Work Text:
Рождество – это такое загадочное время года, когда… все сходят с ума. Нет, честно, у всех разом открывается водянка мозга, иначе не назовешь. В супермаркетах очереди удлиняются вчетверо. Покупают даже то, что пылилось на прилавках весь прошедший год – ерунду всякую. Даже открытки! Вот чего я никогда не понимал – на кой черт они вообще нужны, а? Хочешь что-то сказать – позвони и скажи, хочешь подарить − купи и вручи. А открытка – это что? Самая бесполезная вещь на свете. А Санта Клаус? Эти люди вообще знают, что Святой Николай – небесный покровитель сумасшедших? Или сумасшедшим покровительствует святой Святой Валентин?.. Хотя, пребывая среди всего этого красно-белого сияющего безумия, я уже почти не видел неувязки. Чокнутые, скупающие еду, общий объем холестерина в которой способен намертво забить даже самые чистые сосуды, определенно не ошиблись с небесным покровителем.
Ладно, я тоже был слегка не в себе, если разгуливал тут. Правда, в моей тележке разъезжал только набор холостяцкой еды, венцом которого являлись пакет замороженной картошки фри и упаковка пива. Ничего праздничного, ничего полезного. Нужно быть полным идиотом, чтобы сунуться в супермаркет в самый разгар сезона распродаж и общего помешательства за подобным джентльменским набором.
− И ты говоришь про холестерин? – Сольвейг с презрительным видом изучала картошку, очевидно, примеряясь, как бы выцепить ее из кучи будущих покупок, да так, чтобы я не заметил. − А ну пошел и купил овощи!
− Картофель – это овощ, − почему-то это прозвучало как оправдание, а должно было – как факт действительности. Ведь овощ же!
− Ага. Когда круглая и в кожуре. А это… Это… Нет, честно, я затрудняюсь сказать, что это и из чего оно сделано.
− Да не парься ты так. Ну, попробую и узнаю, что это, − в ответ на мою ободряющую улыбку Сольвейг закатила глаза.
− Ты не приспособлен к жизни. Вообще! Тебе скоро двадцать шесть, а ты не можешь себе элементарный обед приготовить… Почему Эрих не взял тебя с собой, кормить и воспитывать?
− И трахать, ага. А не взял потому, что сам никуда не собирался. Он поехал вместо какого-то старого хрена, который вдруг заболел.
− А, − Сольвейг взяла с полки литровую банку коктейльных вишен и с видом знатока взвесила ее в руке.
Для тех, кто не прислушивался к диалогу, мы наверняка выглядели, как молодая супружеская пара.
− Но он вернется на Рождество?
− Должен. У него билет на утро двадцать четвертого.
− Придете ко мне есть ужасную рождественскую кашу, которая повергает всех в шок?.. Я шучу. Шучу. Будет много алкоголя и вредных жирных закусок, на большее я не способна.
− Не знаю. Спрошу у него, когда позвонит.
− Как ему Барселона?
− Он нигде особенно не был. Говорит, всем участникам раздали расписание – какое-то совершенно дикое. Две секции могут заседать в одно и то же время, в разных местах. Вчера за ними не прислали автобус к гостинице, он вызвал такси, но что-то там неправильно объяснил и опоздал на дебаты. Ругался страшно, − я хмыкнул под конец, проглатывая смешок. Сольвейг смотрела на меня умиленно, как социальной нормой предписано смотреть на младенцев или ухоженных породистых щеночков, повязанных атласными лентами для пущего эффекта. Да, идиотское же у меня, должно быть, лицо.
− Сильно скучаешь по нему? – с пониманием спросила норвежка.
− Два дня прошло, − что, понятное дело, смехотворно мало для того, чтобы настоящий мужик начал распускать сопли и впадать в печаль. Но у меня уже начало тянуть под сердцем. Инерции хватило только на первые сутки.
− А если честно?
− Вчера от большой печали достал его ручную гантелю. Осилил два подхода по пятнадцать на каждую руку и сдох.
− Лучше б ты книги его достал, просветился. Слушай, так Эрих же летел на самолете? Неужели из самой Ферихеди (1)?
− Ну, так у нас же вроде в Барселону больше ниоткуда не летают… Или я чего-то не знаю? В общем, это была целая история. Самолет у него был в семь часов. Утра, конечно.
− Я помню, тебя не было на собрании. Неужели поехал с ним в Будапешт?
− Да нет же. В общем, самолет в семь утра, автобус до Будапешта – в полчетвертого, время – десять вечера, Эрих мечется по квартире, не может ничего найти. Бегает и орет, орет и бегает. Я, чтобы ему особенно не мешать, сел на диван, думаю – как соберется, я тоже соберусь и отвезу его на вокзал. Сел. Просидел полчаса. Эрих все еще метался. И я…
− Заснул?..
*** **** ***
− Я уезжаю, − отстранившись, почему-то шепотом сказал Эрих.
− Сейчас встану и отвезу тебя, − ответил я тихо, в тон ему, сиплым после сна голосом.
− Спи, − Эрих мягко погладил меня по груди к плечу. – Я сам доеду.
От возмущения я окончательно проснулся.
− То есть, я должен спать, когда ты поедешь на вокзал один?
Какую-то долю секунды Рихтер выглядел растерянным, а после неизбежно начал раздражаться:
− Я вызвал такси! – звучало это претенциозно, словно действительно должно было прояснить, с какой это стати мне следует бросить на произвол судьбы человека, с которым я год делю постель.
− Так отзови его. Я же сказал, что отвезу тебя.
− На тебе пижамные штаны, ты две минуты как продрал глаза. И будешь собираться целую вечность!
Вот так лодка идеалистических представлений о совместной жизни и встречается с рифами реальности.
− Не буду, − проворчал я из чистого упрямства и критически оглядел то, что уже было на мне надето, а именно вышеупомянутые фланелевые штаны в клетку и застиранную, некогда бывшую черной майку с эмблемой AC/DC.
− Да неужели! – притворно удивился Рихтер, в котором упрямства было не меньше моего, и поволок свою сумку, то есть, саквояж, в прихожую – просто так, дабы в очередной раз продемонстрировать, что он катастрофически опаздывает.
Времени еще, на самом деле, было навалом, и на автовокзал бы мы успели даже по пробкам и в объезд – хотя, как-никак, стояла ночь, дороги пустовали, и можно было со спокойной совестью ехать напрямую. Но Рихтер же…
Впрочем, Эрих уже выскочил из прихожей, растеряв изрядную часть уверенности в том, что прямо сейчас уедет в ночь на такси, и рявкнул:
− Зарядка! – после чего принялся судорожно рыться в недрах своего рабочего стола.
Я меланхолично пожал плечами, прихватил из спальни толстовку, натянул ее, набросил пуховик, надел ботинки, стоически игнорируя отсутствие носков, причесался растопыренными пальцами. Саквояж сиротливо стоял возле входной двери. Недолго думая, я подхватил его и взял зонт, смутно припомнив, что минувшим днем временами накрапывало. Эрих вернулся с потерянным кабелем, не нашел свою поклажу на прежнем месте, обвел прихожую безумным взглядом. Я покачал рукой с саквояжем.
− Пошли.
− И ты… эм… будешь вот так? – Рихтер многозначительно уставился на мои ноги. Немного более многозначительно, чем того требовали пижамные штаны.
− Так и буду, − заверил его я. – Пошли.
− Только не выходи из машины, чтобы меня проводить, − пробормотал Эрих будто бы недовольно, всячески пытаясь скрыть улыбку. Ну, хоть повеселил его напоследок, и то радует.
− Вот увидишь, все слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на то, кто во что одет. Даже если я сниму штаны, никто не заметит.
− Я замечу, − успокоил меня немец. – И, вероятно, доблестные стражи порядка тоже.
Под легкую тонизирующую перебранку мы погрузились в машину и отправились в путь. Как ни удивительно, по пути не спустило шину, не вывалились болты, крепящие колеса, мы ни в кого не врезались и никто не врезался в нас − словом, не произошло ничего из того, что предсказывал Рихтер. Мы подъехали к вокзалу на полчаса раньше положенного, остановились на практически пустой стоянке и продолжили сидеть в салоне. Снаружи начался то ли дождь, то ли снег: рыхлые хлопья падали на лобовое стекло, истаивая, а стеклоочистители размеренно убирали остававшиеся после них потеки. Сквозь эту сырую метель, подкрашенную желтым светом фонарей, можно было разглядеть пару фантасмагорических силуэтов, спешащих к зданию вокзала. В них с трудом угадывались парень с огромным чемоданом, в котором смог бы и сам уместиться при желании, и девушка с зонтом, постоянно задевавшая им макушку своего спутника. Мы все также сидели, не двигаясь, даже не отстегнув ремни безопасности, смотрели на удаляющиеся фигуры и молчали.
− Позвони, как долетишь, − я первым нарушил воцарившуюся тишину, ощутив вдруг необычайно остро, что время утекает, минута за минутой, и совсем скоро я буду тут, в этом автомобиле, совершенно один. Один поеду домой, один приму душ и лягу спать – один – в пустой, а оттого непомерно большой кровати. А потом наступит одинокое утро, за которым последует такой же одинокий вечер. От одиночества очень легко отвыкнуть, а когда это случается, оставаться наедине с самим собой становится невероятно сложно.
− Ты будешь на работе и не услышишь, − ответил Эрих и грустно улыбнулся.
− Все равно. Напиши смс. Пришли фотку испанского неба. Просто дай знать, что с тобой все в порядке.
− Я… что-нибудь придумаю.
− Можешь прислать фотку не испанского неба.
Рихтер усмехнулся, прикрыв глаза.
