцами в его плечи, тычется носом в его волосы, вдыхая всей грудью. — Если тебя так легко забыть, то почему я не могу?.. Объясни мне, почему каждое утро и каждый вечер я прокручиваю в голове тот вечер?..
Первый опыт. Одурманивающее наслаждение, сладкое словно клубника в карамели.
Они даже не говорили об этом на следующий день. И во все другие дни тоже. Как Хенджин может говорить, что он думал о Хане, когда он ни взглядом, ни словом за прошедшее время не дал понять, что между ними что-то изменилось?
Грудь снова изнутри лижет противное бензиновое пламя.
— О, правда что ли? — Хан язвит и отстраняется от Хенджина, отворачиваясь всем телом. Рукавами худи он вытирает мокрые глаза. В худи и в трусах с голыми ногами — почему во все его интимные разговоры с Хенджином он врывается полуголым? — Не можешь забыть? Поэтому сделал вид, что ничего не было? — так приятно добавить яда в свои слова. Прямо как специи в блюдо. Приятно сделать надрез на своей душе и позволить гною и веному просочиться наружу.
Но Хенджин не дает ему насладиться сполна долгожданным облегчением. И… Хенджин никогда не позволил бы никому, даже самым близким, сделать его сливной ямой для всякой грязи. Хан им восхищается.
И немного ненавидит.
— Хан. Ханни-я. Чаги, — настойчиво твердит Хенджин, вдруг хватая Хана за грудки и резко разворачивая к себе, заставляя внутренние органы зайтись в брачном танце. Его либидо и самое главное — способность возбуждаться физически — вернулись за прошедший месяц. Черт бы все это побрал. Как осуществить возврат? В таком состоянии Хан даже ругаться нормально не может — Хенджин только слегка его растормошил, а ноги уже увязли в клубничном киселе, и по венам бежит клубничный йогурт. — Я не знал, что ты… хотел этого.
— В следующий раз погадай на ромашке, чаги! — вскрикивает Хан, глядя снизу вверх в это спокойное лицо затаившегося хищника.
— В следующий раз завари себе ромашку, чаги, — посмеиваясь, отвечает Хенджин. К своему же восторгу Хан даже не дергается, когда огромная ладонь Хенджина соскальзывает с его груди на подбородок и выше. Он стирает пальцем пену с носа, и Ханни мгновенно заливается краской. Что за аниме, нарисованное в домашних условиях? — Послушай. Я хотел, правда хотел. Но решил посоветоваться с Чанбином и Чаном…
Хан знает, что это ловушка, когда длинные пальцы скользят по его лицу, ныряя за ухо. Они начинают ворошить и перебирать густые пряди, почесывать чувствительную кожу, поскребывая ногтями. Мозг у Джисона разжижается, и он даже боится покачивать головой, лишь бы извилины не полились по ушным каналам, заливая тут все конфетно-розовым молочным коктейлем.
— Ты с ними советовался? — фыркает Ханни, но уже безо всякого яда в голове. Его ведет, и Хенджин довольно хмыкает, продолжая превращать Хана в свою послушную марионетку.
— Я волновался о тебе. И… Чанбин и Чан немного разозлились на меня. Сказали, чтобы я сейчас оставил тебя в покое. Чтобы не заставлял тебя в таком состоянии принимать важные решения. Что пока ты в таком состоянии, я мог воспользоваться тобой.
— Я их убью, — шепчет Хан, прикрывая глаза. После всплеска боли и злости сейчас ему хорошо, нереалистично спокойно. — Тоже мне советчики. Слушай сюда, Хван: лучше жопа в руках, чем в жизни. У меня она и в жизни, но в руках мне тоже хотелось бы…
Хенджин заливисто смеется, и его глаза совсем исчезают между веками, превращаясь в тоненькие смешные анимешные прорези. Хан и сам улыбается своей шутке — когда юмор неподготовленный, реакция на него ощущается во сто крат сильнее. Как будто найти спелую клубнику случайно, просто нарвать ее с куста и засунуть сразу в рот, а не купить подготовленный набор в супермаркете.
