Chapter Text
Предисловие
Если кто-то вам скажет, что дворецкий простая прислуга и всё за что он отвечает в особняке — винный погреб и буфетная, чистка столового серебра и фарфора, — не верьте.
В добропорядочном английском доме дворецкий — глава домашнего хозяйства. В его власти не только парадная часть дома. Он следит за подготовкой и проведением всех светских раутов и семейных торжеств, руководит мужской прислугой, управляет финансами, но, что более важно — прислуживает своему хозяину. При необходимости он умеет выполнить любую работу, чтобы даже в крайних обстоятельствах его хозяин не испытывал никаких неудобств.
Хороший дворецкий — лицо дома. Образец истинного британского достоинства и морали, хранитель всех его тайн. И нет ничего удивительного в том, что он часто становится свидетелем и участником самых невероятных событий.
Надо сказать, что ваш покорный слуга, Эдвин Джарвис, с юных лет прислуживал в доме знаменитой семьи Старков — Говарду, его жене Марии и их малолетнему сыну Энтони. Более воспитанной и просвещенной молодой пары я не встречал на своем веку.
Их замечательный сынишка пошел по стопам своего отца. Конечно, это прибавило хлопот, но я никогда бы не променял службу в этом доме ни на какую другую. И если бы не загадочная смерть Говарда и Марии, никогда бы не оставил его.
Энтони был передан на попечение некоего сэра Обадайи Стейна, и мне пришлось покинуть светлый и уютный дом Старков, в котором я провел много лет.
Если бы я знал, что наши пути еще пересекутся, что в один из дней я увижу повзрослевшего Энтони. Если бы кто-то мне сказал, что его жизненный путь будет непростым, рискованным и опасным, и он еще долго будет искать истину между добром и злом — я бы никогда не поверил.
Но судьба распоряжается сама, поэтому когда я обнаружил записи Энтони, они тут же были спрятаны на дне дорожного сундука. Однако, по прошествии некоторого времени, когда я уже потерял всякую надежду на то, что его мятущаяся душа, наконец, обретет покой, а сам Энтони найдет свою вторую половину — обстоятельства вынудили меня открыть и прочитать всё в них описанное.
Удивлению моему не было предела, потому что предания о «разделенных душах», которые казались мне глупыми фантазиями не испытавших любовного трепета девиц, обрели плоть и кровь.
А череда событий, ставших причиной душевных терзаний и морального выбора двух неординарных личностей, двух реальных людей, предназначенных друг другу самой судьбой и ею же разделенной — разворачивались перед моими глазами. И я мог только восхищаться их смелостью, выбором и умением оставаться собой в непростых обстоятельствах.
Вот тут, пожалуй, мне стоит остановиться и рассказать все по порядку, чтобы восстановить цепь событий, случайных и преднамеренных, невероятных и волнующих.
Должен предупредить, что рассказчик ваш, возможно, не всегда будет последователен, часто импульсивен и излишне эмоционален, но даю слово — правдив и честен.
ЧАСТЬ 1
Кто бы мог подумать, что у меня будет своя, полная тревог и приключений, захватывающая дух история. Непохожая ни на одну из тех, которые я слышал еще юношей, забившись в грязный угол таверны, куда сбегал от сальных взглядов и цепких пальцев хозяина корабельной верфи, дельца и пройдохи Обадайи Стейна.
Моя мать много лет прислуживала в его доме, пока не слегла и в одну ночь не отошла в мир иной. До этой поры я помогал ей, как мог, а после, не имея никаких средств к существованию, так и остался в доме в качестве прислуги.
Весь день я таскал корзины с продуктами от мясника и пекаря, дрова для камина и печи на кухне, воду для стирки, тяжелые бадьи с бельем, да еще успевал выполнять сотню мелких поручений.
В нескончаемой беготне между верфью и хозяйской конторой, ближе к ночи, руки дрожали, а ноги гудели от усталости, и я не мог дождаться той минуты, когда можно будет нырнуть в затхлую темноту таверны. Примоститься возле болтливого старика Криворукого Джима и, задыхаясь от восторга, слушать бесконечные рассказы о морских просторах, тугих парусах и шквалистом ветре.