− Не стоило будить тебя. Оттого, что ты здесь, мне все сильнее хочется послать всех к черту и вернуться домой.
− Так поехали, − я хлопнул ладонями по рулю. – Я серьезно.
− Не могу, − Эрих покачал головой.
− Знаю, − я ухватился рукой за воротник его пальто, потянул его на себя. Рихтер послушно подался навстречу. Зашелестел и щелкнул натянувшийся ремень безопасности. – Твоя гребаная ответственность.
− Моя гребаная ответственность…− фраза стихла, истончилась под конец, превратилась в едва слышный выдох, когда наши губы встретились. Простое прикосновение, заставившее меня рефлекторно закрыть глаза − такое знакомое, такое успокаивающее, как фраза: «Я с тобой». Моя рука сжимала эрихов воротник с отчаянной силой, словно, ослабь я хватку хоть немного, нас растащило бы по разным концам солнечной системы. Ладонь Рихтера опустилась на мое колено и стиснула его с той же безнадежностью.
− Пижамные штаны, Господи, − пробормотал Эрих мне в губы, − ты такой придурок…
− Я очень хотел быть рядом с тобой, − ответил я, утыкаясь лицом Рихтеру в шею, прямо в складки шарфа. Тепло, щекотно, пахнет шерстью и одеколоном.
− Ты со мной, − Эрих со второй попытки нашарил свободной рукой пряжку и отстегнулся, чтобы, насколько это было возможно, обнять меня. Я чувствовал, что ему очень неудобно сидеть так, извернувшись; мне и самому было не слишком комфортно, но я готов был терпеть это бесконечно долго, лишь бы Рихтер сидел тут и никуда не уходил, не улетал... Чтобы мы были разбитым надвое, но накрепко склеенным воедино целым. Чтобы он остался рядом навсегда. – И я с тобой.
− На расстоянии сотни километров.
− На расстоянии телефонного звонка. Почему я вообще тебя уговариваю?
− Потому что у меня проблема с прощаниями? – предположил я в рихтеров шарф. – Люблю куда-то уезжать и ненавижу, когда кто-то уезжает. И еще атмосфера вокзала. И это неконструктивное сидение в машине. Если бы мы торопились, не осталось бы времени на сентиментальщину… Было бы проще.
− Я быстро вернусь, − пообещал Эрих и с долей сомнения добавил, − ты даже завалить весь дом объедками не успеешь. Постарайся не есть в кровати, пожалуйста. Я знаю, там рядом телевизор, но…
Я только фыркнул, отстегнул лямку ремня и, получив чуть больше свободы, обхватил рукой шею Эриха, прижал его к себе еще теснее.
− Мне нечем дышать, − пожаловался мужчина сдавленно.
− Мне тоже, − улыбнулся я, прижимаясь губами к его губам и чувствуя, как в рот мягко, но в то же время настойчиво проникает чужой язык, поглаживает и обвивает мой.
Мы выбрались наружу только спустя минут пять и молча двинулись к сереющему невдалеке зданию, погруженные в себя и все еще немного пьяные от закипающих гормонов.
− Если не случится накладок, я буду дома к полудню двадцать четвертого, − глубокомысленно начал Рихтер, когда мы перешагнули порог вокзала.
− Не случится. Я буду ждать тебя около пустого холодильника. Как думаешь, может забронировать где-нибудь столик, если еще не совсем поздно?
− Может быть. Или все же встретим Рождество около пустого холодильника.
− Его можно украсить. В смысле, холодильник. Полнее он от этого не станет, зато заменит собой елку… А может, пойдем в гости к Соль? К ней прилетает старый друг из Норвегии, наверное, она приготовит для него что-нибудь.
− Бедная Сольвейг. Вместо одного дармоеда – целых три.
Мы остановились посреди зала. Какую, должно быть, колоритную пару мы собой представляли: строгий, стильно одетый джентльмен и странный тип, выглядящий так, будто только что обокрал бомжа. Приятный женский голос объявил начало посадки.
− Я пойду, − решил Эрих, провожая взглядом заспанных людей, потянувшихся к выходу на платформу.
− Удачи, − улыбнулся я и обнял его за плечи, как обнимают братьев и старых приятелей. − Не пропадай.
− Куда я… − хмыкнул Рихтер, хлопнул меня по плечу смущенно и зашагал к проходу, где беспокойные уезжающие уже начали образовывать давку.
Я постоял еще пару минут, наблюдая, как он удаляется и растворяется в толпе, а после и сам пошел на выход, помахивая зонтом. Мокрый снег сменился омерзительным ледяным ливнем; я даже слегка обалдел от столь разительной перемены. Под козырьком вокзала нерешительно мялась девушка в оранжевом пальто. Она пару раз высовывалась наружу в надежде сделать марш-бросок через парковку, но немедленно забегала обратно под навес, горбясь и неловко прикрывая макушку руками. Заметив, что я застрял на выходе, наблюдая за ней, девушка улыбнулась:
− Отличные штаны.
От удивления я даже проверил, не изменилось ли мое облачение. Нет, клетчатый пижамный низ с вздувшимися пузырями колен был на месте. Оценив чувство юмора незнакомки, я улыбнулся и предложил:
− Может быть, проводить вас до машины?
− Спасибо, − девушка кивнула. – И почему я решила, что, если идет снег, то зонт мне не понадобится?
− Так, и куда вас вести?
− Налево. Во-он туда. Вишневая «Киа», самая дальняя в этом ряду.
Я раскрыл зонт, и мы выбрались под дождь.
− Безумная погодка.
− В прошлый раз было «Белое Рождество», так что в ближайшие три года подобного счастья нам можно и не ждать.
− Жаль. Странно смотреть на мигающие разноцветными огнями ели, мокнущие под проливным дождем. Если бы не все эти украшения, ни за что бы не поверил, что скоро Рождество, − поделился я, дабы поддержать беседу.
− Точно. Никакого праздничного настроения, да?
− В детстве зимние праздники проходят как-то веселее… Вся родня в сборе, дома полно еды, под елкой нормальные подарки… А сейчас что? На столе в Сочельник только то, что закажешь в доставке на дом, в квартире – бедлам, а подарят, скорее всего, клиентскую карту тренажерного зала или такой липкий рулон, которым со свитеров собирают катышки. Или, блин, просто открытку, − от радости, что на ближайшие пять минут мне представился благодарный слушатель, меня пробило на откровенность. – И еще Эрих уехал. И что, спрашивается, мне делать? – я немного упустил из виду, что моя внезапная спутница понятия не имеет не только о том, на кой черт я ей жалуюсь, но и о том, кто такой Эрих.
− Вы с братом очень похожи, − вдруг сказала девушка.
− С кем? – я чуть не поперхнулся. Наверно, она с кем-то меня перепутала.
− С братом, − девушка подняла на меня удивленный взгляд (ей пришлось практически запрокинуть голову, чтобы увидеть мое лицо). – Ну, с тем высоким мужчиной, с которым вы были. Это он – Эрих? Я провожала на рейс до Будапешта коллегу из центрального отделения, так что… видела вас. Вы очень похожи.
− Он не мой брат, − я проглотил некстати подкативший к горлу нервный смешок. – Он мой… мой парень, − это прозвучало как-то неуверенно, словно я никак не мог в это поверить. А, впрочем, так оно и было. Рихтер был мне кем угодно: и лучшим другом, и партнером по сексу, и чертовой домохозяйкой, − но называть его «моим парнем» означало бы чудовищно все упростить, исключить из уравнения что-то очень важное.
− Парень? – хлопнула глазищами девушка. – Надо же. Ни за что бы не подумала.
− Н-да, я бы тоже, − невесело согласился я, попав в ловушку собственной болтливости. К счастью, мы уже добрались до нужной машины, а значит, беседа подходила к концу. – Ну, удачи тебе.
− Спасибо, что проводил, − девушка отключила сигнализацию и поспешила спрятаться от дождя в салоне. Опустила стекло, выглянула, кокетливо улыбаясь, в приоткрытое окно, – и пока. А то моя девушка меня уже заждалась…
Под моим исполненным недоумения взглядом вишневая «Киа» медленно выехала со своего парковочного места, развернулась и рванула со стоянки, подняв облака брызг. Я пожал плечами и поковылял к своей – эриховой – «Ауди».
*** *** ***
− А что я? Я просто подумал… О, смотри-ка, большие пакеты «Эм-энд-эм’с»!
− И что было дальше?
− В смысле? – я отправил огромную желтую упаковку в свою тележку. – Я же вроде все рассказал. Рихтера проводил, девушку проводил, сел в машину и поехал домой. Потом встал невыспавшийся, с чудовищно отекшей мордой, будто всю ночь квасил, и двинул на работу. Конец истории.
− А Эрих? Прислал фотографию декабрьского неба над Барселоной?
− Ну да. Только там было не небо над Барселоной.
− А что? Оу, нет, если это то, о чем я думаю, не рассказывай.
− Это не то, о чем ты думаешь, но близко. Витрина какого-то безумного секс-шопа. Розовая. С большим улыбающимся презервативом.
− Так и знала, что любопытство до добра не доводит, − поджала губы Сольвейг. – Надеюсь, этот выродок дизайнерской фантазии не приснится мне, а то я сегодня и без того спала так себе. Снилось, что я, значит, крашу волосы в вишневый цвет – неравномерно, где-то получаются жуткие такие рыжие проплешины, − а тут оп, и взрыв газа. И ладно бы взрыв, но эти крашеные волосы… Очнулась в холодном поту и бросилась проверять, что там у меня на голове, вдруг все взаправду. Эй, чего ты ржешь?..