— Я боялся навредить тебе. Ты такой маленький, такой хрупкий, — милашничает и сюсюкает с ним Хенджин, пощипывая за щеки, но Хан ему позволяет. За этот месяц он так соскучился по Джинни… они были вместе всего один вечер, а Джисон уже подсел на него, как на колеса, — на его запах, смех, интонации, на то, как он говорит и двигается. На то, как он прикасается к самому Джисону, заставляя его трепетать. — Я надеялся, что ты позовешь меня.
— Я просто хотел, чтобы меня нашли. И привели домой. Но видимо, это слишком трудно.
В ответ на совершенно искреннее и трогательное (!) признание Хенджин только закатывает глаза:
— Я твою простату нашел, а тебя и подавно найду. Куда бы ты ни пошел.
Со смехом Хан роняет голову на плечо.
— Даже если я буду в самой глубокой жопе?
— Обещаю. Даже там я тебя отыщу.
И если это была не та самая едва оставшаяся романтика в двадцать первом веке, то что? Ханни причмокивает губами. Мысли почему-то ползут в сторону того, как же завернуть этот диалог в песню. Какие метафоры использовать? Он мог бы попросить помощи у Чана, если бы не был обижен на его дурацкие советы.
Только такой принцеподобный джентльмен как Хенджин мог даже без всякого поцелуя пробудить его от творческого сна.
— Я люблю тебя, чаги, — стоя на носочках, Хан прижимается к телу Хенджина.
— Я должен был купить тебе цветов.
Хан мечтательно вздыхает:
— Дарить цветы — это банально. Ты подарил мне первый анальный оргазм и психологическую травму. Это куда ценнее. И забыть невозможно.
Хенджин пожимает плечами:
— Ну что сказать? Лучший подарок — это тот, что сделан своими руками.
Голова Ханни едва не отрывается от тела и уносится прочь, подобно воздушному шарику с гелием. И чтобы совсем не потерять связь с землей, он тянется губами к губам напротив. Бум. Взрыв, породивший Вселенную. Нежный поцелуй затапливает Хана чувством любви и самоценности. Медленный парный танец их губ и прерывистое дыхание обоих, и не нужно много времени, чтобы растаять в объятиях друг друга.
Даже недостаток кислорода не кажется весомой причиной, чтобы оторваться друг от друга. Ханни стонет и углубляет поцелуй, проходясь кончиком языка по губам Хенджини. Тот их распахивает со всей готовностью, не оставляющей никаких сомнений в том, что чувства взаимны. Хенджин жадно цепляется пальцами за его худи, притягивая к себе до минусового пространства между ними.
Целовать Хенджина — это мечта, ставшая реальностью. Розовая мечта… точнее голубая. Голубизны в этой мечте точно было немало.
Хенджин кусает его за губы, и поцелуй резко обрастает горячей, свежей похотью; они оба дрожат и толкаются навстречу — они нуждаются друг в друге так сильно, как никогда и ни в ком другом до этих пор.
Может быть, поэтому Джинни выглядит таким разбитым, легко отталкивая Хана от себя. Его губы похожи на зону военных действий — красные, опухшие и самую толику истерзанные. Ханни вносит последний штрих в эту картину и кусает Хенджина за шею.
Слегка.
Всего лишь до ярко-красной отметины зубов.
— Так все… в порядке? — задыхаясь, Хенджин многозначительно опускает взгляд. Член Хана уже стоит, оттопыривая белье, и выпуклостью упирается в бедро Хвана. — Больше никаких побочных эффектов?
— Д-да, — Хан пытается провокативно откинуться назад, на раковину, но промахивается локтем мимо сантехники, едва не улетая на пол. Но глаза Хенджина настолько помутнели от одного поцелуя, что он, кажется, даже и не заметил осечки. — Член как новенький. Работает как часы. Как тачка, только сошедшая с конвейера. Как…
— Я понял, — прерывает словесный поток старший. — И я поздравляю тебя. Так ты… с тех пор как мы… — Хенджин вдруг неуверенно почесывает макушку. — Ты…
Но Хан понимает его с полуслова.
— Ты шутишь что ли! Конечно да! — вскрикивает он. Он… покажет! Докажет! — Вот, секундочку… Я же собирался прямо сегодня. У меня и в заднице пробка. Ты даже можешь открыть меня в честь нашего воссоединения, как бутылочку шампанского, — играет бровями Хан, и, наверное, если они собираются часто «сближаться», стоит завести счетчик закатившихся глаз имени Хван Хенджина. — Смотри!
