Work Text:
— Сегодня Рождество, — произнес Федор.
Его негромкий голос раздавался совсем рядом. Пять шагов налево, подсказывала Ивану способность; не оборачиваясь и не открывая глаза, он словно воочию видел, как меряют мощеную дорожку запорошенные снегом сапоги. Сосредоточенность, с которой Федор огибал расколотые плиты и выискивал целые, навевала воспоминания о старой игре — той, где ни в коем случае нельзя было наступать на трещины на асфальте, иначе жди беды. Кажется, он и сам принимал участие во всеобщей забаве в те юные годы, когда еще не знал, что ни земля, ни камень никогда не смогут ему навредить.
— Вы хотите провести этот день по-особенному? — уточнил Иван, просто на всякий случай. Собственных планов он не имел. Пожалуй, он был бы рад, если бы Федор не спросил о них вовсе.
— А ты не любишь праздники?
Глубоко вдохнув морозный воздух, Иван поднял голову и несколько раз моргнул, заново привыкая к ослепительной белизне окружающего мира. Снежное покрывало раскинулось далеко вперед, никем не тронутое: в северной части кладбища редко можно было встретить других посетителей.
Неудивительно — большинство надгробий здесь были слишком старыми. Некоторые могли рассказать истории целых семей, и Иван принадлежал к одной из них. Первым на этом месте был похоронен его пра-прадед, а последней — мать. Так и не поборов затяжную болезнь, она покинула мир сорок дней назад, оставив его единственным Гончаровым, хозяином собственной жизни и огромной, похожей на родовой музей квартиры. И то, и другое Иван без колебаний вверил Федору — а теперь стоял и, невидяще разглядывая выбитые на гранитной плите слова, обдумывал обращенный к нему вопрос.
Здесь и сейчас его можно было счесть за оскорбление, однако Иван уже знал, что Федор не ставил перед собой подобных целей. За его словами не крылось ничего, кроме искреннего любопытства: я хочу узнать, каков ты на самом деле, что ты об этом думаешь? Даже спустя полгода после знакомства Иван находил странным такой интерес к своей персоне, но на вопросы отвечал, пусть это порой и было непросто.
— Я не знаю, — что ж, хотя бы честно. За его спиной Федор тихо ойкнул, споткнувшись об очередной камень, но все же выровнялся. Развернувшись, он двинулся назад, по-прежнему тщательно изучая плитку под ногами, как если бы от выполнения нехитрого условия и впрямь что-то зависело. — Каждый год мы встречали Рождество одинаково. Накрывали ужин на троих, пока была жива бабушка. Мама всегда включала Рождественскую ораторию Баха на грампластинке, — усмехнувшись, Иван опустился на одно колено, чтобы аккуратно положить на снег принесенный букет белых лилий, — такая была традиция.
Что ему следовало чувствовать, стоя на могиле последнего члена своей семьи? Боль утраты? Горечь? Иван искал — и находил в себе лишь пустоту, будто бы грянувшие морозы выстудили его изнутри. Наверное, он был плохим сыном.
— О, — сказал Федор таким тоном, словно услышал нечто действительно важное. — Тогда это был хороший день.
— Пожалуй, что так... — в последний раз взглянув на надгробие, но так до него и не дотронувшись, Иван поднялся на ноги и обернулся. — Вы сыграете мне сегодня?
Клетка с белой лабораторной крысой, ноутбук и виолончель — вот и все, что Федор привез к нему в дом, когда они стали жить вместе. Иван никогда не интересовался происхождением инструмента, который бедному сироте был явно не по карману. Это не имело значения. Музыка, лившаяся из-под тонких пальцев, звучала просто божественно; реши Федор сделать на этом карьеру, весь мир был бы у его ног.
Впрочем, миру в любом случае было суждено оказаться у ног Федора Достоевского. Рано или поздно.
— Собираешься положить начало новой традиции? — тот слегка улыбался, покусывая нижнюю губу. От холода на обычно бледном лице проступал слабый румянец; Иван залюбовался этим зрелищем и шагнул навстречу, оставив семейное захоронение позади. Будто подвел черту.
Он вовсе не хотел, чтобы Федор замерз окончательно, ожидая, пока он закончит прощаться.
— Здесь совсем не осталось места. Мама была последней, — подстроившись под чужой шаг, он провел ладонью по длинным волосам, чтобы стряхнуть осевший на них снег. — Когда-нибудь я умру за вас, и меня похоронят где-нибудь еще.
Федор коротко, недовольно покачал головой.
— Я хочу, чтобы ты жил для меня, — поправил он настойчиво.
Пройдя ещё несколько десятков метров, они неожиданно остановились снова. Иван опустил взгляд, чтобы увидеть причину задержки, и тихо хмыкнул: впереди показалось распутье, и плиты дороги, ведущей к ближайшим воротам, были разбиты пополам, словно кто-то сломал их одним ударом.
На лице Федора отразилось такое неподдельное, почти детское разочарование, что сдержать улыбку не вышло. Иван на глаз измерил расстояние и убедился — преодолеть его не представлялось возможным, даже если бы кто-то из них решился прыгнуть с разбегу.
— Подобное часто случается с нами и в жизни, ты не находишь? — демонстративно вздохнув, Федор зябко потер друг о друга ладони. — Когда мы почти у цели, судьба ставит непреодолимое препятствие — и нам остается только идти в обход, свернув с уже избранного пути.
Иван оглянулся по сторонам. Вокруг них по-прежнему не было ни души... по крайней мере, живой души; любители мистики утверждали, что на Рождество в подобных местах случалось всякое.
— Думаю, — обняв Федора за талию, он наклонился — и одним движением подхватил того на руки. — Что в такой непростой ситуации нужно иметь союзников.
Темные глаза широко распахнулись. Машинально придержав на голове ушанку, а после крепко вцепившись пальцами в плечо, Федор пристально всмотрелся ему в лицо, и в его взгляде поочередно плескались, сменяя друг друга, изумление и смех. Снежинки мерцали и таяли на темных волосах; ради этого зрелища Иван был готов и жить, и умереть — как Федору было угодно.
Перехватив его поудобнее, Иван решительным шагом направился к воротам, наступая на змеящиеся по камням трещины. Деревья зашумели, ворочая ветками, будто прощались; он не знал, но догадывался, что в следующий раз появится здесь очень нескоро.
Федор беззвучно выдохнул и опустил голову ему на плечо. Губы, которыми он почти невесомо коснулся щеки, были сухими и теплыми.
... может быть, этот день ещё имел шансы стать хорошим.
В конце концов, Иван был единственным, но вовсе не одиноким.