О лихих разбойниках, отчаянной смелости моряков, о кровавой резне и несметных сокровищах. О клятвах на крови и леденящих душу легендах затерянных островов, о бесконечных пирушках и Веселом Роджере и, конечно, о страстной любви между пиратом и восточной красавицей, захваченной в плен посреди жаркой битвы.
Надо ли говорить, что я любил море, и оно манило меня с малых лет. Я родился и вырос в той части города, которая всеми своими улочками и неказистыми домишками выходила к набережной с ее борделями и тавернами, винными погребами и коптильнями для мяса и рыбы. С пестрыми базарами, крикливыми торговками и жадными перекупщиками, которые появлялись на берегу всякий раз, как только в гавань приходило купеческое судно.
Каждую свободную минуту я торопился туда, где бурлила жизнь, и, если бы мог, рисовал все, что видел, но чернила и жалкие обрывки бумаги, на обороте которой я мог делать наброски, попадали в мои руки нечасто. Их можно было найти только в корзине хозяйского кабинета да у конторки писаря.
И я подолгу бродил вдоль берега, глазея на изящные обводы деревянной кормы, высокие мачты и корабельные снасти. Жадно всматривался в пышные громады парусов и носовые фигуры, мастерски вытесанные из цельного куска дерева, чтобы они накрепко засели в памяти, и я мог повторить их при первой же возможности.
Рыбацкие лодки, фрегаты и легкие парусники выходили как живые, а шквалистые ветра, рев океана и крики чаек непрестанно звучали в моей голове. Я мечтал, что однажды уплыву под парусом, подгоняемый попутным ветром, и мир с его тяготами и бедами переставал существовать вокруг.
Это случилось в один из таких дней.
Как обычно, я грезил о своей мечте, позабыв обо всем на свете. Я видел как соленые брызги летят мне в лицо, а порывистый ветер треплет полы рубахи, чувствовал тяжесть штурвала, отполированного грубой матросской рукой, и не заметил, как был схвачен хозяином за ворот рубахи и выброшен во двор, а мои рисунки — в огонь камина.
Жгучая обида подкатила к горлу, и я дал волю слезам. Я не чувствовал, как саднили ладони, как ныло ободранное в кровь колено — перед глазами стоял огонь, пожирающий мои корабли. В такие минуты мне хотелось шагнуть за порог ненавистного дома и отправиться куда глаза глядят, или, опрокинув в себя для храбрости кружку эля, отдаться в руки вербовщика Королевского флота.
— Эй! Хватит слезы лить! — кто-то окликнул меня совсем тихо и тронул за плечо. — Давай руку.
За спиной стоял красивый темноволосый юноша, и его глаза были полны сожаления.
Этот парень появился в доме Обадайи недавно. Выходец из семьи благородных родителей, он так же, как и я, был круглым сиротой. Только в отличие от меня, хозяин воспитывал и растил его как собственного сына: одевал и обувал, кормил и даже исправно платил за обучение, хоть и грязно ругался всякий раз, когда подсчитывал расходы.
Поговаривали, что он мог унаследовать немалое состояние Обадайи, которое буквально в один день многократно умножилось загадочным образом.
— Вот еще! — я сбросил его руку со своего плеча. — Не хватало только, чтобы меня жалел хозяйский выкормыш!
— Очень надо, жалеть такого дылду.
— Кто дылда? — Я встал и отряхнул штаны от песка. — За такие слова можно и схлопотать.
— А ты и драться умеешь? — Парень смотрел на меня насмешливо, но во всем его облике не было ни капли того, что отличает всех состоятельных сынков. Просто человеческое участие, да еще чуть-чуть любопытства.
— Никогда не бегаю от тех, кто сильнее.
— Чего так?
— Один раз побежишь – и будешь бегать всю жизнь.
— А чего тогда ревел?
— Я не ревел. — Я помрачнел и насупился. — Соринка в глаз попала.
— Соринка? — Хитрые черти заплясали в его глазах. — Это ерунда, глаз не задница — проморгает, точно тебе говорю.
Мы оба прыснули и уже через минуту держались за животы, покатываясь со смеху. Но долго сидеть без дела мне не пришлось. Грозный окрик Обадайи вернул меня на место, а еще через минуту я несся на рынок за рыбой и зеленью.
