Archive of Our Own

Chapter Text

      В этот день нечего было и думать о прогулке. Угрюмые тучи едва не поглотили Салем целиком, а из густого жёлтого тумана доносились раскаты грома. Маленький Бен прижался лицом к холодному стеклу, вглядываясь в происходящее за окном.
      — Адский день, — отметил отец, возясь с медными пуговицами своего фрака. Бен широко улыбнулся. Ему привычен был ковбойский костюм Хана: эта его шляпа и парусиновые штаны — а над его попытками выглядеть порядочно всегда хотелось только смеяться.
      — Ты уже побрился? — крикнула Лея где-то наверху.
      — Когда-нибудь это обязательно произойдёт, — пробрюзжал Хан и взъерошил волосы Бена, шагая мимо. — Бен до сих пор не переоделся из своей ночной рубашки, — повысив тон, объявил он и стал подниматься по широкой лестнице.
      — Бен, милый, ты можешь простудиться! Где Арти?
      Бен осторожно соскользнул с подоконника, опасно приземлившись у камина, и чуть не споткнулся об игрушечный паровозик, что должен был быть убран на место к приезду гостей. Поразмыслив над этой проблемой, он решил просить помощи слуги при первом удобном случае и оказался у книжной полки. Он нахмурился, глядя на названия, ещё не имея достаточных знаний, чтобы прочесть все буквы, и стал вынимать тома один за другим, отдавая предпочтение тем, что были с картинками — остальные же были отброшены в кучу.
      Он слышал, как его миссис Матушка Генерал торопливо поднимается и спускается, неустанно выкрикивая приказы, как в былые времена на поле боя. У него имелись определённые причины ненавидеть приёмы: то, с каким возбуждением матушка занимается приготовлениями и превращает его милый дом в шумный улей, то, как жалит даже самая ласковая просьба выпрямить спину и поздороваться. Он дал себе слово, что более не позволит себе впутаться в это и показаться в каком-нибудь напыщенном платье, выслушивая комплименты «маминым» глазам и «папиной» улыбке. Он спрячется, он знает место. Он ухватил с полки том «Ис_ория Бри_ански_ П_иц»  и поспешил вернуться на подоконник. Влезши, он сел по-турецки и задёрнул тяжёлую алую портьеру. Гостиная скрылась, оставляя его в пылающем, золотисто-алом сумраке.
      Но этого света было достаточно, чтобы он смог прочесть. Корешок захрустел, будто пытаясь упрекнуть его в нетерпеливости. Бен начал с упоением рассматривать картинки птиц из старой матушкиной страны — британских птиц , незнакомых и потрясающих. Его ни капли не интересовали красноречивые их описания, намного интереснее было изобретать свои собственные истории и названия:  птица охоты, кривоклюв, ветроловка . Вдруг, зазвенел высокий голос Арти, окликая его:
      — Юный господин, прошу Вас, юный господин, отзовитесь.
      Он даже задержал дыхание. Уже через мгновенье дверной колокольчик оповестил о прибытии первого раннего гостя — Адмирала Кого-то Там. Шёпот Арти донёсся откуда-то рядом:
      — Мы нигде не можем найти юного господина.
      Хан ворчливо отвечал:
      — Не мог же он просто провалиться сквозь землю, — а затем менее уверенно: — Не мог ведь?
      Ох, он бы очень этого желал. Однажды, в ещё более раннем возрасте, у него даже получилось, и его родители и слуги блуждали с фонариками по лесу, выкрикивая его имя, в то время как он сам сидел на поляне, ужаснувшийся тем, какое он вызвал у всех беспокойство, и слишком запуганный, чтобы показаться. Его озарил белый свет факела, словно распыляя волшебную пыль, и показалась матушка. Заключив его в объятия, она целовала его голову и говорила: «Пообещай мне, что ни за что не поступишь так снова».
      Портьеры вмиг распахнулись, и Хан сгрёб его за плечи. С тяжёлым стуком была обронена книга, страницы смялись. Бен потянулся было за нею, но тут же был отдан Арти.
      — Он здесь! Принесите его платье.
      — Моя книга! — запротестовал Бен, вырываясь из чужих рук.
      — Ты получишь свою книгу, когда приоденешься. Ради матушки, — объяснил Хан, а затем крикнул: — Идём-идём!
И в этот момент Трипио, чей голос был пропитан ужасом, воскликнул:
      — …с острыми пулями! Право, сэр, что ежели маленький господин их найдёт?
      Бену были совершенно неинтересны оставленные револьверы, ему нужна была его книга. Арти, пытавшийся затащить мальчика вопреки его сопротивлению вверх по лестнице, несмотря на своё маленькое телосложение, оказался на удивление сильным, и Бен принялся колотить его полный живот, крича:
      — Пустите!
      — Ой-ой-ой, что здесь происходит? — послышался голос выглянувшего из передней Адмирала. Бен завопил, как дикарь, и впился ногтями в лицо Арти, едва не задевая глаза.
      — Ну всё, по́лно, — Хан подорвался к ним. Арти вытянул руки, держа его, как вредного кота. Адмирал усмехнулся, и Бену захотелось вогнать в него зубы, разжевать и разорвать.
      — Вон, вон! — требовал он. Хан перебросил его через плечо, и теперь, как бы он не крутился, высвободиться не мог. Он был в ловушке, беспомощный и униженный. На его начавшийся плач, как по волшебству, появилась матушка во всём своём убранстве, но на помощь ему она не кинулась.
      — Мне ужасно жаль, — сказала она Адмиралу, на что тот махнул рукой. — Он на Вас набросился?
      — Не устраивай сцену, — прошептал Хан Бену на ухо. Он весь трясся, задыхаясь в собственных всхлипах. Хан опустил его к своей груди, прижав крепко и покачивая. Бен слабо ударил его кулаком.
      — Пустите меня, — стал просить он.
      — Ты куда-то спешишь, а?
      — Я хочу, — тяжело дыша, выговорил Бен, указывая вниз, — я хочу сва-сва-свою книжку!
      — Чёрт возьми, весь этот цирк из-за этой треклятой книжки?
      И снова нахлынули слёзы. Это была хорошая книжка, и он хотел её отстоять, но понял, что сейчас не сможет даже слова вымолвить. Хан принёс его в красную комнату и сбросил на крышку бельевого сундука.
      — Посмотри на меня, сынок. Я принесу тебе книгу, ладно? Сиди здесь, пока не успокоишься, а потом я вернусь за тобой, чтобы привести тебя в порядок. Эта встреча очень, очень важна для твоей матери, нравится тебе это или нет, и ради неё мы пойдём ей навстречу. Мы друг друга поняли?
      Бена хватило только на кивок. Ему хотелось попросить разрешения подождать в своей комнате, с игрушками, но Хан поспешил уйти, закрыв за собой дверь.
      — Не закрывайте! — закричал Бен, но не был услышан.
      Он утёр нос и взглянул кругом. Ох, как же он презирал эту комнату. Он никогда не говорил об этом родителям: это была комната с замысловатыми красными обоями и роскошными портьерами — комната бабушки Падме, считавшаяся самой красивой частью их особняка. Бена беспокоила кровать, похожая на клетку из-за её металлических грядушек; и что хуже: бабушка умерла именно в ней. Из-за узоров в виде огромных, пышных цветов она казалась всё ещё окровавленной.
      Он решил, что был бы не против встретиться с духом бабушки. Она была прелестной леди, судя по портрету, висевшему перед ним: женщина возраста его матери и такая же красивая, с доброй улыбкой на устах и украшенными цветами волосами. Он только боялся увидеть её в её последние минуты. Ему не нравились умирающие люди: они громко кричали. Их вопли было слышно даже на другом конце улицы, будто они пытались достучаться до него:  сделайте что-нибудь, спасите нас, пожалуйста, нам так страшно .
      Хан вернулся со стаканом воды и книгой.
      — Ты будешь себя хорошо вести? — спросил он.
      Бен обнаружил свою книгу в ужасном состоянии: смятая, уничтоженная  — и начал всхлипывать. Не от отчаяния — злости. Он оттолкнул руку Хана, когда тот протянул воды, отчего та выплеснулась. Без лишних слов Хан вытер пролитое своим носовым платком, пока Бен свернулся прямо на полу. Они продолжали отапливать комнату, потому что Лее нравилось приходить сюда, чтобы скоротать вечер за чтением, но пол всё ещё был жутко холодным.
      — На твоём месте я бы оккупировал диван и был несчастным там, — посоветовал Хан. — Я вернусь за тобой, когда придёшь в себя.