Из темных недр банного шкафчика Хан Джисон выуживает свой ярко-розовый монстроподобный предмет для гордости. Здоровенный двусторонний вибратор (целых два дилдо по цене одного!) с пятью режимами для самых искушенных пользователей своего анального отверстия… Хан ухватил его на распродаже, но такой конский размер и стоил конских денег, зато был прочный и гибкий — Ханни его даже сворачивал и клал под шею после тяжелого расписания. Его задница не всегда была готова к приключениям, а вот шее часто требовался массаж.
Кстати, Хан уже говорил, что он охуенного розового цвета?
— Боже, Ханни-я, — озадаченно бормочет Хенджин, но протягивает руку. В его ладони игрушка смотрится уже не такой толстой, но, судя по лицу Джинни, он все равно был впечатлен. Повод для гордости сомнительный, но психиатр советовал Хару радоваться даже мелочам.
Хотя мелочью назвать это воплощение секс-дизайнерской мысли трудно.
— Как… Как ты нашел это..?
— Палочка сама выбирает волшебника, мистер Поттер, — губы Хана, все ещё показывающие от поцелуя, складываются в самодовольную ухмылку.
Хенджин не спеша, будто у них нет двух стояков, требующих незамедлительного внимания, осматривает шедевр. Внезапно на его лице пролегает тень:
— Ты используешь его… в одиночку?
— Да. Поверь, в отличие от некоторых, очередь в мою постель не стоит, — Хан тем временем снимет худи. Хван слишком уж загипнотизирован его резиновой малышкой, и они такими темпами до следующего камбека не потрахаются.
— Может, просто стоит чаще убираться в комнате.
— Не хочу искушать судьбу. У меня нет сил отбиваться от тысяч женихов и невест, которых сдерживает лишь бардак в моей комнате. Это как оберег, знаешь ли, — Хан пожимает плечами и не может сдержать нахальной улыбки — Хван поднял глаза на него и вдруг завис, глядя на его грудные мышцы.
Хенджин всегда был по сиськам. А если Хана и можно было бы описать парой слов, то это были бы как раз «еда», «депрессия» и «классные сиськи мужские грудные мышцы».
— Ну как видишь… — Хан готов под присягой нагло врать, говоря, что вовсе он не изгибается перед Хенджином как кошка в течке. — Эта штучка для двоих. Если хочешь, можем разделить тяжкое бремя вибраций в анальном отверстии напополам. Создадим, так сказать, юнит. Аналрача звучит неплохо.
— И вправду для двоих. Как будто мы собираемся играть в пеперо-поцелуи.
— Пеперо? — моргает Хан.
— Похоже на здоровенный клубничный пеперо, тебе так не кажется?
Они оба прыскают от смеха.
Каждый секс в нашем заведении начинается одинаково. Сравнивать секс-игрушки с вкусняшками — это уже традиция. Хан бы сказал — ритуал.
— Только поцеловаться с таким пеперо есть шанс исключительно у наших задниц.
— Если есть шанс, его нужно использовать, разве нет? — и черт, снова эти дьявольские глаза Хван Хенджина, которые снимают последние кусочки ткани с тела Хана. Нет, правда, у Ханни осталась бы хотя бы капелька гордости, если бы не проникновенный взгляд человека напротив.
И как приятно осознавать, что Хвана уже не так интересовал возможный бардак в комнате, когда перед глазами маячила задница Джисона. Его брендовые домашние шмотки валяются кучей на кафельном полу ванной, позабытые, пока они оба пытаются умоститься под горячими струями воды в крохотной душевой.
Горячая вода кажется даже немного прохладной, когда касается пылающей кожи Джисона.
Они оба забывают о том, что между телами может существовать хоть какое-то пространство, как и между их губами. Они целуются, сталкиваясь языками и обмениваясь дыханием, пока вода пропитывает каждый волосок на их головах и струится по плечам и спинам, обрушиваясь вниз. Хану кажется, что он и сам может уйти в водосток вслед за водой, растаяв под горячими властными ладонями Хенджина на своей талии.