− Я не ржу, − профыркал я, стараясь сохранить если не серьезное, то хотя бы более-менее спокойное лицо. Все-таки, девушки забавные существа: вот, например, взрыв газа для большинства из них – так себе пугалка, а испорченные волосы – кошмар кошмаров, Фредди Крюгер отдыхает. И даже для Сольвейг.
− Надо купить седативненький чаек, − размышляла девушка, пока мы проталкивались сквозь толпу у отдела чая. – Пить перед сном. И не смотреть на ночь дурацкие телешоу.
− А мне надо купить… О, ты не знаешь, где продают булавки с флажками на конце?
− Что? Булавки с флажками?
− Да. Ну, знаешь, как в старых фильмах про секретные организации. Или про войну, − я поднял взгляд к потолку, размышляя. − Такие булавки крепят на карты, чтобы обозначить места, где что-то находится… или где кто-то был… Не важно. Я искал их уже в трех магазинах канцтоваров, но самое лучшее, что нашел – скрепки с длинными разноцветными пипочками, а это не то.
Сольвейг задумчиво намотала прядь волос на палец.
− Флажки, пипочки… Так и быть, сделаю вид, что поняла тебя, но, честно говоря, я ничего не поняла. Зачем тебе эти булавки?
− Подарю их Эриху.
− А они ему нужны?
− Да. Хотя он об этом еще не знает. Они – часть подарка.
− Хм… Ладно, если увижу где-то – куплю для тебя. Хотя вся эта идея напоминает какое-то извращение.
− Да нет же… Это просто… Не знаю. У меня проблема с придумыванием трогательных подарков, − мы миновали отдел замороженных овощей и наконец добрались до ряда холодильников с пиццей. Здесь было уже свободней: только толстый бородатый мужик в кепке придирчиво сравнивал две коробки с «Четырьмя сырами» от разных производителей. – Я как-то так создан, что не могу просто взять и купить ему новый смартфон или что-то в этом роде. Ну, мне хочется, чтобы он знал, что я не просто поднял задницу с дивана и купил, но еще и подумал перед этим… Проявил фантазию, что ли.
− И что же ты придумал? – Сольвейг подошла к бородатому типу, заглянула ему через плечо и ткнула в одну из упаковок. – Возьмите вот эту, тут соуса больше.
Мужчина дернулся всем своим обширным телом и, повернувшись на голос, зычно провозгласил: «Спасибо».
− Эрих хочет путешествовать. Мечта у него такая, − пустился в объяснения я.
− Так он же и путешествует. Вот, сейчас в Испании.
− Это какое-то дурацкое путешествие, если он не видел ничего интереснее розового секс-шопа.
− Ну… да. Так купи билеты… не знаю куда, хоть в Индию − и летите себе.
− Я не могу вот так вдруг взять и купить билеты в Индию. Я, может, и больной на голову, но с внезапными поступками у меня проблема. Мне нужно все планировать… Поэтому я собираюсь купить карту и вот эти штуки, которыми можно отмечать места, ну и… планировать.
Лицо Сольвейг служило ярчайшей иллюстрацией того, что она думает о всей этой идее.
− Ей-богу, чувак, лучше бы ты купил билеты.
− Ты так говоришь, потому что можешь внезапно сорваться с места и ухреначить на другой конец земного шара. А я так не могу.
− Э, ну, Индия ближе, чем ты думаешь.
− Без разницы.
− Ладно, ладно, не заводись. В любом случае, твоя внимательность очень мила, хоть ты и занимаешься этой мозговой мастурбацией на тему планирования. Я бы на твоем месте вообще не заморачивалась и двинула бы в Барселону, нашла Эриха и заставила его подзадержаться в стране фламенко и сангрии после этого его праздника наукообразного занудства. Что, по-моему, очень романтично.
− Это тот план, который лучше выглядит на словах. Эрих не любит такие сюрпризы.
− Ну, не любит так не любит. Тогда я все еще жду вас к себе на самое унылое Рождество в вашей жизни.
− Отлично, − я грустно оглядел уходящие в бесконечность очереди на кассах и предложил. – Может, уже встанем в почетный караул? Мне больше ничего не надо.
Сольвейг еще раз почтила вниманием мои покупки, окинув их многозначительным взглядом, и от безвыходности пожала плечами.
− Как пожелаешь.
Мы с трудом нашли конец одной из очередей и заняли место за помпезной дамой в блестящей шубке. Этот потенциальный враг «зеленых» пытался вывезти едва ли не половину супермаркета.
− Интересно, ты и мне на Рождество подаришь скрепки? – усмехнулась Сольвейг, облокачиваясь на пластиковую ручку тележки.
− Булавки, − поправил ее я и с невинным видом полюбопытствовал. – А тебе нужны булавки?
Дама в шубе презрительно покосилась на меня из-за горы своих покупок.
− Лучше посмотри мою машину, − девушка взяла с ближайшей к ней полки упаковку жвачки, покрутила ее в руках и вернула обратно. − Руль в последнее время стал тугим, по-моему, там усилитель разгерметизировался или что-то в этом духе. Правда, сама я ничего не нашла…
− Будет сделано, − отсалютовал я, улыбаясь. – Приезжай ко мне в сервис, посмотрю.
Если бы все желания было так просто исполнить.
*** *** ***
Зато непорядок творился со мной.
Мне было скучно.
Мы никогда не были одной из тех долбанутых пар, которые все делают вместе. У каждого из нас была своя жизнь со своим ритмом. Мы долго привыкали к этому; сначала было невыразимо тяжело, потом все легче и легче, а в один прекрасный день это стало нормой. Я рано ложился спать, Эрих засыпал к двенадцати ночи, я вставал в три, к пяти возвращался с собрания и опять засыпал, Эрих вставал в семь и уезжал на работу к полдевятому, я просыпался снова и шел на свою работу… Наша жизнь протекала по совершенно безумному расписанию, но, покуда мы вместе, это можно были перетерпеть, ведь, в конце концов, каждый вечер наступал такой момент, когда мы сидели в гостиной, ели китайскую еду и беседовали, и я понимал – вот, это оно, моя точка абсолютного ноля, то мгновение, в котором мне идеально комфортно. Мне казалось, что мы не особенно зависим друг от друга, что мы свободны настолько, насколько сами себе позволим. Но, как выяснилось в первый же вечер наедине с собой, мне так действительно только казалось.
Я долго колебался, ходил кругами вокруг телефона, думал о том и об этом, но в конце концов позвонил – и получил именно то, что ожидал. Страшно вымотанный Эрих бросил пару слов про кошмарное расписание и надоедливых сослуживцев, после чего несколько раз извинился и, пожелав мне хорошего сна, отключился. Казалось бы, этот, пусть и короткий, разговор должен был меня успокоить – но нет, следующие полночи прошли в размышлениях, как он там, со своей извечной бессонницей.
Я не нуждался в постоянном тактильном контакте. Знавал я девушек, которым нужно было касаться партнера, обвиваться вокруг него, держать его за руку и гладить по волосам каждую свободную минуту; это утомляло. Мне было важнее… Великий Абсолют, неужели то самое легендарное, обросшее сказками и откровенным враньем духовное родство?! Мне нужно было знать, что рядом есть кто-то, кто находится со мной на одной волне. И вот, я вдруг обнаружил, что совершенно, убийственно один – здесь и сейчас. И не с кем поговорить, повздорить, посмотреть телевизор, поиграть в видеоигры, сходить в парк… Не с кем разделить этот день. Наверное, где-то после подобного открытия люди и идут в приют за бездомными животными или устраиваются волонтерами в общественные центры. Собственный мозг не так-то просто убедить в том, что свалившееся из ниоткуда одиночество не навсегда, и что тебя никто не забыл и не бросил, просто, сейчас ты занят, и все остальные заняты тоже. Без Эриха я чувствовал себя не целым, как будто мне снесли пол головы или отпилили ногу. Осознавать это, чувствовать ноющую, постоянно напоминающую о себе привязанность было странно и неприятно. Мы были неразлучны целый гребаный год, и вот, пожалуйста, − вырастили монстра, имя которому зависимость. А теперь я, голодный и усталый после своей дурацкой работы в автосервисе, сидел на доисторическом диване в рихтеровой – вернее, теперь уже нашей – квартире и не знал, чем заняться, ведь я один. Поправка: второй день как один. И я совершенно не помнил, как был один раньше: чем питался, как развлекался и что делал, когда не мог заснуть. Если бы Эрих был тут, его можно было бы вытащить куда-нибудь поесть или заказать что-нибудь на дом, или немыслимо напрячься и сотворить самим что-нибудь не слишком сложное. В одиночку мне не хотелось ничего. Неясная тоска навалилась всей своей массивной тушей, и дьявольская сторона моей личности подсказывала – неплохо бы позвонить Эдварду и пригласить его пропустить пару стаканчиков пива, − пока ангельская увещевала, что завтра будет еще один, хоть и последний на этой неделе, рабочий день, и пиво лучше бы отложить на следующий вечер. И я продолжал сидеть на диване, пока голод все-таки не взял свое и не пробудил во мне какую-то жалкую фикцию на инстинкт добытчика. В результате пришлось совершить крестовый поход в магазин (да и то только потому, что проезжавшая мимо Сольвейг позвонила спросить, не готов ли я от безделья составить ей компанию, стоя в очереди). После еды наступил момент сытой сонной апатии, мне даже показалось, что приступ хандры отступил. Я лег поперек кровати, включил абсолютно безумную передачу про людей, которые ели насекомых и катались на крышах грузовых фур, и будто бы даже задремал, но на одном из эпизодов громкой рекламы проснулся и больше уже заснуть не смог. Самым лучшим из всех известных мне снотворных был секс. После оргазма меня гарантированно вырубало, как компьютер при перепаде напряжения в сети, вспышка – и все, темнота.