      Бен уже пришёл в себя, всё ещё немного удручённый. Он ничего не сказал и продолжил лежать на полу лицом вниз. Секундное спокойствие снова превратилось в плач. Он услышал, как Хан вздохнул, поднялся и вышел. Щелчок — и дверь снова закрыта.
      Слезы быстро иссякли. В горле сухо, забитый нос. Он сел, крепче прижимая книгу за уголок. Его обещание быть ласковее уже нарушено, нужно было больше стараться. Перелистывая страницы, он только пуще расстраивался: никакие красивые картинки не могли отвлечь его от варварски смятых страниц.
      Гостей был полный дом. В уголке своего сознания он слышал громкие, как галдёж, их мысли. Пренеприятнейший шум, подбавляемый чужими эмоциями — он выцепил страх, замешательство, упрямство, надежду. Он привык к заволакивающим голову мыслям родителей и слуг — они были предсказуемы; но мысли новых людей он ненавидел всем сердцем. Он попробовал закрыть ладонями уши, но это не помогло. Никогда не помогало.
      Вдруг: стук в окно.  Настоящий  звук, на блаженную секунду избавивший от голосов в голове.  Ту-дук, ту-дук.  Он обернулся на него, думая, что это ветви голого дуба бьются о стекло, но это была сорока. Бен нахмурился. Обычно птицы не околачиваются у их дома перед дождём, да и тяжёлые тучи всё ещё висели в небе, предвещая шторм.
      — Маленький мальчик, маленький мальчик, впусти меня, — заговорила сорока. Это был его собственный шёпот в голове. Сорока вновь постучала по стеклу. Бен увидел искру в её черных глазах. — Маленький мальчик, маленький мальчик, впусти меня.
Он поднялся на ноги. Конечно, это была просто фантазия. Ни одно животное на его памяти не обладало даром речи, несмотря на то, что они довольно много думали, застряв в своём безмолвном мире.
      — Как я могу тебе помочь? — спросил он дрожащим голосом.
      — Я помогу тебе, если ты поможешь мне, — ответила Сорока. — У меня есть подарок для тебя, а у тебя есть подарок для меня, который я буду беречь. Впусти меня, и мы сможем ими обменяться.
      — Это звучит честно, — заикаясь, согласился Бен. Он не ожидал, что она ответит.
      Осторожными шагами он приблизился к окну, ощущая, как тянет в желудке и быстро бьётся сердце. Влекомый любопытством, он взялся за тяжёлый замок. Сорока смотрела за ним внимательно.
      — Ты заставишь голоса уйти? — спросил он с надеждой. Сорока повернула голову под неестественным углом.
      — Если таково твоё желание.
      — Тогда входи, — пробормотал Бен и отворил окно.
      Порывистый ветер ворвался в комнату вместе с Сорокой. Не успевая махать крыльями, она упала на пол. Бен попытался закрыть окно, преодолевая сильное сопротивление. Сорока вскочила на лапы, прыгая по комнате. Она вела себя чересчур странно. Бен проверил защёлку и обернулся к птице. От страха дыханье спёрло. Нужно быть смелым, твердил он себе, нужно просто быть смелыми и всё будет хорошо.
      — Мой подарок, — попросил он деловито, задрав подбородок. Сорока оглядела его.
      — Подними меня.
      Бен подставил свою ладонь, и Сорока запрыгнула. Она была лёгкая, почти как пушинка. Бен поднял её, его губы были сжаты в тонкую линию. Его мать делала так, когда хотела, чтобы люди подчинились её воле, и это всегда работало.
      Без предупреждения острый клюв больно врезался в лоб, и Бен взвыл от боли, бросая птицу; а та, расправив крылья, стала кружить около него. Он дотронулся до ушибленного места, но крови на пальцах не осталось, хотя он чувствовал, как что-то густое течёт из раны.
      — Слышишь что-нибудь? — спросила Сорока.
      — Только тебя, — сказал он тонким голосом. — И ветер.
      — Внимательнее.
      Он слышал, как беседуют гости и галдят на кухне: вот-вот достанут фарфоровую посуду, и отец скоро его заберёт.
      — Я не слышу их мысли, — вдруг осознал он. Он не очень понимал, почему был этому не рад.
      — Мой подарок, мой подарок, — пропела Сорока, всё кружа и кружа.
      — А что тебе нужно?
      Сорока остановилась. Не делая ни взмаха, она каким-то образом держалась на весу прямо у Бена перед лицом.
      — Твои глаза, — ответила она. И раскрыла клюв.
      Бен помнил, что кричал.
      Он помнил, как взбегал по лестнице отец, крича его имя.
      Следующее, что осталось в памяти, — как он лежал на коленях матери, задыхаясь и повторяя: «Я не вижу» — снова и снова. Он ощутил прикосновение к его влажному лбу, и как мать стала качать его — взад-вперед, взад-вперед. Тьма поглотила всё, хотя его глаза были открыты. Он чувствовал, как они горят.
      — Несите соль! — крикнула Лея Хану. Заметивши собирающихся людей, она закрыла собой Бена, пряча его от чужих глаз. — Пожалуйста, уходите. Моему сыну очень плохо. Трипио, проводи, пожалуйста, гостей.
      Сотни вопросов —  генерал, что стряслось  — но Лея не слушала. Она положила ладонь поверх его глаз, вынуждая его закрыть их, и коснулась губами макушки.
      — Где Сорока? — спросил Бен, одержимый страшной мыслью, что она всё ещё может быть здесь и бесшумно кружить по комнате.
      — Это была не сорока, дорогой, — сказала она так тихо, что только он мог её слышать. Он напрягся. — Это была совсем не сорока.
      Спешно извиняясь, возвратился Хан, отворяя дверь и падая на колени перед ними. Он взял Бена за руку, сжав её крепко, а Лея отняла ладонь, Бен моргнул во всепоглощающую пустоту.
      — У него чёрные глаза, — прошептал Хан ослабевшим голосом. — Как…
      — Дорогой, — позвала Лея, обхватывая лицо сына. — Милый, послушай. Тебя заколдовали. Я постараюсь снять проклятие, но тебе нужно открыть ротик. Это будет неприятно сначала, но я обещаю, что потом тебе станет лучше. Хан?
      Хан поднёс солонку, и Лея помогла придержать рот Бена открытым, чтобы он смог засыпать соль. С тем, как она заполняла рот, Бен кричал всё громче. Было больно, жгуче. Он начал выкашливать её, пуская слюну по подбородку, пока Лея пыталась его успокоить.
      — Прости, но тут почти кончилась. Может, хватит? Ему не навредит?
      — Сыпь всё, — прошептала Лея, и Бен слышал боль в её голосе, но больше не мог быть уверенным в чужих эмоциях. Оглохший на мысли и незрячий, он сквозь боль глотал соль. В желудке каша, и он будто бы горстями ел стекло, судя по ощущениям в горле. Он плакал, а эти проклятые глаза оставались сухими, словно наказывая его за все слёзы, пролитые из-за пустяков. Он был уверен, что умрёт, что растворится в этой тьме, отрезавшей его от мира. Что всё растворится в ней.
      — Закройте двери и окна, — сказала Лея Хану. — Пусть уйдут все, кроме Арти и Трипио. После этого никого нельзя впускать и выпускать. Принеси с кухни шалфей, можжевельник, и, если найдёшь, бузину. Ещё мне нужно молоко, мёд и самый острый нож. Зажги канделябры, в углах не должно быть теней.
      — Ты должна связаться с Люком, — просил Хан. — Чем скорее, тем лучше.
      — Дай мне неделю, — Лея сжала руку Бена. — Я могу его спасти.

      Семь дней и семь ночей он метался, поглощаемый тьмой и немочью. Его нещадно лихорадило, он был прикован к кровати. Его положили в бабушкиной комнате под надзором матери, поящей его молоком, смешанным с кровью и мёдом. Словами, которые она шептала, можно было зажечь звезду. Бен никогда не знал о её способностях. Он понимал, что она делает это только для того, чтобы спасти его.
      На седьмую ночь всё казалось тщетным. Каждый раз, проверяя свечи, Хан медлил, будто чувствуя, что если уйдёт, то больше никогда не увидит сына.
      — Поспи, милый, — просила Лея, держа его ладонь. — Поспи.
      Во сне они плыли в океане. Там был остров, на котором их ждал дядя Люк. И Бен мог видеть.
      — Ты должна отвезти его ко мне, — сказал Люк.
      — Тогда я потеряю его, — возразила Лея.
      — Иначе ты можешь потерять его навсегда.
      Они проснулись до зари. Лея намыла его и приодела, а Хан уложил его поклажу.