Джинни так вкусно стискивает его бока каждый раз, когда Джисон скользит языком между приоткрытых губ.
Никакой одежды, никаких преград. Только клубничная сладость долгожданного воссоединения.
Поп! — Хенджин вытаскивает силиконовую пробку из ануса Джисона с мягким смешным звуком. Щеки Ханни румянятся сумасшедшими темпами, пока Джинни с напором сжимает его задницу, сминая ягодицы, словно тесто, заготовленное пекарем для булок.
Хан перехватывает руку, направляя туда, где дырка все ещё пульсирует, опустев без пробки. Та теперь, забытая всеми, грустно валяется на полу душевой.
Джисон настойчивее подталкивает чужие пальцы к своему проходу и едва не мяучет от облегчения, когда хенджиновы подушечки скользят по кольцу мышц.
— Твои губы складываются в идеальную о, когда я трогаю тебя там, Джисон-и, — дразнит его Хенджин. — Такой милашка.
— Хн-н-н, — нетерпеливо хнычет Джисон, разводя ягодицы в стороны. Он правда не понимает, как Хенджин сохраняет способность говорить стройными предложениями.
— Бедняжка, так хочется почувствовать себя наполненным, да, малыш?
Джисон кивает, тычась лицом в грудь перед собой. От избытка чувств он цепляется зубами, прикусывая кожу под ключицами Хвана. Тот шипит, но терпит, с насмешкой перетаскивая руку Джисона на свою задницу.
Крепкая. Эти танцоры просто созданы для того, чтобы отравлять существование Джисона своими идеально сформированными ягодичными мышцами.
— Подготовь меня. Мы так справимся быстрее.
— Командная работа, ура! — отзывается Ханни, скользя пальцами по проселине самого Хван Хенджина. Он чувствует себя особенным, мать его, избранным, когда находит его нерастянутый вход. — С-смазка?
Он представлял этот момент за последние недели столько раз, что это должно быть ниже человеческого достоинства. Но даже мысленно нафантазировав Хенджина во всех позах, Хан не готов к тому, что Джинни наберет смазки в его проходе и смажет собственный зад.
— Блять, — Хан едва успевает перехватить член у основания, чтобы не кончить преждевременно. Он грустно и болезненно пульсирует в крепкой хватке, пока Хан мысленно извиняется перед своим дружком за предательство.
Но как он может не реагировать так бурно, когда Ханни сам, этими вот руками, смазывал себя пару часов назад, методично растягивая задницу, хлюпая этой самой смазкой. А теперь она обволакивает тесные стеночки Хенджина.
В голове Хана словно неисправный стробоскоп, и его слепит бешеной чередой вспыхивающих мыслей. Все его существо реагирует на Хенджина, как на запрещенные вещества.
— Oh, baby, — выдыхает Хан, и Хенджин даже не смеется над его внезапным английским, потому что два пальца Хана наконец ныряют в узкий проход. Это моя смазка, он взял её от меня, пульсирует в висках. Ханни уже знает, что у него новая фиксация. Хенджин будет его новым любимым хобби.
Растягивать чужую задницу, пока чьи-то пальцы растягивают твою — это какой-то современный перфоманс, сюрреализм в чистом виде. В этом виде искусства Хан ощущает себя новым многообещающим экспертом.
И их члены так сладко трутся друг о друга. Так томительно. Головки соприкасаются, смешивая предэякулят, и вся эта пошлятина кажется Хану до одури романтичной.
Делиться микрофлорой — вот что такое настоящая, неподдельная любовь.
Вздохи-полустоны, срываясь с одних губ, ныряют в чужое горло. Они ловят ртами каждый звук друг друга, не позволяя ни одному ускользнуть за пределы душевой.
Хенджин подтягивает ногу Джисона выше, укладывая себе на бедро. Ханни вздыхает, запрокидывавший голову назад и подставляя горящее лицо струям воды. Губы тепло пульсируют от поцелуев — он не будет удивлен, если Хенджин истерзал их до крови.
— С такой готовностью раскрываешься для меня, — бормочет Хван, щедро рассыпая легкие поцелуи по горлу Джисона. Ханни все ещё разрабатывает Хенджина двумя пальцами, но тот уже проскальзывает в отверстие Джисона тремя. Дыхание перехватывает.