С этой минуты не было дня, чтобы мы не виделись. Мой новый приятель оказался начитанным, и его знания во многих областях поражали мое воображение. Он часами пропадал на чердаке с книгами, а как только выдавалась свободная минута, тащил меня в свою мастерскую.
В дальнем углу захламленного чердака был расчищен угол для стола, а вдоль стены приколочены длинные полки. На них Энтони — так звали моего нового друга — хранил всякую всячину. Особой гордостью Энтони были стеклянные колбы с отбитым горлом, которые он выторговал у местного аптекаря. А еще верстак и самодельные инструменты. Необычно легкие и аккуратные, они здорово смотрелись в его крепкой руке.
Мне очень хотелось нарисовать его за работой. Я вытащил из-за пазухи обрывок старого чертежа, найденного в большой мусорной корзине, кусочек угля и вскоре профиль Энтони, склоненный над небольшой наковальней, украшал стену.
Он поднял голову и уставился на мой нехитрый рисунок.
— Здорово! — Энтони улыбнулся, и взгляд его потеплел. — Только имени художника не хватает.
— Да какое-там, — засмущался я и опустил глаза.
— Нет, правда, — Энтони обхватил меня за плечи, — художники всегда так делают.
Такое знакомое, давно позабытое чувство охватило меня. Тепло и внимание, которыми Энтони так щедро делился со мной, пробуждали странные ощущения. Так обнимала меня в детстве только мать, и сейчас этот необыкновенный мальчишка был таким же близким и родным. Иногда мне казалось, я могу читать его мысли и знаю о нем гораздо больше, чем он рассказывает, но я не решался об этом говорить.
Вот и сейчас, испытывая неловкость, я хотел объяснить ему, что не нуждаюсь в такой заботе, и обернулся, чтобы сказать это, но слова замерли на устах. Мой взгляд упал на шею Энтони. Синие пятна поверх пожелтевших следов чужих пальцев не оставляли сомнений в природе своего происхождения.
Его грустные глаза, отсутствие по нескольку дней, когда я ждал и не мог дождаться его у порога, задушенные всхлипы за закрытой дверью — все вместе вдруг собралось в страшную и ужасающую в своей действительности картину.
Я протянул руку и дотронулся до свежего синяка на шее:
— Что это?
— Незачем тебе знать. — Глаза Энтони потемнели, а улыбка пропала с лица. И я не посмел больше расспрашивать.
Подтверждение моих догадок не заставило себя долго ждать.
В тот день хозяин снова застал меня за рисованием, за что я получил звонкую оплеуху и приказание скоблить пол в коридоре и на лестнице, а после нестись на другой конец города со срочным поручением.
Вернулся я за полночь: большая керосиновая лампа уже была зажжена над входом, а взмыленная лошадь, запряженная в повозку, стояла у самого крыльца. Напрасно я думал, что хозяин не станет больше бранить меня – стоило мне переступить порог дома, как он потребовал, чтобы я пришел в его кабинет.
Обадайя был изрядно пьян, но твердо стоял на ногах.
— А ну-ка, подойди ближе! — рукоятью короткой плети Обадайя заставил меня вскинуть голову. — Значит, хочешь марать бумагу?
Он наклонился ко мне совсем близко и властно, до боли сжал подбородок, требуя немедленного ответа. И я кивнул, с трудом сдерживая нервную дрожь, которая охватила все тело.
— Ну, так заработай это, тощий гаденыш!
Обадайя одним движением дернул завязки на широких штанах и вытащил наружу багровый член. Пихнул меня к столу, навалился грузной тушей, пропахшей потом и еще бог знает чем, и надавил локтем на горло.
Ужас сковал меня, я хотел закричать и не смог. Я задыхался, молотил руками по жирным бокам, брыкался, но одолеть распаленного борова был не в силах.
— Немного удовольствия для папаши Стейна. Поработай-ка языком, детка!
У меня темнело в глазах, я задыхался, но Обадайя, наконец, ослабил давление и схватил меня за волосы, принуждая встать на колени.
— Держи рот открытым и не вздумай сжать зубы, иначе пожалеешь об этом!