      — Ты прочтёшь все-все книжки, когда сможешь видеть, — проговаривал он, и его колеблющийся голос звучал отдалённо. Было всё труднее и труднее воспринимать звуки — Бен слышал, будто из-под воды. Хан обвязал его глаза своим платком. — Я знаю, ты, должно быть, не понимаешь, в чём дело, зол и напуган, но запомни на будущее: я женился на ведьме, и, чтобы защитить тебя, она перестала колдовать. Но в тебе заключена та же сила. Мы были неправы, притворяясь и надеясь, что это не так, и она привлекла что-то очень могущественное и древнее, непосильное даже твоей матери, поэтому ты поедешь к дяде: он сможет с ним справиться и защитить тебя. Мы не можем поехать с тобой, но будем писать тебе и навещать так часто, как только сможем. Я обещаю, что скоро всё снова будет хорошо. Не забывай нас, — Хан обнял его, но Бен не нашёл сил обнять в ответ — руки словно свинцовые.
      Его посадили на пароход — огромного, железного зверя — в сопровождении Трипио и Арти. Теперь его звали Кайло Рен.
      — Первая часть от Скайуокера, а вторая — от Соло, это не сложно запомнить, — объясняла Лея, возясь с его плащом. — Рен звучит почти как Бен. Держи своё настоящее имя у сердца: в нём заключена сила. Я буду думать о тебе день и ночь, мы обязательно встретимся во снах. Оглянуться не успеешь, как мы снова будем вместе, — она прижала его ближе, шепча ему на ухо: — В тебе течёт моя кровь. У тебя моя сила и удача отца, всё будет хорошо. Пообещай мне.
      Недели поездки показались кругами ада. Их чуть не оставил Трипио, но возможная потеря его не встревожила. Душа его, казалось, существовала отдельно, гниющая в углу, как ненужный, забытый плюшевый медведь, а его слабенькое тело заполонила тьма. Овладевшая им, она вела себя тихо, постепенно просачиваясь внутрь и избегая привкуса соли, отдающиеся в памяти слова матушки, молоко, кровь, травы. Зажжённые отцом огоньки затухали, оставляя после себя тепло, как последнюю надежду, направляющую его.
      Он всё ещё был в тумане, когда они добрались до берегов Англии, и лишь понял, что уже сидит в экипаже и они направляются против течения реки. Его доставили в Ловуд, в заведение дядюшки для мальчиков с тяжёлой судьбой. Под покровом ночи его отвели в капеллу с тысячами зажжённых огней. Наместник Люк уже ждал его.
      — У него кататония, — голос Трипио раскатисто прозвучал в задымлённом благоговениями воздухе. — Он отказывается говорить, есть и пить. Он был таким славным мальчиком, а теперь!..
      — Честно, мне больше нравилось, когда он проказничал, — сказал Арти. — Вы можете его исцелить? — Он потянул Кайло за рукава, и тот слепо пошёл вперёд, спотыкаясь и вертя головой.
      — Вы своё дело сделали, — обратился Люк к ним, опускаясь на корточки. Его одежда пахла так, словно пролежала несколько дней в подвале, но запах этот не скверный — запах воспоминаний. — А теперь ступайте; внутри вы сможете найти огонь и напиток, чтобы обогреться изнутри и снаружи, — он осторожно развязал узел, снимая повязку. Холодный шёлк соскользнул с глаз мальчика, и всё: прикосновения, запахи, звуки — всё призывало его увидеть. Капелла стала единственным кажущимся реальным местом с того момента, как он покинул красную комнату. — Взгляни на меня, дитя, — попросил Люк.
      — Я не вижу, — отвечал Кайло, слыша, как замедлились шаги Трипио, и раздался скрип его туфель о мрамор, когда он развернулся.
      — Юный господин! Неужто, заговорил!
      — Ступайте, — повторил Люк, а затем вернулся к Кайло, грея своим вниманием, как солнечным светом. — Я здесь. Смотри. Увидь, — он приложил пальцы к его глазам и, будто отгоняя дурной сон, обвёл веки. С тем, как затворилась дверь капеллы, наступила тишина.
 — У тебя сорочьи глаза, — протянул Люк. — Не удивительно, что ты не видишь. Открой свои.
      — Я отдал их, — признался он, подавившись вырвавшимся всхлипом. Он затрясся от страха, стыда, и немая темнота показалась единственным местом, где он мог спастись от этой боли; но осторожные прикосновения Люка, заставляли вернуться в страшащую реальность, напоминающую о тяжком бремени невольно совершённых ошибок.
      — Ты не сделал ничего плохого, — заверял его Люк, подхватывая мысли. — Тебя обманули. Это была нечестная сделка. Это не по твоей вине.
      Кайло закивал.  Пожалуйста, заставьте это уйти , думал он, не смея произнести вслух слова, которыми себя же и проклял. Люк огладил его виски и прижался своим лбом к его.
      — Повторяй за мной: я не птица…
      — Я не птица… — пробормотал он неуверенно. В голове послышалось хлопанье крыльев и стучащая клювом о череп Сорока: ложь, ложь, ложь.
      — Что томится в неволе, — шум стих за словами Люка.
      — Что томится в неволе, — громче.
      — Сетям неподвластна свобода и неколебимая воля моя.
      — Сетям неподвластна свобода и неколебимая воля моя, — повторил Кайло, стискивая кулаки. — Сетям неподвластна свобода и неколебимая воля моя, — в третий раз — срываясь на крик: —  Сетям неподвластна свобода и неколебимая воля моя!
      С пронзительным визгом разорвалась тёмная завеса. Теперь были и свечи, как парящие в воздухе звёзды, и небесно-голубые глаза Люка, и его засиявшая улыбка.
      — Добро пожаловать в Ловуд, — сказал тот и взлохматил его волосы.

      Для десятилетнего Кайло сорочье проклятье осталось лишь далёким, но прочно хранившемся в памяти воспоминанием. Люк твердил, что опасность ещё не миновала.
      Но трудно было представить, что в Ловуде ему могло что-то угрожать. Было что-то успокаивающее в мрачном унынии этого места. Небо низко висело над вездесущими болотами, и было слышно, как ветер играется травой. Огромные, старые как мир валуны, цветы с шипами и воды, так и норовящие утянуть тебя в свои глубины. Кто придёт за ним на ничейную землю?
      А школа — крепость; с порушенными сводами и аркбутанами, с сырыми и холодными стенами, пахшими погребом; этим запахом пропиталась даже одежда — серая шерстяная униформа, от которой чесалось тело и которую обязывались носить все. Около пятидесяти мальчишек разных возрастов, и все не одинаково, но брошенные. Кайло же не считал себя одним из них — у него был секрет: ароматный, запечатанный сургучом с фамильной печатью, наполненный словами заботы — мамины письма. В ночи, свернувшись на узкой кровати, он плакал, трясясь под тонким одеялом, и его слёзы принадлежали любимой Новой Англии, солнечному Массачусетсу, людным улицам Салема. Он грезил о своём возвращении, как кинется к матушке, обнимется с отцом, и никто из них даже не подумает о том, чтобы снова разлучиться.
      Люк даже не пытался заполнить эту пустоту: он относился к нему так же, как и ко всем, предупредив, чтобы он не держался своего рода и чина, ведь несколько лет назад отречение от них позволило ему выжить. «Отказ от наследства сделал мне только пользу», — объяснял он. Но это был его  выбор, а Кайло бы сам никогда не отказался от своего права быть любимым.
      Из-за своей отчуждённости он не водил дружбу, из-за острого языка казался чёрств. Все обвинения он считал чепухой; просто завистью, которая его выводила. Его злость только подливала масла в огонь одиночества: пока другие играли, он посвящал своё время книгам, желая закрепить полученные знания, обогатиться новыми, совершенствоваться и забыть о магии; желая  доказать , что он лучше других.
      События, переменившие дальнейший ход его жизни, случились в одну из воскресных ночей, когда тучи заволокли небо и звёзды вместе с ним, когда появился мальчик с пламенными волосами. Когда его привезли, все уже видели десятый сон; изведённый тоской Кайло уловил перешёптывания, но, услышав мамин голос, тут же о них забыл. По его пробуждению обнаружилось, что спальное место напротив — гроб, пустующий с тех пор, как жизнь его прошлого обладателя унёс сыпной тиф, — было занято. Поскольку новоприбывший был обращён спиною, Кайло мог разглядеть немного: аккуратно уложены рыжие волосы, одет неплохо, на нём даже был красиво вышитый плащ. И он всё ещё не снял ботинок.