Рука как-то сама потянулась к телефону. Повинуясь движениям пальца, на сенсорном дисплее высветилось время – час ночи. Поморщившись, я написал смс: «Ты спишь?» − отправил ее и немедленно раскаялся. Я просто жалок.
Раздражающе громко завибрировав, телефон сообщил, что пришел ответ. «Нет. Звони».
И я, конечно, позвонил.
− Что-то случилось? – отозвался Рихтер взволнованно. Знакомый до последнего обертона голос звучал так, будто его обладатель никуда не уезжал, он совсем рядом, в соседней комнате или, может, чуть дальше, в своем рабочем кабинете на третьем этаже университета. И то ли от этой мнимой близости, то ли оттого, что звучавший из динамика голос казался мне настолько же родным, как и мой собственный, меня вдруг продернуло изнутри странным желанием – раствориться, просочиться в трубку силами любой ворожбы, лишь бы попасть на другой конец электромагнитной волны, увидеть чертова Рихтера и обрадовать его: «Я здесь, я с тобой».
Но все, что было уготовано мне судьбой на эту ночь − притискивать к уху прохладный металлический корпус телефона и говорить, запинаясь:
− Н-нет… Нет. Просто хотел поговорить. Не могу заснуть.
− Я тоже, − выдохнул Эрих. – Долбанутый урод Берген, с которым меня поселили, не способен, видите ли, спать при включенном телевизоре. А то, что я не могу спать без телевизора, его не волнует.
Ох.
У Эриха расстройство сна, и вот для него лучшее снотворное – размеренный фоновый звук. Передачи по «Нэшнл Джиогрэфик» или мое дыхание. А секс у него стимулирует мыслительную деятельность, вот такой он чудной.
− И что ты делаешь? – я прислушался к едва различимой музыке в трубке, служащей фоном нашей беседе.
− Сижу в баре, пью виски, − мрачно признался мужчина. – А ты?
− Лежу на кровати и разговариваю с тобой. Не заметно?
− И у тебя, конечно, включен телевизор, да?
− Да, − я приподнял голову и принялся всматриваться в экран, пытаясь с ходу определить, что же там показывают. – Тут что-то странное. Много девиц в свадебных платьях и их двинутая родня.
− Меняю чокнутых невест на бокал… уже полбокала виски «Ханки Баннистер» и возможность пожить в номере четырехзвездочного отеля со стариком, у которого не все дома, − фыркнул Эрих.
− М-м… Знаешь, сначала звучало привлекательно, а потом упоминание о безумном старике все испортило.
− Вот черт, − притворно выругался немец.
− Расскажи мне что-нибудь.
− Что, например?
− Чем вас кормят? – после странных магазинных кебабов на ужин это был один из самых животрепещущих вопросов. – И как оно вообще – быть в Испании?..
Эрих заговорил, и я вспомнил, что, пожалуй, одно из самых любимых моих занятий – слушать его. Когда он не читал лекции или нотации, естественно. Временами он мог быть бесподобным рассказчиком, причем не прикладывал к этому совершенно никаких усилий. Даже, скорее, наоборот: чем меньше он старался, тем раскованней себя чувствовал и интересней говорил. В моменты, когда его вдруг накрывало неземным вдохновением, он начинал творить чудеса, да такие, что, услышь это повествование даже самый мало заинтересованный в предмете речи его студент, и тот бы остановился и заслушался, разинув рот. И вот сейчас Эрих рассказывал мне про континентальный завтрак и вяленые томаты, и желтые машинки с почасовой оплатой, и какие-то Рамблы, которые перетекают одна в другую, про дождь и каталанский язык, который все запрещали и запрещали, про индусов с немытыми руками, которые продают тут и там рис с изюмом и магниты по евро за штуку, а на магнитах этих самых – недостроенный собор Саграда Фамилья и надпись на английском «Барселона любит геев». Я слушал и удивлялся: как же так, у тебя же безумное расписание, ты же не отдыхать туда поехал, когда только все успеваешь, откуда знаешь столько? Я не думал больше о своей бессоннице, не лелеял собственноручно взращенное за день чувство покинутости. В душе разливались спокойствие и безмятежность, я превратился в маленького мальчика, которому перед сном рассказывали самую реалистичную сказку на свете – о чужом, практически параллельном мире и его разноликих обитателях. Голос Эриха, матовый и чуть-чуть шершавый, мягко проходил по моим нервным окончаниям, возбуждая и расслабляя одновременно. Я представил себе, как Рихтер – в костюме и при галстуке − сидит в баре отеля, медленно покачивая в руке бокал с остатками виски, смотрит на огни большого города за окном и разговаривает со мной, как и всегда, предельно четко артикулируя. Почти что кадр из широкобюджетного фильма – картинка стандартная, но неизменно эффектная. Визуализация настолько захватила меня, что внезапно я понял – несколько последних фраз мужчины прошли через мои уши, минуя сознание. Я слышал только бархатистые и в то же время приятно царапающие слух интонации (почти неуловимый немецкий акцент, делающий речь плавной и тягучей, с проскальзывающими изредка резкими нотами), не сами слова. Все это было изощренной аудиальной лаской – единственной доступной, если двое разделены государственными границами, атмосферными фронтами и чертовой сотней километров.
Свободной рукой я нащупал пульт от плазменной панели, выключил ее. После едва слышного щелчка комната погрузилась в тишину и темноту. Удовлетворенно улыбнувшись, я лег удобнее, раскинул ноги и просунул руку под пояс штанов, сжал себя поверх трусов. О, да.
− Ты… Все нормально? – прервался Эрих.
− Продолжай, − хрипло отозвался я.
− Ты странно дышишь. Ты… э-э…
− Да, занимаюсь на тренажере, которого у нас нет, − неудачно сыронизировал я. – Ну конечно, я как бы… наслаждаюсь собой, − и добавил, будто извиняясь. − У меня встал на твой голос. Я как гребаная собака Павлова.
− М-м, − растерянно протянул Рихтер. – Вряд ли над животными проводили такие опыты… И… что мне делать?
− Говори, − почти простонал я, обхватывая себя покрепче.
− Ты в курсе, что я не единственный посетитель в этом баре, да? Думаю, будет немного странно, если я начну болтать что-то типа «Я нежно кусаю тебя за шею», когда вокруг довольно людно.
− Они же испанцы, черта с два они тебя поймут.
− А если сюда явится кто-то из моих коллег?
− Ну, они позавидуют твоей бурной сексуальной жизни. Великий Абсолют, говори по-немецки! И можно даже не про шею. Просто говори, давай, черт бы тебя побрал.
Было слышно, как Рихтер на другом конце выдохнул сквозь сжатые губы, фыркнул.
− По-немецки?.. Ну ладно, − он сделал небольшую паузу, прочистил горло и заговорил снова, понизив голос. − Das Untersuchungsobjekt der Phänomenologie ist die Zeit, die für das Bewußtsein immanent ist, das heißt das Provisorium des Verlaufes der Innerlichkeit des Bewußtsein mit seinen Modi der Wahrnehmung, des Gedächtnisses, der Erwartung, und auch die Phänomene der Änderung, der Dauer und der Folgerichtigkeit.
В темноте я был слеп, зато остальные органы чувств словно бы обострились. В собственных прикосновениях не было электричества, огня, не было магии, зато каждое из них было верным и чертовски эффективным, стопроцентным попаданием. Никто не знает себя лучше себя.
− «Die Zeit» als ein Phänomen existiert für uns nicht nur weil es als physikalische Realität besteht, sondern auch weil das Wesen des Menschenverstandes temporal ist… Делаешь это быстро? – внезапно осведомился Рихтер тоном, который сложно было счесть не повелительным. – Тогда какого черта я тут для тебя распинаюсь? Медленней. Делай это медленно.
Закусив губу, я с усилием прервался и вместо того, чтобы двигать рукой в привычном темпе, стал делать это еле-еле. Ощущения от этого, надо полагать, были совсем не такие, каких ждешь за пару секунд до конца игры.
− А ты садист, − усмехнулся я. – Мне нравится. Когда вернешься, я разложу тебя на кровати и трахну. Медленно.
− Vielleicht, − ответил Эрих туманно, и это звучало как обещание. − Die Vernunft kontrolliert zeitliche Gegenstande; hätten wir diese Fähigkeit nicht, man weiß nicht, inwiefern "die objektive Zeit" real und zweifellos wäre.
Я с силой зажмурился, но на обратной стороне век ничего не вспыхивало, фантазия затаилась и не рождала больше восхитительно яркие картинки. Меня будто переместило в совершенно другой мир, где не существовало света, и все цвета заменяла равномерная, непроницаемая тьма. Зато, баланса ради, этот мир изобиловал звуками, запахами и ощущениями. Все, казалось бы, простое и привычное – прикосновение кожи к постельному белью, едва уловимый аромат, исходящий от наволочек, или голос, который я слышал вживую намного чаще, чем из телефонного динамика – вдруг наполнилось новыми тонами и нюансами. И на какое-то мгновение мне показалось, что реальность и иллюзия поменялись местами, что темнота вокруг существует только потому, что мои глаза закрыты, и что Эрих тут, сидит на краешке кровати, распространяя тихий запах одеколона и холода, и пожирает меня глазами.
Zeitliches Bewußtsein bei eine nähere Prüfung erweist sich als eine komplizierte Struktur, wo viele exakte Gezsetze und Übereinstimmungen koexistieren, bei die kleinste Verletzung denen eine «Atrophie» der Zeitwahrnehmung entstehen würde.