Кольцо мышц начинает приятно жечь от чувства растяжения. Даже после месяца регулярных игр со своей задницей Хан все ещё покрывался мурашками от этого ощущения.
И насколько же хорошо было заниматься этим с кем-то. А именно с Хенджином, который шепчет всякую нежную бессмыслицу в его кожу, проворачивая умелые пальцы внутри Хана. Ханни уже не уверен, что он может нормально растянуть своего друга — его руки-ноги дрожат, как желе, и он просто неподвижно держит пальцы в горячих стеночках хенджиновой задницы.
На самом деле, отчасти, Хан даже немного благодарен вселенной за то, что держала их с Джинни порознь весь этот месяц. Все последние недели шли в комплекте с плотным расписанием — им грозила только быстрая ни к чему не обязывающая дрочка. На контрасте с последними неделями они сейчас могли посвятить друг другу много времени — неспешно целоваться и ласкать друг друга, выуживать из своих тел удовольствие и кормиться сладкой вязкой атмосферой взаимного обожания.
Хенджин извлекает из него пальцы, и их взгляды сталкиваются, как кометы. Шлейф падающей звезды накрывает Ханни чувством любви и заботы. Здесь, в тесной душевой, напротив Джинни, он чувствует себя безопаснее, чем где бы то ни было.
— Такой красивый, — произносит Хенджин без единого звука, одними губами, и Хан содрогается в его руках. — Давай попробуем. Хочу увидеть, как ты будешь разваливаться на части от удовольствия.
— На себя посмотри. Ты будешь точно такой же.
Пальцы Хана выскальзывают из влажного тепла Хенджина. Тот выглядывает из душевой, тянется к полке и возвращается уже с вибратором, блестящим от смазки. Хан смазал его перед тем, как они забрались в душ. М — многозадачность. П — подготовка.
Хан возвращает ногу на талию Хенджина — ей там самое место. Толстая головка вибратора упирается в растянутый анус. С тех пор, как Хенджини извлек пальцы, он даже не может сжаться обратно, ожидая, когда его наполнят снова.
Хенджин смотрит глаза в глаза, пока игрушка медленно, сантиметр за сантиметром начинает погружаться внутрь, раздвигая трепещущие стенки прохода. Хану стремно вот так, в этот момент, безотрывно смотреть кому-то в глаза, снизу вверх, но Хенджин словно загипнотизировал его взглядом. С этим удавом невозможно прервать зрительный контакт.
Веки Ханни опускаются, прикрывая глаза, он выдыхает мягкие слезливые стоны, пока игрушка погружается глубже и глубже, проходясь по простате. Наедине с собой Хан не вставлял её еще так глубоко — сейчас ему кажется, что она уже в его животе и скоро достигнет горла.
— Как ощущается? Хорошо? — в глубине глаз Хенджина рассыпаются шаловливые искры. Он и сам прекрасно считывает по лицу Ханни, насколько ему хорошо.
— Как… ах!… Как обычно, — дергается Хан. — Все клубнично.
Хенджин фыркает от смеха и останавливается. Наконец-то. Хан уже трясется всем телом — глубоко, о-очень глубоко внутри. Все его внутренние органы словно сместились, раздвинулись, чтобы освободить место под ярко-розовый резиновый член.
— Моя очередь, — подмигивает Хенджин, разворачиваясь спиной к Хану. Взгляд сразу же падает на его сочную круглую задницу, но у Ханни едва есть силы, чтобы стоять на ногах.
Он даже боится пошевелиться — член внутри сразу же сдвинется, и его пронзит такой волной удовольствия, что он может потерять сознание.
Хенджин все ещё держит второй конец вибратора в руках. Он отводит бедра назад, прогибаясь в пояснице; длина игрушки проходит между ног Хана, прижимаясь снизу к яичкам, и тянется вперед, приставленная к отверстию Хенджина.
Открыв рот от удивления, Ханни смотрит, как второй конец начинает пропадать между чужих ягодиц. Хван стонет, проталкивая головку внутрь и подаваясь тазом ей навстречу.
— Придержи, чаги.