      Звон раздался сразу после того, как Кайло заметил нового ученика. Он вскочил на ноги, заправил постель и помчался к длинному столу, на котором расставлены были чаши с водой для умывания. Кайло заметил, как шум и гам остальных разбудили мальчика. Он встал на ноги, и Кайло ненавязчиво оглядел его через плечо: высокий и худощавый, на его круглом детском личике виднелись острые скулы и недовольная морщинка меж бровей. Он подошёл к чаше, ближайшей к Кайло, и сощурился, будто сомневаясь в дальнейших действиях. Кайло проломил покрывающий воду лёд, и его улыбка гордая, пускай местами и беззубая.
      — Я бы предпочёл горячую ванну, — прохрипел мальчик, и ученики, услышавшие его, загоготали.
      Его звали Август Бёрнс. За две недели он заработал себе репутацию кичливого: никогда не отзывался на имя, ни разу не попытался ни с кем заговорить, отказывался играть. Но он оказался весьма прилежным учеником, смогшим посоперничать с Кайло и, в силу своего возраста и опыта, даже опередить. Кайло чувствовал с ним невероятную схожесть. Среди простых сирот, они были единственными выходцами из благородных семей, превосходящие всех, рождённые для великого. Впрочем, попытка сдружиться окончилась неудачно: Август счёл его одним из тех безнадёжных детей, у которых нет будущего.
      В один снежный понедельник они по наставлению отправились на свежий воздух, и Кайло позволил себе лишь посмотреть на Августа издали. Ещё не так давно он бы увязался хвостом, балабоня что-нибудь эдакое, и остался бы в дураках;  но я уже вырос из этого , заверял он себя. Август направил в его сторону жалостливый взгляд; форменное пальто его свисало с узких плеч, брюки же были слишком коротки для его длинных ног: из-за туфель, обутых явно не по погоде, проглядывалась кожа. Щёки и нос порозовели от мороза; он бродил вдоль ограды, пока остальные были увлечены снежной битвой, и вёл палкой по деревянным доскам, слушая стук.  Как глупо,  раздумывал Кайло,  вместо того, чтобы общаться со мной, он занимается такой нелепицей. Он смог вынести книгу и, устроившись на ступенях, уже был готов изображать увлечённость ею, отвергая всех остальных одним своим видом. Под радостный визг снежок угодил прямо Августу за шиворот. Кайло сочувствующе поморщился. Пока Август пытался избавиться от снега, остальные захохотали.
      — В атаку! — громко объявил их предводитель — Пэрри, крепкий семнадцатилетний парень.
      Ребята с гвалтом обрушились на Августа. Его со всех сторон обстреливали снегом, пока он, павши на колени, предпринимал жалкие попытки защитить голову.
      — Это  жульничество ! — воскликнул один из мальчишек.
      — Будь мужчиной, — сказал ему Пэрри, скалясь и хватая за ворот, — или отбивайся!
      Он зачерпнул огромными руками ещё снега, чтобы запихать ему; раздался треск. За ним жуткий вопль, и Кайло вскочил на ноги. Пэрри отшатнулся: та палка, которую Август держал в руках, была расколота надвое и теперь торчала в его глазу. Кровь просачивалась сквозь пальцы, пока он закрывал руками лицо и кричал, кричал, кричал.
      — Кто посмел поднять на меня руку?! — рявкнул Август, перекрикивая чужой плач. Он ткнул в воздух острым концом палки, и мальчишки отскочили назад. Август повторил с вызовом: — Кто ещё попробует?
      Примчался учитель, крича:
      — Брось это сию же секунду! Брось!
      Кайло оторвался от мистера Уоткинса и встретился с взглядом Августа — спокойным и сосредоточенным. Но как только он отдал палку, на его лице появился шок, и дрожащими губами он проговорил:
      — Это случайность… Мы просто играли… Ах, простите, мне так жаль! Это была просто игра… мы играли, сэр!
      Никто не возразил, и были только стенания Пэрри.

      — У меня есть основания сомневаться в правдивости сей истории, — говорил Люк, — но, даже если твой поступок был неумышленным, это не отменяет наказания за него.
      Их собрали в трапезной; все в мокрых от растаявшего снега одеждах, возящие по полу грязь запачканными ботинками. Август стоял перед Люком, склонив голову. Кайло впервые видел Люка таким недовольным: его исцарапанные ветром щёки бледны, а глаза сверкают голубым, но он даже не повышает голоса. Он показал Августу перевёрнутое ведро и произнёс:
      — Ты будешь стоять на нём целый день; тебе не позволено ни есть, ни пить. Мы впустили тебя в наш дом в час нужды; ты должен заслужить либо довериться. И покаяться.
      Август открыл рот и уже собрался было что-то сказать, но, передумав, влез на ведро. Люк смотрел на него, скрестив руки на груди: так Август был выше его, но у Люка всё ещё было над ним превосходство. С явным разочарованием на лице, он оглядел ученика сверху донизу, а затем отступил.
      — Всем остальным: вы будете заходить ко мне по одному и подробно расскажете, что вы видели. Всё, что вы скажете, останется между нами, но повлечёт последствия на виновного. Пожалуйста, примите утреннюю трапезу во время ожидания. Я оставляю вас под надзором мистера Гудвина и мистера Кватльбаума. И что бы ни слова.
      Ни одно из указаний не исполнилось. Когда Кайло пригласили в комнату, Люк стоял у печи и выглядел весьма удручённо.
      — Они все сказали, что это была случайность.
      Кайло сдержал улыбку.
      — Это была случайность, дядя.
      Люк вздохнул.
      — Ты знаешь, что я читаю мысли.
      — Хочешь, чтобы  они  знали? — с вызовом спросил Кайло. — Что ты им скажешь? Как ты узнал правду, если тебе никто не сказал?
      Люк наклонил голову.
      — Почему тебя это так забавляет, Кайло?
      — Потому что правосудие вершится, — выпалил он. — Они измывались над ним, они слабые. Все. Они распускали грязные слухи и крали наши порции. Пэрри получил по заслугам…
      — Ни один ребёнок не заслуживает такого, — перебил Люк. — Я думал, ты умеешь сочувствовать людям.
      — Я сочувствую; но только не Пэрри.
      Люк обошёл свой письменный стол и неуверенно коснулся поверхности. Здесь лежали перо и кипа бумаг — почерк небрежен, словно его хозяин был зол.
      — Они будут бояться его, — сказал он. — А затем начнут поклоняться — искать расположения; око за око, месть; это так по-библейски, что посыл тот же, — он вздохнул.
 — Заруби себе на носу, Кайло: Бог Ветхого Завета свергнут обещанием прощения, любви и доброты.
      — Вы не верите в Бога, — выпалил Кайло, только осознав. Люк нащупал свой крест.
      — Я знаю о более могущественном, а ты, к сожалению, прав: я не могу представить доказательства, не раскрыв свои способности. Август Бёрнс останется, пока. Я вынужден предупредить его родителей — как я сказал, ни один ребёнок не заслуживает страданий.
      — Они плохие люди?
      — Очень, — Люк опустил руку. — Будь верен своему сердцу. Не позволяй себе пылкости и ненависти: ты знаешь, что случается, когда злые силы одерживают верх.
      Кайло задумался над советом дяди, выходя из комнаты, но быстро вернулся в реальность. После ланча Кайло свистнул немного хлеба и сунул Августу в карман, проходя мимо, а ночью раздобыл для него стакан воды.
      — Быстро, пей, — прошептал он.
      Август для него словно святой, столпник. Его волосы блестели в лунном свете, и удивление на лице стало первой искренней эмоцией.
      — Что тебе нужно? — шептал Август. Кайло ухмылялся.
      — Чтобы ты выпил.

      Люк был прав: как только Август ступил на пол, товарищи стали держаться от него поодаль — из уважения. Все слухи о том, что он был бастардом высокопоставленного господина, тут же прекратились; на его кровати появилось ещё одно одеяло. Ему всегда уступали место у камина, оставляли самый толстый ломтик хлеба, масло в два слоя, сахар в кофе — вся это роскошь и для Кайло тоже.
      Нельзя было сказать, что они были крепкими друзьями. Всё началось, когда Кайло повторял себе под нос урок, латынь, а Август, нахмурившись, остановился перед ним и укоризненно произнёс:
      — D i vide et  i mpera. Работай над произношением.
      — Ди-ви-де эт им-пе-ра, — с сильным акцентом сказал Кайло и широко улыбнулся. Август почти усмехнулся в ответ. Он взял его грифельную доску и, не найдя больше ошибок, возвратил.
      — Откуда ты? — спросил он без особого интереса.
      — Массачусетс.
      — Как это пишется?
      Кайло поморщил нос, и усмешка всё же сорвалась с уст Августа.
      — Я ещё ни разу не видел, как оно пишется, — промямлил Кайло. Оно было в адресе матушки, но он всегда пропускал эту часть писем.