Его взгляд, горячий и жадный, скользит по мне…
Damit die Realität adäquat wahrzunehmen, das heißt mit anderen Menschen synchron zu leben, das Bewußtsein muß
…наблюдая, как я трогаю себя – слишком медленно, почти мучительно, как поддаю бедрами, пытаясь получить больше от каждого неторопливого, недостаточно интенсивного движения…
dieses zartes System
…как жмурюсь с силой − до алого метеоритного дождя на изнанке век, как шумно дышу через приоткрытый рот…
immer
…как выгибаюсь, когда меня накрывает…
unterstützen.
…взрыв. Бдыщ – и звезды.
− И что это было? – даже не попытавшись отдышаться, прохрипел я.
Эрих таинственно хмыкнул:
− Поверь, ты не хочешь это знать.
− Это было что-то отвратительное? – на самом деле, мне уже было все равно. Разгоряченное, взмокшее тело остывало, конечности наливались приятной тяжестью. Я кое-как натянул на себя одеяло и повернулся на бок, просунув мобильный между подушкой и ухом. На щеке по диагонали наверняка останется прямоугольный отпечаток.
− Это была часть моего доклада про имманентное время.
Злиться после оргазма было физически трудно, а потому я лишь лениво ухмыльнулся:
− Ты извращенец.
− Я?.. – Рихтер там, похоже, страшно веселился. – Я-то как раз ничего предосудительного не сделал, только поделился с тобой своими изысканиями в той форме, которую ты сам выбрал.
− Когда вернешься – точно оттрахаю, и, черт возьми, буду безжалостен, − приступ радикализма вытянул из меня последние силы, и, зевнув, я поспешно, а потому не слишком-то вежливо резюмировал. – Все, я – спать. Спокойной ночи.
− Уже? – перед моим мысленным взором Эрих ожидаемо скривился. – И это все?..
− Можешь перезвонить мне, когда будешь принимать душ. Минут через двадцать. Я диссертаций не писал, поэтому просто скажу стандартное «Я нежно кусаю тебя за шею» и всякое такое, ну, ты понял.
− Минут через двадцать? – переспросил мужчина с сарказмом. – Скорее уж, завтра утром, раньше тебя не поднять.
− Утром я буду неразговорчив, мрачен и опаздывающ.
− Воистину. В таком случае, спокойной ночи.
− Когда вернешься…
− Да, ты меня трахнешь, я понял. Попробую с этим смириться.
− Вокруг точно нет твоих коллег? – несколько обеспокоился я. – Я, вообще-то, хотел сказать, что ты сможешь спать под болтовню телевизора, сколько захочешь.
− А… Да. Ну, до завтра, − я почти мог слышать его улыбку.
Я уже не был в полной уверенности, что сказал свое «До завтра» вслух, а не всего лишь подумал так, слишком усталый и разморенный теплом для того, чтобы шевелить губами. Короткие гудки, заполнившие трубку, становились все тише и тише; почему-то навязчиво казалось, что снаружи идет снег. Как выяснилось на следующий день, это была всего лишь иллюзия.
*** *** ***
Клеить что-то на булавку очень сложно. Булавка тонкая, металлическая – и еще непонятно, какое из этих ее качеств более неудобное. При попытке обернуть крохотный клочок бумаги вокруг скользкого стального стержня хоть и не нарочно, но замечаешь, какие у тебя огромные пальцы, как неловко они двигаются. Первые три флажка пошли комом. Потом я решил использовать клей на основе каучука и, выдавив его, ждать немного, пока он не загустеет – так после склеивания бумага не проскальзывала и не раскручивалась на месте загиба. Дело сдвинулось в мертвой точки, хотя в комнате воняло редкостно. Готовые булавки я воткнул в подвернувшийся под руку апельсин, и, когда все было готово, оставил это чудо для просушки на кухне, где настежь открыл окно.
На практически бессмысленную монотонную возню с булавками ушел весь вечер двадцать третьего. Я лег спать пораньше, воодушевленный мыслью о том, что завтра – выходной, а значит, можно выспаться. Встану к полудню, а тут и Эрих вернется домой… Однако − как и полагалось, когда все складывалось так гладко, − в десять часов утра меня поднял звонок.
− Слушаю? – простонал я в трубку и, немедленно проснувшись, тут же одернул себя. – Только не говори, что в Барселоне снегопад, и рейс отменили.
Рихтер тяжело вздохнул.
− В Барселоне плюс пять по Цельсию. Жарковато для снега… − он помолчал и мрачно добавил: – Зато для сильного тумана в самый раз.
− Так рейс отменили? − я приподнялся, упираясь локтем в кровать, чтобы посмотреть, что творится за окном. Снег валил, как мука из дырявого мешка. Час от часу не легче.
− Время вылета передвинули на три часа, но это еще не точно. Тут как во время вавилонского столпотворения – куча народу, и все орут на разных языках.
− Если вылетишь через три часа, ты еще успеешь домой к вечеру. Не волнуйся.
− Я не волнуюсь. И ты не волнуйся тоже.
− Ладно, − я пригладил рукой складку на одеяле. – Это всего лишь праздник. Завтра и послезавтра тоже выходные, для визитов Санты мы уже слишком взрослые, так что терять нам нечего. Если рейсы задержат надолго – просто… останься в Барселоне еще на один день. Не хочу, чтобы ты сутки проторчал в аэропорту с коллегами, которые и так тебе осточертели. Лучше… отдохни.
− Не думаю, что это лучший выход.
− Эрих! Ты не переносишь большие скопления людей, от постоянных громких разговоров у тебя в течение трех часов начинается мигрень. Я лучше проведу еще сутки в одиночестве, уверенный в том, что ты хорошо себя чувствуешь и относительно доволен жизнью, чем получу тебя вечером разбитого, злого и умирающего от усталости. Ни к чему идти на жертвы.
− Ты пытаешься от меня избавиться?
− Конечно. Нашел себе блондинку с четвертым размером груди… Не глупи.
− Иногда мне хочется тебя убить и положить конец своим страданиям.
− Я тоже по тебе скучаю.
Эрих сделал пугающе долгую паузу, как будто решал для себя что-то. Я смотрел на снег за окном – не мог отвести взгляд от бесконечного броуновского движения снежинок в плотном от мороза воздухе, − слушая собственное дыхание и странную тишину в трубке.
− Я приеду сегодня. Сделаю все, чтобы приехать сегодня.
− Позвони мне, когда будешь выезжать из Будапешта. Встречу тебя на вокзале.
− Не стоит, возьму такси. Во сколько Сольвейг ждет нас в гости?
− К девяти, но если и опоздаем – не страшно. Если слишком устанешь после перелета, можем остаться дома, Соль поймет.
− Меня уже тошнит от этих яйцеголовых и английского международного. Я бы не отказался наконец поговорить с кем-то приятным на том языке, на каком мне удобно, и чтобы в ходе беседы не всплывали слова «редукция» и «ноэма».
− Готов снизойти до простых смертных?
− Ты говоришь так, будто я самый большой сноб на свете.
− Ты немного сноб, но меня это устраивает. До вечера?
− До вечера.
Я думал заказать на завтрак что-нибудь необычное – в конце концов, это утро должно было быть прекрасным началом праздника, украшенным долгожданным снегопадом и бонусом в виде возвращения Эриха. Но, раз никто никуда не возвращался, можно было особо не тратиться. Чувствуя себя таким выжатым, будто и не было двенадцати часов сна, я побрел в ванную в надежде, что контрастный душ сможет меня растормошить. Благоухая ментолом, словно средство для ингаляции, и немного придя в себя (сонливость смыло, ощущение опустошенности осталось), я выбрался из ванной комнаты. Сварил кофе. Выпил его, замерев у окна в почетном карауле – совсем как в старые-добрые времена полнейшего одиночества − и бессмысленно таращась на снег. Тот исправно падал: каждая снежинка с одинаковой скоростью − не замедляясь, не ускоряясь. Даже плотность снегопада казалась одинаковой на всем открывающемся взгляду пространстве, как запрограммированная. Скринсейвер на компьютере, ни дать ни взять. Где-то за этим праздником полета и неминуемого падения кипела жизнь: куда-то спешили по выбеленным дорогам машины и люди. «Ну же, Словен, не будь тряпкой, − строго сказал я себе, разглядев в оконном стекле свое бледное, едва различимое отражение. – Ты прожил без него двадцать четыре довольно бодрых года, а теперь не можешь достойно провести в одиночестве и несколько дней, не свалившись в яму апатии. Сегодня праздник, так что давай, празднуй». Хотелось лечь в кровать и продолжить самое приятное, хоть и непродуктивное времяпровождение на свете − сон. Эрих когда-нибудь приедет, вот тогда встану и что-нибудь сделаю. Может быть.
«Рохля», − как-то неуверенно высказался внутренний голос, привыкший сподвигать меня на подвиги всяческими оскорблениями и до сих пор не способный вырваться из лап этого разрушительного стереотипа.
− Рох-ля, − зачем-то повторил я, удивляясь тому, как непривычно звучит собственный голос в тишине квартиры, – ля-ля-ля, − после чего сунул грязную чашку в мойку, отошел на шаг, раскаялся (я же тут на правах хозяина, нужно следить за порядком), вернулся, помыл ее.
И не лег спать.
Все уже было подготовлено к торжественному вечеру: подарки для девушек, бутылка «Моэт» и даже отглаженная в честь праздника майка, которую я когда-то всеми правдами и неправдами вытребовал у Эриха. Тот до нечестного везучий в плане одежды… Как минимум – одежды, которая нравится мне. Дьявол с ними, с магазинными костюмами, которые на всех болтаются, а на нем − сидят. Но вот зачем человеку, девяносто процентов времени расхаживающему в деловом-официальном, столько маек с дикими принтами вроде черепа в традиционном головном уборе индейцев мауи, ума не приложу. Для коллекции? И делиться он ими страшно не любит.