Скользкими мокрыми пальцами Хан хватается за игрушку, как за спасительную соломинку, придерживая дилдо для своего друга. Освободившаяся ладонь Хвана ударяет по кафелю, он упирается в стену обеими руками, двигаясь назад, навстречу члену, пока его задница не соприкасается с кулаком Хана.
— Fuck, — выдыхает Хенджин, запрокидывая голову назад; вода с черных прядей капает вдоль позвоночника, скатываясь в ямки на пояснице.
Эротика в чистом виде.
Хан скользит пальцами по ребристой поверхности игрушки. Оба ее конца внутри них, и остался завершающий аккорд.
Маленькая кнопочка включения, а сколько власти. Они оба громко вскрикивают, когда первые вибрации прошибают игрушку. Они проникают в самую глубину тела Хана, поджигает все нервные окончания до единого, и он стонет и стонет, вставая на носочки, словно может уйти от этого всеохватывающего удовольствия. Из-за воды, струящейся по лицу, он не сразу замечает, что плачет.
Хенджин ничуть не лучше: его бьет крупной дрожью, мурашки по всему телу. Он прогибается в спине почти до предела человеческих возможностей и ударяет ладонями по кафельной стенке снова.
— Х-хенджини, — зовет его Хан жалобно и жалко, но его друг сам может ответить лишь нечленораздельными стонами. Вибрации автоматически сменяются с режима на режим, и все, что они могут сделать, — лишь принимать удовольствие, порцию за порцией. — Хенджин-и, я… я больше не могу! — Хану правда кажется, что еще секунда, и он взорвется. Поэтому он отпускает себя, и в следующую секунду его бедный член выплескивает белые нити спермы на спину Джинни.
Вибратор продолжает бить по чрезмерно чувствительным точкам в теле Ханни, и удовольствие уже начинает перетекать в боль. Хан соскальзывает с конца вибратора и продолжает поддерживать его рукой, глядя, сходит с ума Хенджини.
Но его напарнику по преступлениям тоже не требуется много времени.
Одна минута — и его сперма расчерчивает белым стенку душевой.
— Ну и как тебе клубничный пеперо? — хрипло со смешком спрашивает Хан, глядя, как Хенджини без сил сползает по стеночке на пол. Вода хлещет на них сверху, как тропический ливень.
— Мой любимый вк-вкус, — заплетающимся языком отвечает Хенджин, и Ханни пробивает на смех.
Он действительно счастлив.
***
Тепло. Уютно. Очень сладко.
Хан бережно завернут в одеяло и лежит в чистой постели Хенджина, пахнущей кондиционером для белья. Аромат чистоты и нового начала.
Хан скучал по комнате Хенджина и его мягкой кровати. Единственное, чего тут не хватало, — плюшевых игрушек из спальни Хана, но Хенджин, закатив глаза, притащил и их. Мистер Пупочек сидит теперь у стенки, сверля их пуговичными глазами и осуждая за калорийный перекус посреди ночи.
Хенджин одной рукой запускает на ноутбуке дораму, а второй помешивает острый рамен, залитый кипятком в пластиковой тарелке. Пахнет специями и лапшой… и шоколадным печеньем. Клубничного пеперо не нашлось, но пачка шоколадных завалялась в одном из шкафов с запасами, и теперь Хан поставил себе цель ликвидировать ее за ближайшие несколько минут.
— Ты знаешь… я тут подумал, — нарушает тишину Ханни, и Хенджин мычит в ответ. Он выглядит невероятно мужественным сейчас, с раменом в одной руке и ноутбуком в другой, в белой майке и семейниках на голое тело. Они почти как женатая парочка.
— О нет, только не это, — бормочет Хенджин, все еще погруженный в поиски дорамы, названия которой он в упор не помнил, но которую ему очень советовал друг-актер.
— Знаешь почему нам с тобой так хорошо в сексе, м?
— И почему же?
— ДЖИ-сон и Хен-ДЖИ-н. Точка Джи. Смекаешь? — играет бровями Хан, хихикая над абсолютно каменным лицом Хенджина. — Мы с тобой Джиспотрача.
— Блять, да за что мне все это.
Хан заливается смехом. И даже система «один-два-три-четыре-пять» не помогает ему успокоиться.