      — Пошли, найдём его, — Август предложил ему руку. Он вытянул Кайло из-за стола, как только тот взял её, и они направились в библиотеку. Кайло чувствовал себя по-особенному, идя по школьным коридорам вместе с Августом. Все вокруг делали вид, будто увлечены уроками, и даже учителя не смели интересоваться об их маршруте. Лучше всего притворяться, что их не существует, выходило у Пэрри, но, возможно, это оттого, что видеть он стал хуже.
      Август взял единственный атлас, который был у ловудской школы, и вручил Кайло.
      — Мы ищем в Америке, не так ли?
      Вместо ответа Кайло жадно раскрыл книгу, минуя страницу за страницей. Август грациозно опустился на пол, и он последовал примеру, скрещивая ноги лотосом и кладя книгу на колени.
      — Расскажи мне всё, что нужно знать, о твоей стране, — просил Август. — Заинтересуй меня.
      — Когда ты узнаешь всё, ты не поверишь ни во что из этого. Это самое волшебное место во всём мире. Всё началось, когда Бог создал его, назвав Эдемом…
      —  Чушь , — хмыкнул Август, но глаза загорелись.

      Первая в его жизни дружба заставила задуматься о том, как все эти года — десятилетие! — он жил в одиночестве. Что могло быть лучше смеха Августа, позабавленного очередной шуткой? Его незаинтересованность в играх приносила Кайло искреннюю радость: он составлял ему компанию, делился известными сказками; иногда они шептались по ночам, прятались после служб: Кайло — всё ещё не переодевшийся, оба — в ризнице, уминают хлеб для причастия, но не чувствуют никаких признаков Тела Христова; Август даже пробовал запить вином, а ему сказал, чтобы тот и близко не подходил к алкоголю.
      Он чувствовал себя особенным рядом с ним. Даже когда Август был в скверном настроении, было приятно просто прислушиваться к тишине вдвоём; но, когда Август был в духе, это было совершенным счастьем. Они ускользали на вечерние прогулки, говорили; они собирали бархатцы и шахматные рябчики, ощупывали лепестки. У полевых цветов был особый запах, который спасал во время нудных лекций: как нюхательную соль, стоило лишь вдохнуть задержавшийся на запястье аромат, и вот он уже на болоте, думал о ветре, укрощающем пламя волос друга. Августу не нравилось, что Кайло корчит гримасы на уроках; он сидел позади, со старшими ребятами, и Кайло, пытающийся обратить на себя внимание с первых рядов, отвлекал — но улыбку не сдержать, а позже — сплетни о недостатках учителя или проказах ученика.
      Они были неразлучны. Принимали вместе свою скромную трапезу, люди расступались перед ними в коридорах, а Кайло старался идти с ним в ногу. Он заметил, что начинает копировать осуждающий взгляд Августа и его привычку плотно смыкать губы.
      Август часто хворал, и Кайло оставался у его кровати, читая. Его предметы были намного интереснее, и на всё непонятное Кайло требовал объяснение. Он воображал прогулки по древнему Риму, как они преодолевают Сахару верхом на верблюдах, как вместе противостоят Османской Империи; будучи в менее мечтательном настроении, он представлял, как привезёт Августа домой, представит американскому обществу и покажет аквиннские скалы, водопады Ройалстон, и, как они любили шутить, Край Света* в Хингеме.
      Апрель для Августа снова обернулся немочью, но не такой сильной, как зимой, когда он кашлял кровью и стремительно терял вес. Сейчас же его несильно знобило, и сухой кашель не вызвал поводов для беспокойства. Утром у него был жар, и он не мог встать с постели. Кайло сбегал за сестрою, пообещал вернуться в обед и отправился на утренние занятия. Когда он, разрываясь от желания рассказать, как прошёл его день, вернулся, Августа не было.
      В саду, за помощью садовнику с сиренью, он нашёл Люка. Стискивая в руках книги и хмурясь от солнца, он окликнул его:
       — Где Август?
      — У меня, — не оборачиваясь, ответил Люк. — Я боюсь, он серьёзно болен. Ему нужна постель у окон, чтобы постоянно подпитываться свежим воздухом и не давать жару подняться. Мы послали за доктором и предупредили его семью.
      Нелепо. Сад жил, сладко благоухая, на болотах расцвела весна, и невозможно было представить, что здесь, среди кружащих пчел и бабочек, таилась смерть. Не сейчас.
      — Всё правда настолько плохо или ты просто осторожничаешь? — голос сел.
      Люк взглянул на него, на лице тревога, но взгляд холоден.
      — Мы делаем всё, что можем, — произнёс он, — но я не думаю, что этого достаточно.
      Кайло крутанулся на каблуках, бросая связку книг, и сорвался в школу, проносясь сквозь коридоры. Сердцебиение ощущалось где-то в горле, пока он повторял: «Нет, нет, нет!»
      Он добрался, отгоняя прочь слёзы. Не касаясь ручки, он распахнул дверь, влетая в комнату, рухнул на колени. Август здесь, бледный, словно подушки, на которых он лежит, облачённый в ночнушку. Дышит. Хилый. Бледный. Кайло всхлипнул, сжимая его запястье.
      — Вставай! Ты должен встать!
      Август угрюмо забрюзжал и опустился ниже, натягивая одеяло до носу; волосы в полном беспорядке.
      — Зачем?
      — Они пророчат тебе умереть, — воскликнул Кайло.
      — Вероятно, они правы, — промямлил Август, размыкая веки, и выглянул из-под кромки одеяла.
      — Прошу тебя, прошу не умирай, — взмолился Кайло, трепетно сжимая его ладонь и касаясь ею своей щеки — холодная, влажная от пота.
      — Я сделаю всё, что смогу, — пообещал Август. — Не плачь.
      — Я толком и не узнал тебя, — заныл Кайло.
      — Обижаешь. Ты мой единственный товарищ, Кайло Рен. Я бы сказал, мы узнали друг друга сполна.
      — Это даже не моё настоящее имя.
      — Как и Август Бёрнс не моё. Видишь, сколько у нас общего? — он рассмеялся с хрипотцой, затем закрыл глаза. Светлые ресницы затрепетали, когда лицо его дрогнуло.
      — Я могу тебе чем-то помочь? — вымолвил Кайло сквозь жалкие всхлипы.
      — Я бы очень хотел поспать. Я так устал и так слаб, — в его голосе было явное негодование. Кайло ласково обвёл костяшки его пальцев.
      — Можно я останусь рядом? — взмолился он.
      Пауза.
      — Если ты настаиваешь, — пробормотал Август. — Я был бы не против твоей компании. Здесь умертвляюще скучно, только твоя дружба была мне утешением…
      — Не говори так, словно прощаешься, — перебил Кайло. — Не надо ностальгии, мы ещё здесь.
      Не открывая глаз, Август ухмыльнулся.
      — Прочитаешь мне что-нибудь, маленький друг? Что-нибудь запоминающееся… Чтобы в раю я смог похвастаться своим товарищем…
      — Пошёл к чёрту, — зарычал Кайло и пихнул его в плечо.
      — И перед чёртом тоже, — дразнил Август, — рассказать про дитя, моего брата, которого я был лишён…
      — Ты старше всего лишь на пять лет!
      — И который читал мне Шекспира, — с довольной улыбкой закончил Август и посмотрел на него. — Верно? Ричард Третий, думаю, или кто-нибудь из Генрихов.
      — Ты меня не достоин, — заявил Кайло и поднялся, чтобы достать том. Он больше не плакал.

      Семь ночей, семь дней и бесчисленное количество пьес не обнадёживали. Кашель Августа только усилился, но они верили, что если всем сердцем пожелать, то он выздоровеет. Кайло, пренебрегая занятиями, сидел у кровати его, охраняя его беспокойный сон, как когда-то его матушка охраняла его.
      — Я ничего не могу больше сделать? — тихо спрашивал он Люка. Август лежал неподвижно, разомкнув губы и шумно дыша.
      — Ты не должен, — мрачно отозвался Люк.
      — А ты? Никаких заклинаний, чар, трав? Разве ты не умеешь исцелять?
      — В смерти нет ничего сверхъестественного. Это больно и несправедливо, но это случается. Нам лишь остаётся надеяться, что сейчас она обойдёт его стороной, — Люк подавил зевок; поскольку свою кровать он отдал, ему приходилось спать в хлеву, в сопровождении животных и кусающихся жуков. Он был готов свалиться, но Кайло его не жалел: он должен был что-то сделать, а не просто ждать катастрофы.
      — Оставь нас тогда, — сказал он, — если тебе нечем помочь.
