Chapter Text
1952
— Мне похуй, как вы это сделаете, но достаньте материал!
Анисимов покосился в сторону, где расхаживал по камере разъярённый альфа. Светлые, заметно отросшие с последнего техобслуживания волосы растрепались и липли ко лбу, голубые глаза горели, будто прозрачный лёд на ярком солнце. Крупный, увитый венами член с показавшейся из-под крайней плоти пунцовой головкой и чуть набухшим в основании узлом покачивался в такт шагам. Капитан зло рычал, скривив губы и обнажив клыки, отпугивал техников и мучился перевозбуждением, но кончать не хотел. Совсем.
Работающие с Солдатом техники уверяли, что течка у того начнётся со дня на день.
Оплодотворение омег-андрогинов до сих пор оставалось делом сложным и муторным, но с точки зрения евгеники чрезвычайно интересным. Во-первых, исключение из репродуктивного цикла женского материала позволяло избежать передачи потомству разнообразных негативных качеств и укрепить качества мужские. Во-вторых, само сочетание мужской гормональной системы с репродуктивной женской… У медиков до сих пор кружилась голова от вариантов исследований. Вот только проблема была в том, что омег мужского пола было мало, да и принимать участие в экспериментах с оплодотворением, вынашиванием и родами они как-то не сильно стремились. Течки воспринимались как нечто постыдное, мужчин недостойное, а следовательно, их скрывали и отпирались от них до последнего. Немногие омеги, отбывавшие сроки в лагерях и тюрьмах, обычно бывали в таком плохом состоянии, что эксперимент никак не мог считаться чистым. А тут такая удача: омега и альфа репродуктивного возраста, оба здоровые, улучшенные сывороткой, а значит, выносливые и крепкие. Недаром оба пережили падение со значительной высоты и долговременное переохлаждение без заметных последствий, и даже погружение в криостаз не сказывались на их физическом состоянии.
Вот если бы только не характер. Омега в силу своей конституции был более сговорчивым и лабильным, электрошок позволял держать его в узде без особенных усилий, но вот альфа был прямо-таки образцом лидера, упрямый настолько, что даже явный дискомфорт и грядущее облегчение не могли заставить его сдаться.
Ну ничего, и с такими справлялись. Анисимов задумался. Он прошёл хорошую подготовку, был в числе тех, кто разбирал архивы в Освенциме, и сейчас припомнил, что довольно часто забор материала производился против воли подопытных. Штатных мастурбаторов в лагерях не держали. Посмотрев на напоминавшего разъяренного зверя альфу, Анисимов решился.
— Вызывайте спецгруппу, пусть захватят шокеры и петлю. Не хочет по-хорошему, будет по-нашему, — бросил он ассистенту, и тот немедленно метнулся к тяжелому эбонитовому телефону.
Пока оперативники готовились, Анисимов сходил за шприцами и иглами, заготовив несколько комплектов на всякий случай, и положил их рядком на подносе, прикрыв коричневой, многократно стерилизованной в автоклаве салфеткой.
Альфа явно догадался, что шутки кончились, потому что забился в угол и приготовился защищаться, как только в подвал вошли оперативники. Тех, однако, ни кулаки, ни скругленные плечи, ни взгляд исподлобья налитых кровью глаз, ни даже рычание с пузырящейся в уголках рта слюной не впечатлили. Вперёд вышел один из них, державший странное ружье с массивной коробкой и коротким стволом. Он прицелился в альфу прямо сквозь решетку. Второй спец замер у двери с ключом наготове, а ещё двое — один с ручным шокером, второй с длинной палкой, на конце которой находилась петля из проволоки — встали так, чтобы немедленно войти в клетку. Судя по всему, ситуация была ими неоднократно оттренирована, потому что каждый чётко знал свое место. Альфа оценил их решительность и рванул вперёд, явно намереваясь дотянуться хоть до одного, но не успел сделать и шага, как в его обнаженную грудь впились заостренные электроды, вылетевшие из стволов странного оружия, и коробка сдержанно загудела, посылая по проводам ток достаточно высокого напряжения, чтобы сбить с ног и лишить способности к сопротивлению даже этого здоровяка. Одновременно тот, что с ключом, распахнул дверцу, вооруженные петлей и шокером бойцы вбежали внутрь. Первым делом альфе набросили петлю на шею и затянули её потуже, после чего боец с ружьем отключил ток. Пока альфа не успел прийти в себя и сориентироваться, все четверо скрутили его, превратив в подобие гуся для запекания: руки связаны от локтей до запястий за спиной, ноги в согнутом состоянии, а веревочная петля от шеи привязана к щиколоткам, так что каждый рывок в первую очередь душил альфу, а не давал ему надежду на освобождение.
На всё ушло не более трёх минут, и когда Анисимов вошёл в клетку, альфа хрипел на полу, с трудом ловя воздух посиневшими губами. Лицо его налилось багровой краской, на губах виднелась уже пена, а не слюна.
