Chapter Text
В мысе Доброй Надежды было мало добра и ещё меньше надежды. Бартоломео Диаш назвал его мысом Бурь. Как многие другие искатели удачи, он отплыл от берегов родной Португалии по поручению короля, чтобы обогнуть Африку и открыть морской путь в Индию. В январе тысяча четыреста восемьдесят восьмого года начались бури. Моряки неделями блуждали в пенящихся волнах, пока наконец не высадились на берег. Там их встретило племя готтентотов. Завязалась кровавая схватка, Диаш лично убил одного из туземцев, но это не спасло положения. Моряки вернулись на судно и отплыли в море. Команда угрожала Диашу бунтом и наотрез отказывалась идти на восток. Весной Диаш высадился на заветный берег, нарёк его мысом Бурь и отправился домой к королю, чтобы принести весть об открытом пути и передать эстафету Васко да Гама.
Королю не понравилось мрачное название. Он повелел называть это место мысом Доброй Надежды, полагая, что это воодушевит его подданных. Но мыс оставался зловещим, как его ни назови. Три века спустя в этом месте родилась легенда о Летучем Голландце. Голландский корабль попал в шторм при попытке обогнуть мыс. Суеверный штурман предложил переждать непогоду в бухте, но капитан застрелил его и поклялся, что никто не сойдёт на берег до тех пор, пока судно не обойдёт мыс, даже если придётся плыть до второго пришествия. По легенде, тотчас же небеса разверзлись, и раздался глас Бога: «Да будет так». С тех пор корабль бороздит моря, неуязвимый, неутомимый, обречённый на вечное скитание, и встреча с ним —это проклятье.
Так, по крайней мере, говорилось в брошюре «ЮАР для путешественников», которую Тони подхватил со стойки на заправке, пока Стив Роджерс расплачивался за бензин.
Тони сидел на заднем сиденье. Дочитав историю до конца, он подумал о том, что мистическая байка родилась из тривиальных причин. Не нужно быть гением, чтобы заметить: в этом месте береговая линия поворачивает на восток, сталкивая Индийский океан с Атлантическим. Место встречи всё равно что поле боя. Индийский океан страстный, горячий и легкомысленный, Атлантический — ледяной и жгучий. Температура воды на западном побережье на несколько градусов выше, чем на восточном, потому что запад омывают течения из Антарктики. Из-за разницы температур в нижних слоях атмосферы возникают причудливые оптические искажения вроде фата-морганы. Тут поневоле увидишь и проклятый корабль, и бога, и дьявола, и всё, что только может предложить воспалённое воображение суеверного моряка.
В таких местах, как это, легко обманывать себя, прикрываясь легендами. Думаешь: ну, раз уж мы в дерьме, наверное, это неспроста. Человек так устроен — старается во всём видеть смысл. Там, где смысл неочевиден из-за нехватки знаний, ум обращается к сакральному и мистическому.
Оторвав взгляд от листовки, Тони посмотрел на Барнса. Барнс сидел впереди, на пассажирском месте. Его взгляд прикипел к Роджерсу, который стоял у кассы и разглядывал плакат с расписанием.
Когда ночью Тони зашёл в комнату, Барнс лежал на краю кровати и делал вид, что спит. Тони разделся до трусов, лёг рядом и уставился в тёмный потолок. Выждав пару минут, Барнс спросил:
— Теперь легче?
В его голосе не было обвинительных ноток. Тони не замечал, как сильно напряжён. Только теперь стало ясно, что он ждал реакции Барнса, как божьего благословения.
— Нет, — сказал Тони. — Или да. Я ещё не понял.
— Поедешь утром домой?
Ехать, не ехать? Если оставаться, то зачем?
— Поеду. Это ничего не меняет.
Барнс промолчал. Ночь была тёмная и ясная. Барнс не задёрнул шторы, и со своего места Тони сквозь окно видел звёзды в высоком холодном небе. Казалось, кто-то покрыл серебрянкой бусины и приклеил их на синий небесный купол. Это наводило мысли о птичьей клетке, накрытой тёмной шторой.
Хотелось провести так целую вечность — просто быть рядом, молчать и ни о чём не волноваться. Тони уже начал проваливаться в сон, когда Барнс вдруг сказал:
— Спасибо за эти три дня. Без тебя ничего бы не было.
— Да брось, — сонно ответил Тони. — От меня одни проблемы.
Кровать скрипнула. Барнс перевернулся на другой бок лицом к Тони, улыбнулся в темноте и закрыл глаза.