      Он повернулся спиною, но заметил в отражении оконных стёкол, как оскорблён был этим Люк. Уходя, он не закрыл за собою дверь; Кайло поднялся и захлопнул её сильнее, чем следовало бы, потревожив этим Августа.
      — Который час? — спросил он, садясь на кровати.
      — Около девяти.
      Август нахмурился и снова рухнул на подушки.
      — Эта ночь кончится когда-нибудь?
      — Она только началась.
      — Я так от этого устал, — пожаловался Август. — От света, перетекающего в темноту, от пролетающих утр, дней. Я устал от безделья; я могу достичь того, что другим и не снилось, но лежу здесь, бесполезный, обременяющий…
      — Не говори так, — возражал Кайло, но Август залился кашлем и не смог ответить.
      Кайло сел на стул подле кровати и потянулся к его руке, но Август мотнул головой.
      — Почитай мне, — упрашивал он в бреду. — Забей мне голову своими историями. Шекспира. Отдам королевство за Шекспира! Нынче нет ничего, что могло бы меня утешать; я говорил тебе, что твой акцент творит чудо? Плевать на Шекспира — его ямб меня ужасно томит, но твой голос — никогда. Благодари за это пуритан и заключённых: прибыв в Новый Свет, они сохранили старое. Моё произношение никогда не будет так близко к шекспировскому, как твоё, и каждый лондонский актёр тебе позавидует. Строки, рифмы, слова — твори свою магию.
      Кайло покраснел до кончиков ушей и поспешил отвести взгляд. Следующей пьесой была «Макбет», которую Кайло нашёл очень подходящей Августу: его душу жалят скорпионы**.
      — «Когда средь молний, в дождь и гром мы вновь увидимся втроем?»
      — Ещё раз, — повторил Август, подражая его манере речи, и Кайло счёл это за приказ.
      — «Когда средь молний, в дождь и гром мы вновь увидимся втроем?»
      — «Когда один из воевод другого в битве разобьет», — процитировал Август.
      Пьеса была коротка и окончилась быстро; Август заснул прежде, чем Кайло дошёл до финальной битвы Макбета и Малькольма, так что они остановились на пятом действии последнего акта. Кайло сделал закладку, потому что Август бы ни за что не захотел бы пропустить финальную речь и торжество. Он влез в его постель, сворачиваясь в излучаемой им горячке, и уснул, сложив голову на его груди и слушая чужое дыхание.
      Он проснулся один. Из открытого окна были слышны луговые коньки и шелест кустарников под утренним ветром. Августа не было. Первой мыслью пришло в голову, что он сбежал, но почему без него и куда? Припав к окну, он выкрикнул его имя. Тишина. Что-то шевелилось вдалеке, но было явно больше, чем мальчик в ночнушке.
      — Август Бёрнс! — заголосил он снова. — Август!
      Появившийся в дверях Люк выглядел истомлённее: безнадёжно вскосмаченные светлые волосы и неизменно уставшие глаза. Ответ сам просился в голову; Кайло сжал подоконник, вонзая ногти в мягкое дерево.
      — Он умер, — воскликнул он, — верно? Умер ночью. О, почему вы меня не разбудили?
      — Почему я не… — сиплым голосом повторил Люк, потирая виски. Время застыло; Люк — «Отречение» сошедшее с холста, и Кайло — «Горе» во плоти. Ярость нахлынула, почти не позволяя услышать следующие слова Люка:
      — Приехал его отец, чтобы забрать его на юг. Там хороший климат и воздух, он должен выжить.
      — Его отец хотел от него избавиться, — дрожащим голосом сказал Кайло. — Он был бы счастлив его смерти. Он бы не приехал за ним.
      — Я тоже был удивлён, — признался Люк.
      — Ты из жалости мне лжёшь, да? — напирал Кайло.
      — Я не собираюсь выслушивать твои обвинения, — отрезал Люк. Кайло не нужно было читать мысли, чтобы почувствовать его раскаяние.
      — Лжец! — закричал он, и Люк, ссутулив плечи, молча закрыл за собою дверь.
      Кайло не верил Люку — но и не верил в смерть Августа; это внутреннее противостояние травило душу. Время вылечит. Август ни за что бы не позабыл его, писал бы письма, полные сожаления, его шёпотом говорил бы ветер. Но никаких новостей, никаких.
      Сердце ныло. Он безумел. Некого было хоронить, ничьему воскрешению было радоваться. Он вновь и вновь выпытывал информацию у Люка, рыскал в окрестностях, каждую неделю бегал на почту — ничего. Прошёл месяц, второй, третий, и жарким летним днём Кайло был готов перерывать безымянные могилы на маленьком пришкольном кладбище. Мистер Уоткинс выволок его оттуда и запретил появляться в саду всю неделю.
      Ученики были рады тому, что Августа Бёрнса больше нет; никому не было интересно, что с ним. Тошно. Вскоре его место занял мальчик по имени Клеман; он был совсем мал и постоянно мочился. Кайло снова не принимали в игры, он снова один.
      Шли годы; ни одна слезинка не проронена, благодаря живой надежде на чудо: что вот он, вернётся с юга — здоровый, счастливый, с замысловатой историей о всех невезениях, мешавших ему послать весточку.
      К шестнадцатилетию его ожидало особое известие — от матушки, принятое им с огорчением. Лишь два слова —  я живу!  — и его счастию не нашлось бы предела. Она писала, что они прибывают отпраздновать, и она очень взволнована встречей. Кайло был рад — не чрезмерно; он побранил себя за это, потому что знал, что должен быть на седьмом небе: он так долго этого ждал — а теперь, когда настал момент свершения, это кажется суровым испытанием. Родители приезжали не в Ловуд и просили его самостоятельно добраться до Чандрилы в Камбрии. Он заставил себя не обижаться на это: в конец концов, они переплыли ради него океан. Проходящий по неизведанным дорогам, вдали от альма-матер, путь его был беспокоен.
      Лея и Хан остановились в резиденции мисс Мон Мотмы. Они посчитали не нужным упомянуть, что она представляла собой целый дворец, находившийся во владении семейства ещё со времен правления Тюдоров. В его окрестностях Кайло, одетый в уже не по размеру маленькую школьную форму, с одолженным у дядюшки чемоданом, выглядел неуместно.
      Он помнит жемчужины в маминых волосах. Она была первой красавицей, но годы и печаль взяли своё: на её добром лице появились морщины, а волосы утрачивали цвет; а отец, герой его детства, выглядел особенно сконфуженным, был одет в простое платье, контрастирующее с роскошью замка. Избавившись от лишних дум, он бросился им в объятия — но он не мог прогнать чувство усталости, и его раздражение с дороги давило радость воссоединения с семьёй.
      Им предстояло провести в Чандриле целый месяц, но уже к первому же вечеру их темы для разговора иссякли.
      — Итак, Люк хорошо с тобой обращался, а? — Хан спросил это уже трижды за ужин, и Кайло хорошо отозвался о Люке. На десерт уже была тишина.
      — Дорогой, ты, верно, устал, — спасением показались прозвучавшие слова Леи. — Тебе нужен отдых, нам многое предстоит завтра.
      А предстояла им прогулка по окрестностям, утренняя трапеза, чаепитие, обед и напряжение, появившееся за столом, когда он хотел прибрать за собой. Проскользнуло словцо, что он даже сам заправил постель.
      — Нет ничего стыдного в труде, я тоже работаю, — сказал Хан, лишь усугубляя.
      Мисс Мотма тактично отвела взгляд, вертя в руках зонтик, пока они сидели в саду. К Кайло пришло осознание того, что брак у родителей неравный. И почему он раньше об это не задумывался? Все его воспоминания о них были детскими глазами, но теперь ему стало интересно: почему бабушка Падме уехала из Англии и почему Люк туда вернулся? Что случилось после того, как уехал он сам? Как мать объяснила всё это? И, о Всевышний, что насчёт ведьмовского колдовства?
      Он не смог сомкнуть глаз, голова разрывалась от вопросов, ответы на которые не находились. Его наследие было загублено, его блистательное возвращение в Салем осталось детской мечтой. Его ожидало возвращение в общество, обещавшее быть тяжёлым и унизительным. Он так ничтожно мало знал о своей родине, да и постоянного пристанища у него не было.
      С каждым днём, проведённым в Чандриле, он всё больше убеждался в отсутствии у себя манер. Вероятно, в приличном обществе он казался неуклюжим растяпой. Его родители утомляли, хотя он безуспешно пытался отрицать этот факт. Лея обращалась с ним, как с ребёнком, а Хан — как с состоявшимся взрослым; но он не был ни тем, ни другим. Он понял, что нуждается в ловудской простоте, занятиях и своей кровати, которая не была удушливо мягкой.