Спасительный воздух обжег легкие, и я закашлялся, но Обадайя, не давая опомниться, надавил на челюсть и запихнул свой отвратительный член мне в рот. Дернул бедрами, проталкиваясь глубоко, и завыл, едва головка ткнулась в стенку гортани.
Я непрестанно сглатывал, чтобы хоть капля воздуха попала в легкие, не понимая, что тем самым только распаляю похоть своего хозяина.
— Тише, куколка, — Обадайя трясся от предвкушения, — тише, голубоглазая…
Боров скулил от удовольствия. Он двигался медленно, а потом все быстрее и глубже. Он стонал и выплевывал ругательства, вбиваясь в мою глотку до тех пор, пока все его тело не начало мелко потряхивать, как от судороги.
Я надеялся, что еще немного, и он оставит меня в покое, но Обадайя рывком вздернул меня вверх, содрал штаны и, подхватив под колени, завалил на спину. Не давая сомкнуть ног, ткнулся между ягодиц, но не смог преодолеть тугое кольцо мыщц. Тогда он поднес к глазам рукоять плети, хищно улыбнулся и, долго не раздумывая, вогнал ее между моих ног.
Невыносимая вспышка боли пронзила тело, и я закричал, впился ему в лицо, раздирая кожу ногтями. Если бы я мог потерять сознание, но я видел и чувствовал все так ясно, как никогда.
— Убери от него руки, мерзкое чудовище! — Чей-то гневный окрик, заставил его остановиться. Обадайя пьяно пошатнулся, выдернул рукоять и попятился назад.
Сквозь слезы я смотрел на своего спасителя и не верил собственным глазам. Энтони тяжело дышал и, стараясь не глядеть на меня, шел на Обадайю.
— Тронешь — убью! — В руках у него был нож. Он выбросил руку вперед, держа лезвие наготове.
— Ах, ты неблагодарный щенок! — Обадайя размахнулся и полоснул плетью. Выбил нож из рук и, зверея, двинулся на своего воспитанника. Хлесткие удары сыпались на него один за другим, заставляя уворачиваться и отступать. Обадайя рассек ему щеку, и кровь проступила крупными каплями.
Ужас, отчаяние, боль и ненависть сплелись в один тугой узел. Я схватил тяжелую чернильницу со стола и, не ведая, что творю, со всего маху двинул разъяренного борова по башке.
Обадайя пошатнулся и рухнул мне под ноги.
В наступившей тишине мы стояли друг против друга и не могли отвести глаз от лужи крови, которая медленно растекалась по полу.
Первым отмер Энтони.
— Уходи! — Он бросил на меня всего один взгляд и прикусил губу. — Совсем уходи!
Туман в голове мешали мне соображать, а страх — двигаться.
— Сейчас! — закричал он что было мочи. — Я сказал тебе — убирайся!
Не чуя под собой ног, я встал, кое-как натянул штаны и бросился бежать. И бежал до тех пор, пока впереди не показалась гавань и стоящие на рейде корабли. Я плохо помню, как бросился в воду и сколько проплыл, пока меня втащили на палубу. Помню только, как ткнулся горящим от лихорадки лбом в мокрую парусину и, наконец, потерял сознание.
Волею судьбы я попал на торговый корабль и был завербован в матросы. И, возможно, так и остался мальчиком на побегушках, юнгой парусного флота, если бы счастливый случай не изменил все в моей жизни.
За послушание и отличную службу я был отмечен сэром Филиппом Кларком Аддингтоном, и благодаря его поручительству и высокому званию был принят на обучение, после чего спустя некоторое время снова вернулся под его командование.
Мои юношеские мечты оживали с каждым днем, обретали реальные черты. Все то, о чем я грезил по ночам стало частью моей жизни, заполнило все мои мысли, спасая от теней прошлого.
Но не было такой минуты, чтобы в своих мыслях я не возвращался в тот день, вспоминая Энтони. Все эти годы я так и не смог его забыть, но не имел никакой возможности разузнать о нем хоть что-нибудь.
Лишь однажды по прибытии в порт я услышал новость об ужасном пожаре на верфи, но как ни старался, так и не смог ничего узнать ни об Энтони, ни о его попечителе, этом мерзавце Обадайе Стейне.