Тем не менее, оставалось купить цветы. Да, наверно, я был романтиком – и чем старше, тем становился сентиментальней. Я любил дарить цветы – и понял это, только когда лишился такой возможности. В ухаживаниях за мужчиной, не страдающим кризисом маскулинности, цветы не слишком уместны, в совместной жизни – и вовсе излишни. Если бы, к примеру, Эрих вручил букет мне, я бы сильно обеспокоился… Так что тягу к исполненному пафоса подношению гигантских веников пришлось сублимировать на друзьях и коллегах женского пола, коих в моем арсенале имелось всего двое, и обеих я собирался увидеть на сегодняшней вечеринке.
Наспех собравшись, я вырвался из теплого дома в метель. «Ауди» на стоянке обильно присыпало снегом, но бежать за розами по холоду и без шапки (я проявил изрядную долю инфантильности, не надев, на худой конец, толстовку с капюшоном под пуховик) как-то не хотелось. Выбрав из двух зол то, которое хоть как-то походило на облагораживающий физический труд, я откопал машину и, кое-как вернув рукам чувствительность под струей теплого воздуха из обогревателя, медленно двинул по заснеженной улице. Видневшаяся за полосой белого мельтешения вывеска супермаркета укоряла не хуже пустых полок холодильника. Вздохнув, я вырулил на парковку. Ладно, холодильник без еды – это действительно угнетающее зрелище. Особенно для того, кто только что совершил сначала международный перелет, а потом переезд из столицы на окраину цивилизации. Бедный Эрих не достоин такого невеселого приема в собственном доме.
Вдохновленный, я вошел в супермаркет и выбрался оттуда только спустя два часа, уставший от духоты и скандальных соседей по очереди, которая, казалось, тянулась до самого ада. Забавно, большинство начинает сезон закупок за месяц до Рождества, и все равно в Сочельник бежит в магазин – у одних соль закончилась, другие забыли купить муку. А еще есть такие, как я – неудачники, хотя слово «индивидуалисты», конечно, намного приятнее уху, − те, кто идет в супермаркет в последний момент и хватает все, что подвернется под руку. Что можно приготовить из кочана китайской капусты, банки маслин, упаковки креветок в масле и еще целой кучи странных, плохо сочетающихся между собой продуктов, не совсем ясно, зато хоть какая-то еда в доме.
Запихав пакеты с едой в багажник (один тут же зацепился за валяющуюся там за каким-то чертом отвертку и порвался), я снова сел за руль и, наконец, добрался до приличного салона флористики. В общем-то, можно было, не напрягаясь, купить цветы в том же супермаркете, но они там почему-то всегда несвежие, как будто поставщики привозят их уже поникшими. В салоне дороже, но цветы хотя бы не потеряли товарный вид.
Девушка-флорист, оживленно жестикулируя руками в медицинских перчатках, рассказывала о сезонных цветах и о скидках, попутно пытаясь прощупать почву: кто моя избранница и каков ее любимый цвет. Впав от беспрестанного щебетания в некую прострацию, я чуть было не поведал, что моя избранница – вполне себе брутальный мужик, но вовремя очнулся и сообщил, что букеты для подруг.
− Два одинаковых букета? – осведомилась цветочница.
− Два разных, − досадливо поморщился я. – Девушки разные – и букеты разные.
− Один побольше, другой поменьше?
− Да нет же. Один из розовых роз, другой из вон тех… как их? Бежевых.
− Персиковых «Эвеланш», − поправила меня девушка таким тоном, будто я только что смертельно оскорбил кого-то.
− Да хоть цвета крем-брюле. Только не упаковывайте их в целлофан. У вас есть простая оберточная бумага?
Пока флористка отработанным движением выдергивала розы из огромных вазонов и отстригала специальными ножницами низ стеблей, я меланхолично рассматривал выставленные на продажу растения. Некоторые из них были довольно странными, некоторые смотрелись мило. А потом я наткнулся взглядом на вазу с белыми розами – без крапинок и полутонов, прожилок и окаемок. Это были идеально чистые белые розы, как снег, как мелованная бумага. Все и всегда дарили красные розы как избитый, набивший оскомину символ мифической страсти, но я находил очаровательными именно белые.
− Можно… одну? – спросил я раньше, чем подумал, что буду с ней делать.
Девушка проследила направление моего взгляда и уточнила:
− «Акито»?
− Да хоть Мураками.
− Белую?
− Да.
Обменяв в магазине круглую сумму на огромную охапку цветов, заботливо обернутую бумагой, я наконец отправился домой. Несмотря на то, что только-только миновал полдень, из-за вечной «облачности без прояснений» и низко висящего неба казалось, будто уже смеркается. Снегопад совершенно вышел из-под контроля: порывы ветра швыряли в лобовое стекло внушительные белые комья, видимость неуклонно падала. Я тихо порадовался, что все это время колесил по одному кварталу. В такую погоду только на то, чтобы выбраться из центра, ушел бы час чистого времени. За те пару минут, что потребовались на выгрузку продуктов из багажника (это не так-то просто сделать, если в одном из пакетов зияет огромная дыра, через которую то и дело норовит что-то вывалиться), я почти превратился в злобного, беспрестанно сквернословящего снеговика.
Наверно, не стоило геройствовать и пытаться дотащить все зараз, хоть подъем покупок на этаж и прошел без особых потерь. Упаковка масла-таки покинула пакет в лифте, где-то между третьим и четвертым этажом, зато розы доехали в целости и сохранности. За неимением ваз я определил их в наполовину наполненную ванну – все, кроме белой. Ее пришлось подрезать ножом для сыра (почему-то он всегда заточен лучше остальных) больше чем на добрую половину и поставить в коньячный бокал с широким дном. Смотрелось, вроде бы, неплохо.
Распихав продукты по полкам, я посмотрел на часы. Вести от Рихтера не поступали, хотя ему уже давно пора было вылететь. Немного обеспокоенный, я набрал его номер.
− Ну, как дела?
− Все еще не улетел.
Нахмурившись, я машинально потер образовавшуюся вертикальную морщинку между бровями. Черт побери, так и думал.
− Туман?
− Уже лучше, чем утром. Вылет перенесли на шесть часов вечера, а моя голова просто раскалывается.
− Ох. Полет не такой уж долгий; между нами не Атлантика. Ты успеешь домой к вечеру, если еще не передумал.
− Нет. Я прилечу сегодня, даже если мне придется нанять какого-нибудь чокнутого араба с ковром-самолетом, − Эрих невесело хмыкнул в трубку. – Я уже подумываю об этом.
− Пожалуй, проведем этот вечер вдвоем, дома, − губы сами растянулись в мечтательной улыбке. Это же так просто и так естественно: никуда не нестись сквозь метель, а просто остаться наедине – пусть даже вместе поспать. Все самое лучшее всегда требует минимум затрат и усилий. – Я только отвезу девочкам цветы, пока не завяли, и тут же вернусь к тебе.
− Ты прямо джентльмен.
− Сама галантность, − улыбнулся я, трогая кончиками пальцев прохладные лепестки розы.
− Я напишу, когда появятся новости.
− Буду ждать.
И я ждал. Минуты ожидания складывались в часы. За окном совсем посерело. Я выпил кружку чая, позвонил родителям («Да, конечно, я приеду на Новый год. Приеду, если срочно не вызовут на работу. Что значит отпроситься? Я получаю за это деньги. Да. Нет, ваша посылка еще не пришла. Свитер? Спасибо, это как раз то, что мне нужно») и, до печенки промариновавшись тоскливым бездельем, включил телевизор. На одном канале по-дурацки улыбчивые люди не могли отгадать простейшее слово, на другом шла какая-то рождественская мелодрама с Кэмерон Диаз, на третьем тоже крутили рождественскую мелодраму, но на экране не промелькнуло ни одного знакомого лица. Ну конечно, вечером двадцать четвертого декабря не стоит ждать особого разнообразия: телеэфир непременно будет утверждать мир, любовь и семейные ценности. А моя семья… точнее, ее осколки разбросаны по миру. Мама и папа в Дебрецене, Лея тоже там, Кристина – черт знает где, может, прямо сейчас она в Нью-Йорке или Милане, а самая главная часть моей семьи заперта отвратной видимостью в аэропорту «Эль Прат»…
Перебив череду моих безрадостных мыслей, зашелся вибросигналом мобильный – пришла смс. «Попросили пристегнуть ремни. Теперь, наверно, вылет состоится». Отложив телефон, я потянулся, с наслаждением хрустнув суставами. Жизнь налаживалась…
…или нет. Потому что смс, пришедшая минут через двадцать после первой, сообщала: «В Будапеште слишком сильный снегопад. Нас посадят на Балатоне».
Я перезвонил, но трубка выдавала что-то странное. Сигнала не было.
− Ведь его самолет не упадет, верно? – вопросил я вслух, обращаясь не то к телефону, не то к Абсолюту, не то к самому себе.
Нет, если бы самолет падал, Эрих бы написал что-нибудь, типа «Я люблю тебя». Хотя нет, скорее: «Переписал квартиру и машину на твое имя, свяжись с нотариусом Шкоц М.Дж., телефон в моей записной книжке»… Нет, все же первый вариант короче, его удобней набирать. Так что, из соображений оптимальности, меня ждет признание, после которого я буду целый вечер думать, с чего это Рихтер так расчувствовался, пока не узнаю об аварии из новостей.