Утром Тони положил на комод треники и футболку и переоделся в свой костюм. Завтракали порознь. Тони хотел смыться по-тихому, но Роджерс заметил его перебежки из ванной в комнату, поймал по пути и предложил отвезти на паромную пристань. Паром ходил до Кейптауна, а кейптаунский аэропорт обслуживал ежедневные рейсы в Нью-Йорк.
Тони не придумал, как отказаться, поэтому пришлось согласиться. Барнс увязался за компанию. В дороге они молчали, испытывая одно на троих щемящее чувство без названия. Тони хотел, чтобы молчаливая пытка прекратилась, и в то же время понимал, что будет скучать по этому.
Но ничего, ему не привыкать.
Наконец с заправкой и оплатой было покончено. Роджерс вернулся к машине, сел за руль и сказал:
— Ехать ещё минут двадцать. Успеем на паром в полдень.
— Хорошо, — сказал Тони, хотя ничего хорошего в этом не было.
Машина тронулась. Желтовато-красная пыль поднималась с шоссе. В тени у неё был багровый оттенок, и из-за этого казалось, что мир вокруг кровоточит. Дорога шла по изгибам холмов, заросших буйной зеленью; за очередным поворотом открылся вид на береговую линию, вздыбленную скалами, и искрящийся сине-зелёный океан. Скоро дорога спустилась вниз с холма, и открылся вид на пристань. В этом месте скалы расступались, образуя небольшую бухту. На пристани толпились туристы, обвешанные сумками и фотоаппаратами.
Подъехав к пристани, Роджерс заглушил двигатель. Они вышли из машины и встали в очередь к кассам, держась близко, но стараясь не прикасаться друг к другу, как будто могли обжечься.
В толпе Тони чувствовал себя неуютно. Так повелось с раннего детства. Он ещё помнил, как выходил с родителями из дома, и вокруг смыкалось кольцо журналистов. Совершенно выветрилось из памяти, зачем эти люди к ним приставали, чего они пытались добиться и о чём спрашивали, зато до сих пор было живо ощущение беспомощности и нарастающего страха, зацикленное на повторе, как пластинка в сломанном проигрывателе. Каждый чужак норовил сунуть микрофон под нос Тони и щёлкнуть камерой. Мама крепко держала Тони за руку, но мокрая ладонь выскальзывала, и больше всего на свете он боялся, что родители исчезнут, оставив его с щёлкающими, клацающими чужаками, от которых не стоило ждать ничего хорошего.
Если посмотреть правде в глаза, так оно и вышло. Страхи исполнялись, а мечты — нет. Зёрнышко страха пустило корни, проросло вглубь и вширь, дало всходы и спустя тридцать пять лет выросло в пышный плодоносящий куст. Страх множился, вырастая сам из себя. Его поливали, за ним ухаживали. В хороший сезон он плодился так, что начинались панические атаки. Много лет Тони Старк прожил в безуспешных попытках скрыть страх от себя и окружающих. Он боялся наглых и сам вёл себя, как наглец; боялся смерти и прикидывался бессмертным.
Чего он только не боялся: любви, одиночества, силы и бессилия, зрелости и инфантильности, свободы и заточения. В конечном счёте он перестал понимать, кого именно боится — чужаков или себя. Все ужасы мира сплелись в неразборчивый и тошнотворный комок.
Тони знал одно: он чертовски устал бояться и впервые за долгие годы не хотел ничего из себя строить. Может, это была заслуга Роджерса. Может, Барнса или заковианского соглашения. Тони пообещал себе, что разберётся, когда придёт время. Сейчас его больше волновало состояние Роджерса, чем собственные проблемы.
Роджерс стоял по правую руку от Тони, озираясь. Он выглядел невыспавшимся — наверное, вчера не принял снотворное. Ночью Тони слышал, как в соседней комнате скрипит кровать.
— Стив, — сказал Барнс, нарушив долгое молчание. — Если хочешь, посиди в машине.
— Я в порядке, — сказал Роджерс, осёкся и вдруг скомандовал: — Ложись!
Барнс мгновенно повиновался. Тони замешкался, и толчок в плечо застал его врасплох. Тони повалился спиной вперёд, едва успев сгруппироваться. Тут же на него обрушился Роджерс и прибил своим телом к земле. От веса Роджерса сдавило грудную клетку; зажмурившись и задержав дыхание, Тони ждал взрывной волны или выстрелов.
Всё ждал, ждал и ждал...
Выстрелов не было.
Он открыл глаза. Толпа расступилась, образовав круг. Все смотрели на них. Одни зрители мотали головой в поисках того, что могло вызвать панику, другие неодобрительно перешёптывались.
— Роджерс, что ты увидел?
— Не двигайся и опусти голову вниз, тут кто-то с автоматом.