      В этой недооценённой им роскоши он чувствовал себя самозванцем. Отведённая для него роль не подходила ему; будто, выйдя на сцену в чужом костюме под звуки аплодисментов, он понял, что не знает слов.
      Вопреки слепоте родителей, Мисс Мотма заметила его удручённость и с благоразумием, которому Кайло остаётся лишь завидовать, предложила «тряхнуть стариной» и отправиться на бал.
      — На бал! — воскликнула Лея. — Нам не будут рады там.
      — Генералу армии Соединённых Штатов, воплощению справедливости, мыслителю, писателю? — произнесла Мисс Мотма. — Дорогая, да они бы сделали его в Вашу честь.
      — А скотоводам таких восторгов от вас не добиться, — сказал Хан, и Кайло покинул комнату. Он поднимался вверх по лестнице, планируя закрыться в комнате на неделю-другую и ни с кем не разговаривать, когда услышал Лею:
      — Если я и появлюсь, то анонимно.
      — Ох, прошу вас! — настаивала Мисс Мотма. — Только подумайте: Бену — Кайло, прошу прощенья —скоро свататься пора! А он в своей ужасной школе девушек-то в глаза не видел!
       «Две недели , — говорил он себе. —  Две недели ссылки» .
      Мисс Мотма не умолкала. Она не только вытягала его из комнаты, общая кофе, но и смогла убедить Лею, что посетить бал — отличная идея и им понадобятся костюмы.
      — Это бал-маскарад, — объясняла она. — Там будет пятьдесят семей. Кем бы ты хотел быть, Кайло, дорогой?
      — Мёртвым, — отозвался тот.
      В конце концов он надел обычную маску, компенсируя отсутствие торжественности плащом и треуголкой. Лея нарядилась Титанией, Хан вместо Оберона выбрал Ника Боттома с ослиной головой. Желая от них обособиться, Кайло держал дистанцию и угощался щедро предложенным шампанским, пока никто не смотрел. На столах было огромное разнообразие еды, о котором он и мечтать не мог: бисквитные печенья, крекеры, сладости в шоколаде, сэндвичи, а украшением стола были трайфлы. Он не набрался смелости прикоснуться к сладкому, поэтому тайком запил свою печаль.
      Окончательно прояснились две вещи: первая — наблюдая за собравшимися девушками, он понял, что ни капли в них не заинтересован; вторая — он не знал ни одного танца, что удивило не столько его самого, сколько других — верящих, будто этот пробел в воспитании мог быть восполнен его знатным происхождением. Распорядитель бала разрывался на части от отказов Кайло участвовать в танцах: молодые дамы отчаянно нуждались в паре на кадриль и вальс, особенно. Против его воли ему была вручена бальная книжка, и велено было пригласить любую девушку, не танцующую более минуты; намёком проскользнуло, что в противном случае пострадает его честь.
      За отсутствием иного выбора он поднялся в галерею, чтобы скрыться от пытливых глаз. Ему больше нравилось оставаться невидимкой, созерцая радостную толпу из своего укрытия. Нельзя было не согласиться, что это занятие оказалось весьма увлекательно: с высоты фигуры танцоров превращались в калейдоскоп — разбивали узор, соединялись вновь; но с каждым новым танцем они выглядели более и более утомительно, пока даже музыка не превратилась в монотонный шум. Ноги уже устали, он бездумно теребил края своей пустой книжки. Бальная комната растворилась, оставляя Кайло дремать. По пробуждению ему явилось видение: молодое, с огненно-рыжими волосами.
      Всё кругом пошатнулось; замолкла музыка, закружилась зала. Кайло припал к перилам, готовый выпалить имя, что всегда вертелось на языке, но что, если он ошибся? Юноша был выше и старше его товарища, но если тот остался жив, то, разумеется, вырос. На нём была генеральская форма, даже не ставящая под сомнение свою подлинность: алый мундир с эполетами и белые панталоны. Пересекая бальный зал, Кайло прихрамывал и оглядывался, чтобы не натолкнуться на пышные юбки. Большею частью лицо было скрыто за маской, а остальное со своего места Кайло разглядеть не мог.
      Ему было пришло в голову перескочить ограждение и, выполнив эффектное приземление, ринуться к юноше, но рисковать здоровьем не хотелось. Он двинулся к лестнице, обстреливая взглядами зал, чтобы убедиться, что генерал всё ещё был здесь. Кажется, тот нашёл того, кого искал; грузный мужчина с рыжей бородой под руку уводил из залы женщину дважды его младше с острым вытянутым лицом. Юноша сказал что-то ему, и мужчина нетерпеливо махнул рукою:  бог с тобой . Кайло ускорил шаг, несясь по ступеням вниз.
      Но опоздал. Едва он соступил на нижний этаж, зачинили новый танец, и проскользнуть меж танцующих пар теперь не представлялось возможным. Он возбуждённо рыскал по залу, натыкаясь на кучки людей и скользя взглядом через чужие плечи, за что в его сторону слышались смешки. Будто сквозь землю провалился. Мать взяла его за локоть, уводя за колонну.
      — Что приключилось, милый?
      — Кажется, я кое-кого увидел, — отвечал он; тревожный взгляд всё блуждал меж гостей. Зал взрывался от цветов и шума, и среди всего множества золотого, белого, красного ни что не принадлежало его давно потерянному другу.
      — Судя по твоему лицу, приведение.
      Кайло мотнул головою, высвободился и ринулся проверять гардеробные, буфеты и даже уборные; всё — дважды, и ничего. От света люстр болели глаза, любопытные взгляды гостей, направленные на него, лишь усиливали его беспокойство. Должно быть, он выглядел безумцем.
      Он выбежал наружу. Преддверье весны, похожей на ту, что унесла Августа Бёрнса. Выстроенные в длинный ряд кареты пустовали, никого не обнаружилось и в саду, за исключением занятой игрой в прятки девочки, нескольких слуг и пары любовников. Кайло с поражением вернулся в здание, сопровождаемый всё ещё бурным потоком мыслей, но готовым развалиться на части сердцем.
      После этого события его состояние лишь ухудшилось. Оставшуюся неделю он провёл, не вылезая из кровати, почти не едя и ещё меньше разговаривая.
      — Он так встревожен, — донёсся шёпот Леи. Они с Ханом заходили пожелать спокойной ночи, а теперь задержались у двери.
      — Ему семнадцать, — всезнающе отозвался Хан.
      — В свои семнадцать я выступала с брошюрами против Золотого Стандарта.
      — У меня был енот, и мы с Лэндо оказались в чёрном списке всех салонов Колорадо.
      Лея фыркнула.
      — Папенькина душонка.
      — Дедушкина, — сказал Хан, и повисла глубокая тишина.
      Кайло перевалился на спину и стал разглядывать балдахин. Появилось невыносимое желание рассказать об Августе, но одна лишь мысль заставляла встрепыхнуться. В пересказе их история звучала жалко: они пробыли вместе ничтожно мало, но он всё ещё был одержим его вероятной смертью вот уже шесть лет. Если бы он только мог знать, что случилось; если бы только ему ничто о нём перманентно не напоминало; если бы это его не преследовало.
      Он порывался спросить у мисс Мотмы о присутствовавших генералах; может, ему бы удалось узнать настоящее имя Августа, узнать его судьбу — но, раз он не старался разыскать Кайло, почему станет он? И что ему ответит Мисс Мотма? «Генерал с золотыми волосами, двадцати одного года отроду? Никогда прежде не слышала!»  Он вновь и вновь рыскал по залу, комнатам, саду в своих мыслях.  Мал шанс мне снова с ним свидеться , говорил он себе.  Его здесь не было. Разыгравшееся воображение или тот человек был просто похож на него — лицом и быстрыми шагами; я мог зря всполошить незнакомца.
      Он был так взволнован случившимся, что не мог думать ни о чём другом. Их визит подходил к концу, и он только тогда понял, что означали прощания за завтраком, когда услышал, как слуги возятся с поклажею. (В знак протеста он упаковал вещи сам.) Он взглянул на наслаждающуюся горячим шоколадом Лею и увлечённо борющегося со сваренным в крутую яйцом Хана, думая о том, что он был бы больше рад вновь встретиться с малознакомой ему мисс Мотмой, чем с собственными родителями — между ними вставало время и расстояние. Он так эгоистично отнял у них эти благословенные недели. И всё же, когда Хан, шутя, сказал:
      — Мы бы построили тебе каяк, запрыгивай и поехали, м? — он искренне испугался, что тот говорил всерьёз .
      — Я буду доучиваться, — вырвалось у него, — здесь, где я в безопасности, — он бросил умоляющий взгляд на Лею. Она печально улыбнулась.