Я с силой заехал себе кулаком по лбу. О чем я вообще думаю? С Эрихом все хорошо – если не считать, что у него мигрень, и он приземлится на Балатоне. На Балатоне! Откуда добираться до нас… М-да. А я-то думал, что там военный аэропорт, и его уже несколько лет как закрыли. Об этом же писали во всех газетах… Воистину, все чуднее и странноватей.
Когда я наконец дозвонился до Эриха, у меня уже начинался нервяк.
− Что с тобой?! Я думал, ты умер!
− С чего бы мне умирать? – удивился мужчина. – И почему ты так решил? Я же послал тебе смс…
− Погода плохая, все против нас. Может, самолет захватили террористы и заставили тебя написать это, угрожая автоматами?
− Заставили написать смс тебе, а не, например, связаться с правительством и предъявить чудовищные требования?
− Ну, вдруг это не очень смышленые террористы, которые прогуливали уроки в школе? Откуда мне знать?..
− Ты уже выпил? – скептически уточнил Эрих.
− Если бы…
− Жаль. Ну, неважно. Никаких террористов нет, я в аэропорту «Флай Балатон», и люди вокруг уже странно на меня поглядывают. Наверно, думают, что я собираюсь заложить бомбу.
− Оу.
− В общем, сейчас я попробую добраться в Кестхей(2) и найти там автовокзал… Святые небеса, там же должен быть автовокзал? Или сниму автомобиль.
− Я уже всерьез за тебя волнуюсь. Может, тебе лучше передохнуть и… не знаю, снять номер в отеле? Сегодня неудачный день. Лучше его переждать в более-менее приличном месте, чем в кювете у заснеженной трассы.
− Утром ты точно иронизировал, когда говорил про блондинку? – спросил Рихтер с сомнением, немного похожим на угрозу.
− Точно.
− И если я вернусь домой сегодня, я точно ни с кем тебя не застану?
− Точно, − мне даже стало немного обидно за себя. Верный, заботливый, покупаю продукты и иногда вытираю пыль – а что в ответ? Сомнения, недоверие, ревность.
Впрочем, ревность – это хорошо. Эрих очень забавный, когда ревнует.
− Тогда я еду.
− Эрих! – воскликнул я в отчаянии.
− Что?! – выпалила в ответ трубка, довольно похоже изобразив мою интонацию.
Я покачал головой.
− Будь осторожен.
− Я осторожен. И у меня, кажется, разряжается телефон.
− Если не найдешь ни вокзал, ни прокат автомобилей, поклянись, что снимешь где-нибудь номер, запрешься там и ничего не натворишь до моего приезда?
− Ты приедешь в Кестхей?
− Видимо, да. Если это единственный способ вернуть тебя домой до Рождества.
− Тогда я не буду ни в чем клясться.
− Почему?
− Да потому, что не хочу, чтобы ты оказался в кювете у заснеженной трассы, дурья ты башка.
− Ты перешел на оскорбления, − выбешивающе-спокойно заметил я и осведомился. − Ты в курсе, что мы сейчас поссоримся?
− Да, − выдохнул Эрих с вызовом, − но это того стоит, если от злости ты передумаешь ехать в ночь искать меня, с разряженным телефоном, в незнакомом городе.
− Звучит как сюжет фильма ужасов.
− Определенно. Как только свет начнет мигать, сразу же вооружусь куском арматуры, − пообещал Эрих непередаваемо серьезным тоном. − И давай договоримся: если к девяти меня не будет дома – а меня, скорее всего, не будет, − поезжай к Сольвейг один.
− Но…
− Мой телефон отключится с минуты на минуту. На «но» нет времени. И я в любом случае приеду, если не сегодня, то завтра.
− Береги себя. Лучше найди подходящую стальную трубу заранее.
− Хорошо вам отпраздновать. Поздравь Сольвейг от моего имени.
− Мне так тебя не… − начал было я, но тишина в трубке вдруг стала неестественной. – Эрих?..
Отлично. Батарея в его телефоне торжественно разрядилась, и мы остались без связи. В Рождество. Когда все пары должны целоваться, обливаться шампанским и исступленно заниматься любовью. Или хотя бы наслаждаться индейкой и чувством всеобщего единения.
Круто-круто-круто.
*** *** ***
Она стояла на пороге своей квартиры с бокалом шампанского, совершенно блистательная – в обтягивающем платье, обшитом золотыми пайетками, и туфлях на безумно высоком каблуке, почти уравнявших наш рост. Сольвейг от природы была очень красива, ей не требовалось идти на какие-либо ухищрения, чтобы обратить на себя внимание, а уж в торжественной одежде и с вечерним макияжем она могла разбивать сердца так же легко, как хрустальные бокалы.
Я церемонно – насколько это возможно с двумя занятыми руками – вручил ей букет.
− С Рождеством!
− Рождество подождет. Где Эрих, и почему у тебя такое лицо?
− А какое у меня лицо?.. Вот, я принес шампанское.
− Очень мило, но и оно подождет. Так где Эрих?
− Не представляю, − честно признался я.
Норвежка уставилась на меня в ужасе.
− Вы действительно поссорились?
Я закатил глаза:
− Никто не ссорился. Его самолет экстренно посадили на Балатоне из-за сильного снегопада, у него разрядился телефон, и я даже не знаю, приедет он сегодня домой или нет. Честно говоря, мне совсем не до веселья, но раз уж я тут – возьми у меня пакет с шампанским… А у тебя есть еда? Нормальная человеческая еда?
− Есть. Это же праздник. На праздниках все обычно едят. И пьют. Хочешь залить свое одиночество чем-нибудь?
− Я за рулем.
− Да, ты у нас теперь большой мальчик и за рулем, − Соль понимающе похлопала меня по плечу и прокричала вглубь квартиры. − Йохан, у нас тут страдающий гость, плесни-ка ему бокал для терапии.
− Словен приехал? – высунулась в прихожую Анико. В длинном кремовом платье она здорово смахивала на Клару из «Щелкунчика». – Ой, а почему ты один?
− И тебя с Рождеством! – воспользовавшись растерянностью девушки, я чересчур решительно сунул ей в руки букет.
− Кого тут нужно вылечить? – с этими словами в и без того довольно тесном помещении появился впечатляющих пропорций бородатый мужик, упорно наводивший своим видом на мысли о гномах из фэнтези – не о блеклых карликах, проводящих всю жизнь в шахтах с кирками наперевес, а о коренастых воинах, закованных в бронированный доспех по самую макушку.
− Словен, это Йохан, мой норвежский друг, − пояснила Сольвейг. – Йохан, это Словен, мой венгерский друг, и он в печали.
− Выпить, срочно выпить! – громогласно распорядился Йохан. Я едва понимал его из-за сильного акцента: говорил этот тип так, будто высыпал в рот целый пакет карамелек.
− Прямо так сразу? А можно я сначала поем?
− И это говорит он! – торжественно провозгласила Сольвейг. – Всем срочно аплодировать!
− Что?..
− Ничего, ничего, − Сольвейг подхватила Ани под один локоть, а своего громогласного друга под второй и мягко, но настойчиво вывела их из прихожей, дав мне наконец возможность спокойно избавиться от верхней одежды.
Вот так и началось одно из самых странных празднований Рождества в моей жизни.
На самом деле, ничего особенно странного не происходило: на каждой вечеринке обязательно найдется тот, кто выплеснет пунш в салат или станцует на столе и зацепит головой лампу, или проломит локтем экран телевизора. Сейчас, можно сказать, все протекало куда спокойне, чем обычно. Еще довольно трезвые гости беседовали (пока не пытаясь перекричать друг друга), жевали и поднимали бокалы, играла какая-то смешная музыка. Но я чувствовал себя не на месте, и это неопределенное, раздражающее ощущение понижало градус веселья. Алкоголь не улучшил дела, поэтому я, решив не светить лишний раз своей кислой физиономией, сел в углу, окружил себя тарелками с закусками и принялся их угрюмо поглощать. Ну, жиры и углеводы, мне нужна ваша невероятная магия! Вы всегда помогаете разочарованным в жизни девушкам, помогите и мне. Я, как-никак, тоже разочарован.
«Надо было остаться дома», − едко заметил внутренний голос, недовольный всегда и при любых обстоятельствах. Сейчас я был волен с ним согласиться, хотя кормили тут просто сногсшибательно.
Останься я дома, никто бы не задал мне пятьсот тысяч раз вопрос «Почему ты такой грустный». Да, я довел бы себя до нервного срыва постоянными мыслями о том, как там Эрих, что с ним, но я и здесь, в общем-то, занимаюсь тем же самым – довожу себя. Что поделать; я, все-таки, волнуюсь. Дома, однако, мне не пришлось бы улыбаться всем и каждому – не потому, что весело, а потому, что если и они начнут волноваться, будет полный швах.
«Все хорошо, − сказал я себе, запихивая в рот очередной кусок. Надо было воспользоваться моментом, пока мой внутренний зануда не взял слово. – Ты же знаешь Эриха: он страшно упрямый. Если сказал, что приедет, значит – приедет. И ему определенно не пять лет, он сам может справиться со всем. Так что развлекайся. Утром ты придешь домой, и он будет там. Обязательно».