— Хорошая работа, — похвалил Анисимов и передал одному из спецназовцев поднос. — Не ронять! — предупредил он. — А то заставлю потом пробы с пола подлизывать и в пробирку сплевывать.
Посреди здоровенных, увитых мышцами спецназовцев невысокий худенький Анисимов выглядел как подросток, однако у него был крепкая и жесткая хватка врача-практика, способного при необходимости ворочать бессознательные тела. Склонившись над альфой, он просунул руку ему между ног и вытянул назад крупные, поросшие светлым волосом яйца. Каждое было размером с кулак Анисимова. Несмотря на всё, эрекция альфы практически не ослабла. Анисимов махнул бойцу с подносом, а когда тот приблизился, взял с подноса десятиграммовый шприц с длинной стальной иглой для пункций. Зажав одну из тестикул, он выбрал место и резким движением воткнул в него толстую иглу почти до половины. Альфа дёрнулся, захрипел и завыл одновременно.
— Придержите его! — прикрикнул Анисимов, и двое спецназовцев отмерли и навалились альфе на потную спину.
Анисимов потянул поршень. В шприце показалась кровь, разбавленная белёсой жидкостью. Он набрал примерно половину шприца, после чего вытащил иглу. Вернув шприц на поднос, он проделал то же самое со второй тестикулой. Иглы оставили крупные отверстия, больше, чем после обычных уколов, и из них потекла густая тёмная кровь. Анисимов не стал этим заморачиваться: регенерация у этого альфы была достаточной, чтобы не заботиться о подобных мелочах.
На протяжении всей процедуры альфа ворочался и хрипло сопел: похоже, пережатые лёгкие не позволяли ему набрать достаточно воздуха, чтобы зарычать.
Отход производили тоже по порядку. Сначала Анисимов с подносом и двумя драгоценными шприцами, следом спецназовцы. Альфу перед отходом подтащили к решетке и уже сквозь неё подрезали веревку на руках. Несмотря на всю силу, альфе понадобилось несколько минут, чтобы освободиться. Остатки веревки во избежание несчастных случаев граблями выскребли наружу, отогнав альфу в угол. Одной рукой тот сжимал мошонку, вторая была по-прежнему сжата в кулак.
Анисимов этого уже не увидел: он со всех ног бросился в лабораторию, чтобы успеть сделать спермограмму.
***
После электрошока Солдат выглядел дезориентированным и сонным. Его привели, как зека, с руками за спину. Прокофьев, врач, назначенный провести осмотр и диагностику Солдата, окинул его хмурым взглядом, убедился, что лицо не разбито, что омега двигается нормально, и кивнул конвою. Он лично распорядился держать омегу в сносных условиях, однако кому, как не ему, бывшему фронтовому хирургу, было знать, что начальство приказывает, а нижние чины не выполняют.
Одет Солдат был в застиранную солдатскую униформу со споротыми погонами. Из под брюк свисали штрипки подштанников. Обуви ему не выдали, и сейчас он шевелил пальцами босых ног, пытаясь не дать им замерзнуть.
— Раздевайся, — скомандовал Прокофьев. — Вещи на стул. Анисимов! Сними показатели!
Анисимов подошёл со стетоскопом, дождался, пока Солдат закончит раздеваться, и первым делом прослушал его. Потом простучал лёгкие, пощупал лимфоузлы на шее и в подмышечных впадинах, посчитал пульс. Результаты занёс в карточку.
— Ну что? — нетерпеливо спросил Прокофьев.
— В лёгких чисто, тоны сердца в норме. Пульс учащён, похоже, давление тоже слегка повышено. Скорее всего, сочетание предтечного синдрома и волнения.
— Иди-ка сюда, — поманил Прокофьев Солдата пальцем.
Тот приблизился, держась немного скованно. Прокофьев жестом заставил его повернуться к себе спиной, подтолкнул в спину, чтобы Солдат наклонился, раздвинул ему ягодицы и провёл обтянутым толстой резиновой перчаткой пальцем по расселине сверху вниз. На его пальцах осталась смазка, похожая на прозрачную слизь. Потерев пальцы друг о друга, Прокофьев оценил её густоту.
— Овуляция скоро, — сообщил он Анисимову. — Надо осмотреть его, проверить, не слишком ли узкий таз, и пора готовить. Как там с материалом?
— Для исследования получили, спермограмма в норме, клетки живые, подвижные, активные.
— А что с материалом для оплодотворения?
— Наберём. После осмотра я всё подготовлю.
— Ну ладно, не проворонь. А то жди потом полгода, пока он опять соизволит потечь.
В карте Солдата значилось, что в прошлом тот несколько лет принимал подавители, что не обошлось без последствий: цикл заметно сбоил, течки, в норме случавшиеся каждый месяц, бывали у него два или три раза в год.
Достав из кармана обычный портновский сантиметр, Прокофьев измерил обхват правого запястья Солдата, а потом потянулся к журналу.
— Восемнадцать. Толстые кости, это хорошо. Садись в кресло, ноги в стремёна, — не отрываясь от журнала, бросил Прокофьев Солдату.