      — Люк будет присматривать за тобой столько, сколько будет тебе в нём нужда; а когда будешь готов, возвращайся домой. Твоя комната ждёт тебя ровно так же, как ты её оставил.
      Это лишь удручало. Он представлял, как сидит, свернув своё длинное тело, на полу, окружённый игрушками, и чувствовал подступающий страх.
      На этот раз путешествие в Ловуд прошло в сопровождении родителей и выдалось неловким и напряжённым. Мысленно он уже успел проститься с ними, но с последними словами они не исчезли. Он не знал, как вести себя, что не было удивительно, и чувствовал себя загнанным.
      Люк ожидал их у ворот, и Кайло даже был бы тронут, если бы Люк, даже не взглянув на него, не помчался к сестре. Кайло возился со своими вещами пока они крепко друг друга стискивали и смеялись с чуждой его ушам детской радостью.
      — Тебе стоило приехать в Чандрилу! — воскликнула Лея. — Я так истосковалась по твоей компании!
      — Боюсь, я слишком озабочен.
      — А я, хочешь думать, нет? — фыркнула Лея и пихнула его, будто в детстве.
      — Малыш Люк, глазам своим не верю, — заулыбался Хан. Они оказались друг у друга в объятиях и коротко поцеловались в губы; Лея нежно этому улыбнулась, а Кайло же свёл брови. Было ощущение отдалённости, он будто шпионил за ними — чужеземец, незнакомый с географией их острова счастья. Он прежде не видел в Люке столько любви, и в его сознании даже укоренилась мысль, что оную он проявлять не способен: его чувства были чем-то далёким и недоступным. В их семье все словно не были роднёй, а её история была скрыта за завесой тайны. Он повернулся спиной, когда Хан спросил:
      — Мой отрок не доставил хлопот?
      — Совсем нет. Он один из лучших моих учеников, замкнутый, но талантливый, — похвастался Люк, и все обернулись к Кайло.
      — Я буду в своей комнате, — пробормотал он прежде, чем успел вспомнить, что своей комнаты у него теперь не будет.
      — Ты уверен, что не хочешь присоединиться к нам на прогулку? — предложил Люк, но он лишь буркнул:
       —  Нет, спасибо .
      Он шёл по саду, цветы которого казались лишь сорняками, а трава выглядела безобразно. И теперь, вернувшись, он не мог понять, отчего так скучал по этому месту; здесь всегда был холод, голод и одиночество. Перешёптывания по ночам сверстников, страх собственных грёз; его ждали полные забот серые будни, черный хлеб, холодный кофе и опухшие ноги.
       Предстоит побег , обещал он себе.  К чёрту Ловуд; к чёрту Салем; прощай Чандрила; у меня свой путь.
      Когда ему стукнул двадцать один год, пришло время исполнить свою клятву. Ставши взрослым, он больше не видел причин оставаться — перед ним открывались новые горизонты. Предыдущие три года он был учителем, но после дня рождения Люк осторожно подтолкнул его на возвращение в Штаты.
      — Твоё место с семьёй.
      — А почему твоё здесь? — Кайло с вызовом встал напротив него. Он вырос; стал высоким, атлетически сложённым: рубка дерева и любовь к физкультуре сделали его внушающим. Сухощавый в сравнении с ним Люк только спокойно обвел его взглядом.
      — Не привязывайся к человеку, которого уже любит кто-то другой, — ответил он. Кайло был даже не удивлён.
      — Не думаю, что мне стоило бы беспокоиться об этом. К человеку с моими удачей и склонностями кавалеры не выстраиваются в очередь.
      — Всё прошло иначе— раздумья, эгоистичное самопожертвование, лишённые смысла мучения; причина, по которой я остался гораздо сложнее.
      — Расскажи мне, — подталкивал его Кайло. Они были в капелле; не прибегая к использованию спичек, Люк зажигал свечи. Они загорались одна за другой, а на его лице появилось что-то сродни печали.
      — Я последовал за загадочным духом, — произнёс он. — Я оказался на болотах, время застыло; жаба поведала мне тайны, я гулял по звёздам и уничтожал остатки своего прошлого. Я надеялся создать ковен, разыскивал особенных детей, но это стало для них приговором: может, уже давно нет публичной казни ведьм, но не думай, будто колдовство искоренено; как нет и уверенности, что твои же способности не обернутся против тебя и твоих близких. Единственный урок колдовства, который я могу тебе дать, — не суйся в это дело, и ты будешь в безопасности. Единственная истина в том, что время ведьм прошло.
      — Жаба поведала тебе тайны, — протянул Кайло, не сдерживая насмешки. Люку смешно не было.
      — Ты отдал глаза сороке, — напомнил он.
      Кайло вздёрнул плечи.
      — Мне просто приснилось.
      — Это правда, — Люк подошёл ближе, вскидывая подбородок, чтобы смотреть Кайло в глаза. — И настало время тебе снова встретиться с реальностью. Когда ты только прибыл из Массачусетса, ты был наивным, энергичным ребёнком, но жизнь тебя потрепала и сваяла человека, знающего как сберечь свой разум; у тебя есть чувство собственного «Я». Я исцелил тебя, давал кров, пищу, одежду, знания, работу, защиту столько, сколько мог — на этом всё. С осени ты будешь предоставлен сам себе. Я отпускаю тебя.
      — А я тебя проклинаю, — ответил Кайло, разворачиваясь на каблуках и уходя прочь, надеясь, что его слова имели силу. Он направился в комнату учителя, чтобы написать письмо; не матери.

Молодой преподаватель готов стать личным наставником ребёнка младше шестнадцати. Квалифицирован в основных науках и вместе с тем французском, латинском, рисовании и музыке. Адресант К.Р., почтовое отделение Лоутона, ***шир.

      Он ожидал получить множество приглашений и был невероятно расстроен, обнаружив неделей позже лишь один конверт на своё имя. Он забрал его всё же, и долгий путь до Ловуда сопровождался диким сердцебиением; что бы ни было в этом письме, он никогда больше не ступит на эту дорогу. Над болотами стелился густой туман; сжимая письмо, Кайло считал шаги. Детство вымывалось из памяти, цветы уже не казались такими яркими, а горизонт подступал всё ближе. Он прислушался к запахам: гниль, влага, дым, смешанные с благоуханием сада; это будет последним, что исчезнет из его воспоминаний об этом месте, — он был уверен, а до этого — звенящая тишина.
      В сгущающихся сумерках показались каменные стены школы и деревянная изгородь. В окне Люка уже не горел свет; Кайло держал его в поле зрения, приближаясь к зданию. Эхом отразились смех и пронзительный крик, когда он пересек убогонький сад. Перескакивая через ступеньку, он взбежал по лестнице, остановился у двери Люка и прислушался: ни звука. Скрипнув, она открылась, и он шагнул внутрь. Взгляд метнулся к кровати — аккуратно застелена, пуста. Воображение дорисовало картину: борющийся со смертью мальчик и его верный друг рядом. Правда ли Августу нравилась его компания? Теперь за прошлого себя хотелось только краснеть. В нём было слишком много энергии, несдержанности, слишком громко говорило сердце, слишком тихо шептал разум.
      — Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра», — сказал он, задерживаясь у двери. — Я говорю тебе свои последние слова: «Бесчисленные "завтра", "завтра", "завтра" крадутся мелким шагом, день за днем, к последней букве вписанного срока». Я говорил тебе, что жизнь — это сказка, рассказанная идиотом; бушующая симфония звуков, величественное ничто. Ползущая тень. Зажатый на сцене артист. К чему удивляться, что ты оставил её? — он тихо выдохнул, шёпотом произнося: — Август Бёрнс, ты мёртв.
      Он сделал шаг кровати, стараясь вспомнить последние слова Августа. Когда один из воевод другого в битве разобьёт.  Образ генерала на короткое мгновенье появился перед глазами. Когда мы встретимся втроём?  Перед глазами, в темноте заискрились блики. Он опустился на кровать, и только теперь она показалась ему мала; как они умещались на ней? Прислонившись к окну, он разорвал конверт и повернул письмо под углом, позволявшим читать при таком свете.

Коль К. Р., коим в прошлый четверг в ***ширском Вестнике было дано объявление, обладает упомянутыми навыками, компетентностью и не скверен характером, ему будет предложено обучать достопочтенную Миллисент Хакс, девяти лет, сестру лорда Арканиса, за тридцать фунтов в год. Прошу К.Р. отправить имя, иные личные сведения и местонахождение на следующее имя:

Дофельд Митака, поместье Стормфилд, близ Милкота, ***шир