Перед отъездом я подумал, что, если Эрих приедет среди ночи, ему наверняка будет хотеться есть. Ну, мне бы, например, хотелось. Поразмыслив немного, я соорудил внушительный бутерброд – венец моего кулинарного искусства – и поставил его в холодильник. Нашел чистый лист бумаги, написал на нем «В холодильнике бутерброд» и прислонил записку к бокалу с розой. Подумал еще немного, дописал сверху: «С Рождеством». Перечитал все и разорвал листок. Если бы я умел готовить, и если бы в холодильнике стояло что-то другое, и если бы еще тысяча «если бы», это бы выглядело мило. По-киношному, но мило. А так…
…кто-то налил мне еще шампанского – щедро, пена потекла через край − я выпил. Зазвонил телефон. Кристина что-то протараторила в трубку, ее голос то и дело заглушали чудовищные звуки то ли фейерверка, то ли залпов третьей мировой. Я поздравил ее, потом – еще раз, напрягая голосовые связки. Как ни странно, звонок Крис ненадолго вытянул меня из болота печальных мыслей о Рихтере, и я взгрустнул уже о сестрах и прекрасных былых временах.
− Тебе самому не надоело? – Сольвейг подсела ко мне почти бесшумно, или я был слишком поглощен воспоминаниями детства.
− Что?
− Ты скучаешь, тебе одиноко, тебе хочется к нему. Так?
− Так, − признался я. – Я – слабый, эмоционально зависимый человек. Кто бы мог подумать!
− Выпей еще бокальчик… чего-нибудь, вызови такси и отправляйся домой. Ляжешь спать и не заметишь, как пройдет время, − посоветовала девушка с легкой улыбкой.
Я покачал головой.
− Я так делал каждый день. Каждый день! Это какое-то безумие. Без него мне скучно. Мне нечем заняться. Без него я рано ложусь спать, потом не могу заснуть полночи, и при этом мне постоянно хочется спать. Звучит как симптомы авитаминоза, тебе не кажется?..
− Ты просто отвык быть один. Не волнуйся, этот навык тоже нарабатывается со временем.
− Я знаю. Знаю. Я просто… устал.
Вместо ответа Сольвейг протянула мне очередной бокал.
− Пей, прощайся со всеми и отправляйся домой. Может, твой подарок уже ждет тебя там.
− Или Санта был пьян и потерял его на другом конце страны, − тоскливо отозвался я, но бокал принял.
Шампанское. Сладкое, деланно-невинное и ужасно коварное.
− Спасибо за розы, − тихо сказала Соль, − они шедевральны, − и невесомо поцеловала меня в щеку.
Немногим позже я позвонил Рихтеру из такси, но абонент был ожидаемо недоступен. Не знаю, на что я надеялся.
*** *** ***
− Дурацкое, дурацкое Рождество, − фальшиво пропел я на какой-то известный, но неопознаваемый мотив, стаскивая ботинки.
Избавившись от пуховика, протопал на кухню и с непонятной надеждой заглянул в холодильник. Бутерброд стоял как стоял, все такой же целый. Чуда не произошло.
− Действительно, − подтвердил я вслух и неопределенно хмыкнул. Разговариваю с собой. Как оригинально.
Шампанское ударило мне в голову с заметным опозданием; я заметил первые признаки опьянения только на подъезде к дому. Вот удивительно: когда грустно, пьешь, чтобы хоть как-то развеселиться, а этого все равно не происходит. Внутри не становится ни светлее, ни беззаботнее. Да, душевный дискомфорт ненадолго заглушается прочими странными ощущениями – головокружением, дезориентацией − но никуда не исчезает.
Я потер лицо руками и потащился сквозь вязкий сумрак квартиры. Вполз в спальню, не включая свет и мечтая лишь об одном – упасть лицом в постель и пролежать так до утра, сделал два шага в направлении благословенной кровати… и неожиданно пнул что-то ногой. Это что-то с тихим шелестом отлетело к кровати и глухо шлепнулось об нее.
− Что за… − я машинально наклонился и попробовал вслепую нашарить, что же это. Под руку попалось что-то мягкое и кожистое. Решив было, что обнаружил ранее неизвестную форму жизни, я нащупал холодную металлическую застежку. Это была… сумка. Большая полупустая сумка.
Долбанный рихтеров саквояж.
И только сейчас, когда глаза наконец привыкли к тому скудному освещению, которое обеспечивали уличные фонари, я смог разобрать темный силуэт на постели.
Перестав дышать от волнения, я залез на кровать, устроился на свободном краю и неслышно пододвинулся к спящему мужчине. Он лежал ко мне спиной, завернувшись в одеяло, и, казалось, излучал умиротворение. Не удержавшись, я отогнул одеяло и, как был – одетый, проскользнул под него, в тепло, уткнулся носом Эриху в шею.
Это было похоже на сон. Сон о покое и безграничной гармонии.
Я медленно, длинно вдохнул, наслаждаясь родным запахом. Почти выдохшийся аромат одеколона перебивала резко пахнущая эвкалиптом мазь для висков, которая немного смягчала головные боли. Зажмурившись, я запечатлел на шее Рихтера едва ощутимый поцелуй и, весьма довольный собой, откинулся на подушку. Спать!..
…и получил по носу от Эриха, спросонья решившего, что его донимает надоедливая муха, и немедленно отмахнувшегося от нее.
− Эй! – возмутился я.
Рихтер недовольно пробормотал что-то полуосмысленное и, наконец, перевернулся на спину, чтобы посмотреть, что происходит.
− Словен?!
− Я это, я, кто же еще.
− И что ты тут делаешь?
− Вероятно, пытаюсь заснуть. Или согреться. Или и то, и другое. Это сложный вопрос.
− Ты пьян, − лениво констатировал Эрих, подсунув под щеку ладонь и прикрыв глаза.
− Немножко. Совсем чуть-чуть, − я выпутал руку из одеяла и погладил его по голове. Контраст между колючими коротко постриженными волосами и нежной, прохладной на ощупь кожей лба поражал.
− Почему ты не на вечеринке? – продолжил свои неторопливые расспросы Эрих.
− Не знаю, − честно ответил я. − Как ты добрался домой?
Эрих едва заметно улыбнулся; левый уголок губ пополз вверх, правый застыл на месте. Мне ужасно захотелось его поцеловать.
− Нашел выжившего из ума таксиста, согласившегося меня подвезти.
− И почему он, по-твоему, выжил из ума?
− Эм, та сумма денег, которую он с меня стряс, отвергает всяческие намеки на здравомыслие.
− Тогда уже ты немного не в себе, если согласился на это, − заметил я с усмешкой.
− Этого я тоже никогда не отрицал, − Эрих попытался подтянуть меня поближе, но я пододвинулся сам.
− Это было самое странное Рождество в моей жизни. Каждый считал своим долгом спросить, что у меня случилось, и не поссорились ли мы…
− Мы почти поссорились, – заметил немец со свойственным ему рационализмом.
Я только отмахнулся:
− Это же было не по-настоящему!.. Нет, это Рождество даже на Рождество не похоже.
− Отпразднуем завтра, − прошептал Эрих мне в висок. – Время имманентно. Мы можем отмечать Рождество хоть каждую неделю.
− Имманентное время? – я нахмурился, припоминая. – Где-то я это уже слышал… Это новая кодовая фраза, обозначающая «Давай займемся сексом»?
Эрих приподнял голову, чтобы заглянуть мне в лицо.
− Я смотрю, ты становишься злопамятным.
− Заразился от тебя, − я помолчал, таращась в темный потолок. – И что это, в конце концов, за имманентное время? В прошлый раз я… хм… слушал не совсем внимательно. И ничего не понял из-за языкового барьера.
− Тестостерон шумел в ушах, − насмешливо подсказал Эрих.
− Да-а… И это тоже.
− Ну, раз так… По одной из версий, время существует только в нашем сознании. Это наш способ воспринимать реальность в ее длительности… А еще – огромный общественный заговор. Но, как бы там ни было, время существует только в нас, и, если захочешь пойти наперекор негласному закону его исчисления, можешь провозгласить Рождеством и двадцать шестое декабря, и восьмое марта…
− Полная чушь, − подытожил я, снова закрывая глаза.– Я буду спать… Хорошо, что ты приехал.
− Спать? – Рихтер снова завозился, сталкивая мою голову со своего плеча. − Я притащился к тебе через полстраны, а ты собрался спать? Что, разные грязные обещания уже не котируются?
Пришлось пересилить сонливость, нагнанную опьянением и долгими часами переживаний, и снова разлепить глаза.
− О, вы только посмотрите, кто напрашивается на хороший сеанс жесткого траха!.. − я чувствовал, что все эти невинные поддразнивания будут стоить мне дорого, но не мог удержаться от искушения.
Мужчина предупреждающе сузил глаза.
− Нет, грозный ты мой, не сегодня, − я снова водрузил голову ему на плечо и приготовился спать. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь буду слишком измотан морально – что это вообще значит-то? – чтобы отказаться от секса, но, похоже, этот момент наступил. Во мне были тишина, пустота и покой, а совсем не огонь, страсть и безумие. – Может быть, когда наступит мое Рождество… Двадцать шестого, там, или восьмого марта…
− Ты невыносим, − проворчал Рихтер и тут же добавил абсолютно спокойно. – Я купил тебе майку с черепом.
− Я люблю тебя, − заявил я, перебив его, и, естественно, тут же осознал, что момент выбран ужасно. – Не за майку. Я тебя вообще люблю. Просто так. Но майка – это… очаровательно. Спасибо.
− Пожалуйста. Я тоже тебя люблю… Почему это так странно звучит? – Эрих покашлял. – Подожди, скажу еще раз, может, получится более… эмн. Я тебя люблю, да.
За окном шел снег, по потолку бродили золотые тени. Во мне все еще не было огня, страсти и безумия, но было счастье. Я − везучий сукин сын, пусть даже это Рождество – странное, город замело по самые трубы дымоходов, и все явно не так, как планировалось.
− А знаешь что?.. Кажется, я проснулся, − я извернулся, чтобы оказаться с Эрихом лицом к лицу, и, прежде чем засунуть язык ему в рот, спросил: – Имманентное время?..