Одна женщина отчётливо сказала: «Да они пьяные». Тони вытянул шею, разглядывая толпу снизу вверх. Никаких автоматов он не видел. Барнс уже вставал на ноги, но Роджерс не расслаблялся. Его частое горячее дыхание опаляло щёку Тони.
— Голову ниже! Бак, вернись на место!
— Стиви, вставай, — мягко сказал Барнс.
— Я видел Калаш.
— Знаю. Всё равно вставай. Он ничего тебе не сделает.
— Жить надоело? На землю!
— Стиви, не дури.
Барнс чуть отклонился, и за его спиной Тони увидел мальчика с игрушечным автоматом в руках. Пацану было лет восемь. Он отчаянно веселился, улыбаясь во всю чумазую морду. Его отец стоял рядом и для виду бубнил что-то неодобрительное, но было заметно, что инцидент изрядно повеселил и его.
По толпе прокатились смешки. Роджерс оглянулся, заметил мальчика и привстал на четвереньки. Барнс подставил ему локоть.
— Не надо, — прохрипел Роджерс.
Тони поднялся и принялся с преувеличенным усердием отряхивать брюки. Он слышал, как слева переговариваются два потрёпанных мужика за пятьдесят — оба пузатые, низкорослые и заметно навеселе.
— Во даёт, — сказал один. — Такой конь — и прям как баба.
— Хилые все стали, — посетовал второй. — В наше-то время покрепче были. А при этих чихни — в штаны наделают.
— Заткнитесь оба, — сказал им Барнс.
Роджерс выпрямился. Он двигался медленно, как раненый великан.
— Ты б лучше за дружбаном смотрел, — отозвался первый. — Разве это дело — когда здоровый мужик ссытся из-за игрушки... Ух, бля, гляди-ка, Стэнли, принцесса-то штангу тягает. На Капитана Америка похож, а? Ещё бы яйца отрастить.
Глаза Роджерса остекленели. Отрешённый взгляд глядел не на обидчиков, а сквозь них. Тони инстинктивно загородил идиотов, а Барнс схватил Роджерса за плечо.
— Стиви, не надо... Хорош, они того не стоят.
Но Роджерс не собирался ни на кого кидаться. Тони не был уверен в том, слышал ли он вообще обвинения в свой адрес.
— Смотри на меня... Стиви. Никого не слушай.
Лицо Роджерса было совсем серым.
— Психи какие-то... — донеслось слева. Мужики попятились, растворяясь в толпе.
Тони поймал взгляд Барнса и кивнул на машину. Барнс потянул Роджерса к «Хайлюксу». Тони шёл впереди, по старой привычке протискиваясь сквозь толпу. Он сел за руль и дождался, когда Барнс запихнет Роджерса на заднее сиденье.
Двигатель взревел. Тони вырулил с пристани на дорогу, поднимая колёсами пыль. «Хайлюкс» понёсся по шоссе, набирая скорость; Тони не следил за стрелкой спидометра — слишком отвлекало громкое дыхание на заднем сиденье. Посматривая в зеркало заднего вида, он всё ждал, когда Роджерс успокоится, и думал: Стив, ради бога, не разрыдайся.
Что угодно, но только не это.
Тони не раз и не два видел мужчин, которые захлёбывались слезами от горя и от бессилия, от боли, от гнева и от тоски. Ребят из Ирака, превратившихся в сплошные оголённые нервы. Ветеранов Вьетнама, которые были героями под градом пуль, а на гражданке вздрагивали от каждого шороха.
Не превращайся в такого, заклинал Тони. Не становись ими, пожалуйста, Стив. Я перестану называть тебя Кэпом, я забуду, кто ты, я постараюсь быть нормальным и как-нибудь справлюсь с тем, через что мы прошли.
Попытайся и ты. Хотя бы попытайся.
Не сдавайся, ты мне нужен.
Последнюю фразу он произнёс вслух. Дыхание на заднем сиденье затихло. Когда они подъехали к дому, Тони бросил «Хайлюкс» у крыльца. Роджерс шёл к двери, ссутилившись, словно каждый шаг стоил ему неимоверных усилий. Он снова держался за бок. На крыльце Барнс вопросительно посмотрел на него, и Роджерс нехотя ответил:
— Думал, затянется к утру. Пока не затянулась.
Барнс отпер входную дверь.
— Схожу за бинтом. Он ещё остался?
— Бинты и спирт в ящике со столовыми приборами, — вспомнил Тони.
В коридоре Роджерс прислонился спиной к стене и съехал вниз, уткнувшись лбом в колени.
— Эй, — сказал Тони, плюнул на костюм и сел на грязный пол рядом с Роджерсом. — Раздевайся. Давай повязку поменяем... Давай-давай, не вредничай. Вот, молодец. Дай сюда куртку. Ничего, что я на пол бросил? Что это у тебя — кардиган? Тоже мне модник... Да не расстёгивай ты пуговицы, снимай прямо через голову... Ох, чёрт, повязка пропиталась. Ничего страшного, просто сукровица. Барнс, скотч там захвати!
Барнс вернулся из кухни с бинтами, спиртом, скотчем и свежим полотенцем. Полуголый, Роджерс вытянул ноги, позволив Барнсу заняться раной. Загнанный взгляд остановился на Тони.
— Ты останешься? — спросил он.
— Куда я денусь.
— А Нью-Йорк?
— Ну, без тебя он не загнулся. Проживёт недельку-другую и без меня.
Он ждал укоряющий взгляд, но Роджерс был сам не свой.
— У нас есть что-нибудь выпить?
У нас, мысленно повторил Тони.
— Виски ещё остался. Пойду принесу.
Заглянув на кухню, он вытащил виски из холодильника. Тело стало лёгким, как пух, голова не кружилась, кровь не стучала в висках. Душа расправилась, как парус под порывом ветра, разбухла в груди и подступила к горлу, обжигая Тони горячим, пульсирующим, зверским и неуместным счастьем.
— На, выпей, — сказал он, вернувшись в коридор, протянул бутылку Роджерсу и снова сел на пол. Всё вокруг мешалось: куртка, кардиган, подставка для зонтов, гвоздь, торчащий из половиц и оцарапавший руку.
Роджерс отхлебнул и запрокинул голову назад.
— Помнишь, — начал, — у Фила Коулсона были карточки... Ну, такие коллекционные карточки. Со мной.
— Помню.
— Фьюри бросил их на стол, когда Коулсон погиб.
— Знаю. Я там был.
— Они были все в крови. Я взял одну, чтобы посмотреть. Старая фотография, ещё со времён агитации. И она была в крови. Я был в крови....
Душа, сдавливающая горло, немного успокоилась, но горячее глупое счастье всё ещё было здесь.
— Помню, кто-то сказал мне... давно, ещё в войну... что солдату лучше не заводить жену или детей. Иначе он станет плохим солдатом. Когда кого-то любишь, уже не хочется умирать за родину. Вы меня понимаете?
— Да, — сказал Барнс.
— Я думал, так будет лучше. Если ни с кем не сближаться, держаться подальше, никого не любить по-настоящему... Любить только слова — типа родины, победы, свободы. Это же просто слова, так ведь? Их нельзя потрогать. На войне лучше любить что-то неощутимое, а то сойдёшь с ума. Я был уверен, что умру на войне, но война кончилась, а я почему-то остался. Я был жив, но уже не помнил, каково это — когда живёшь. Не знал, что делать. Столько лет прошло — а я так и не придумал, как с этим быть. Кажется, я отдал службе слишком много. И, наверное... мне нужна помощь.
Помолчав, он повторил уже твёрже:
— Мне нужна помощь.
Перевёл взгляд на Барнса. Барнс снял повязку, открыв на обозрение чистую влажную рану, неловко пожал плечами и пробормотал:
— Тогда надо звонить Соколу. Он же вроде вёл группы для военных.
— У меня нет его номера.
— Взломаем базу Пентагона? — предложил Тони. — У них точно есть.
— Что, прямо сейчас?
— Нет, конечно. Сначала закажем пиццу за ваш счёт.
Роджерс слабо усмехнулся и покачал головой.
Пока Барнс возился с повязкой, Тони вышел на крыльцо и обогнул дом. Ему хотелось подышать. Океан пенился, как и прежде. Волны всё так же бились о скалы, гора всё ещё была слева, и зелень на ней ничуть не изменилась. Менялись только люди.
Закрыв глаза, Тони глубоко вдохнул запах моря и постоял с минуту, слушая волны. Океан нашёптывал что-то своё, неразборчивое. Чего ты хочешь от жизни? — спросил себя Тони и сам ответил: чего-нибудь.
Пусть она продолжается. Пусть встаёт солнце, и волны бьются о берег, и ветер шелестит; пусть за ночью — даже очень тёмной ночью, — приходит утро, а за утром — день.
Впервые за долгие месяцы он вдруг понял, что всё ещё жив — жив после смертей, расколов, ссор, иссушающей пустоты в груди. Жив, и, стало быть, это не конец.
— Старк, — крикнул Барнс с крыльца. — Гавайскую или с моцареллой?
— С голубым сыром и маслинами!
— Ага, и золотом посыпать...
Дверь хлопнула. Тони сунул руки в карманы, круто развернулся и зашагал обратно к крыльцу.
fin.