Солдат замешкался. Похоже, он осознавал, что осмотр во время течки будет отличаться от обычного. Обычно его осматривали поверхностно на предмет повреждений, а если их не было, то больше не лезли. Сейчас же он не был ни ранен, ни болен, только чувствовал влагу между ягодиц, да и ещё немного тянуло внизу живота.
— Я неясно выразился? — вскинув взгляд и мрачно посмотрев на Солдата из-под кустистых бровей, сухо проговорил Прокофьев. — В кресло. Поживее.
После окрика Солдат не стал испытывать терпение врача и сел на холодную клеенку гинекологического кресла. Держатели для ног были из хромированного металла, тоже холодные как лёд. По коже побежали мурашки, когда он положил в них ноги так, как требовал Прокофьев.
Анисимов подошёл поближе и принялся поднимать стойки повыше. Он то опускал немного спинку кресла, то подкручивал стойки стремян, пока Солдат не оказался лежащим на спине с запрокинутой головой, с широко разведенными ногами, зафиксированными у колен и лодыжек широкими кожаными ремнями.
Главная сложность с получением потомства от мужчин-омег заключалась в специфическом строении репродуктивной системы. У них не было вагин наподобие женских, матка выходила прямо в толстую кишку, но вход в неё прикрывал специальный клапан, не допуская проникновения в репродуктивную систему каловых масс. Только во время течки, после того, как организм омеги самоочищался, шейка матки увеличивалась, раздвигая складки клапана, и становилась доступной как для осмотра, так и для сперматозоидов. Условиями полноценной подготовки был продолжительный контакт с альфой и постоянное поступление гормонов, содержавшихся в сперме. Другими словами, чтобы достигнуть только состояния для оплодотворения омега должен был совокупляться с альфой на протяжении нескольких часов.
Но профессор Прокофьев, имевший первоначальное образование в ветеринарной медицине, разработал и опробовал на нескольких омегах способ подготовки, известный из скотоводства. Как известно, при искусственном осеменении свиноматки процесс протекает лучше, если каким-то образом удаётся симулировать покрывающего её хряка. Самый простой метод — сесть на свиноматку верхом и сдавливать ей бока коленями. Если же осеменяют сразу несколько свиноматок, то можно использовать приспособления из трех валиков, один из которых давит свинье на спину, а два других — на бока. Так свиноматка и стоит спокойнее, и матка у неё открывается с большей готовностью.
Разница с омегами в том, что тех необходимо трахать не десять и не двадцать минут, а часа три или четыре, прежде чем шейка матки увеличится достаточно. И все это время нужен постоянный приток семенной жидкости. Как правило, в парах во время течки вязки первые двое суток идут практически непрерывно. Организмы альфы и омеги настроены друг на друга, в начальный период сперма альфы содержит очень незначительное количество спермий, зато уровень гормонов в ней зашкаливает. Сперма в это время жидкая и обильная. Постепенно она начинает густеть, и к моменту истинной вязки становится похожа на сперму обычных мужчин, только её всё равно значительно больше по объёму. И самое интересное состоит в том, что значительная её часть не вытекает, а усваивается организмом омеги без остатка, причем содержащиеся в ней питательные вещества идут на быстрое созревание яйцеклеток. Как правило, у омег их образуется несколько, но потом все, кроме одной, редко двух, рассасываются или поглощаются более агрессивным плодом.
Ноги Солдата были крепко зафиксированы в стремёнах и широко раздвинуты, выставляя напоказ тёмно-красную, припухшую и расслабленную дырку. Из её тёмной раскрытой глубины медленно текла вязкая прозрачная смазка, впитываясь в подстеленную на сиденье белую простыню. Вялый член со слабо выраженной мошонкой тоскливо лежал на бедре — достаточно крупный для омеги, но всё же казался каким-то невыразительным по сравнению с крепким мускулистым телом Солдата. На внутренней части левого бедра виднелась крошечная тёмная родинка, напоминавшая севшую на него мошку. Чётко выделявшиеся на бледной груди соски напряжённо торчали — то ли от течки, то ли от прохладного воздуха смотровой. В месте, где шея соединяется с плечом, на чистой коже виднелся молочно-белый, чуть выпирающий след, а бугристая красноватая линия сочленения металлической руки с телом поблекла, будто застиранная ткань. Сам Солдат казался выцвешим и поблекшим, и лишь налитое кровью место между его ног так и влекло взгляд, словно новая алая мишень на старой серовато-белой стене.
Прокофьев быстро обтёр задницу Солдата марлевой салфеткой, а затем, разведя и придержав двумя пальцами отёкшие края ануса, проник обтянутым медицинской перчаткой пальцем второй руки внутрь. Солдат дёрнулся и тихо заскулил. Ограничители на его лодыжках угрожающе заскрипели, когда он попытался сдвинуть ноги. Было видно, как напряглись мышцы его бёдер.
— Уймись, неженка. Рожать как будешь? — прикрикнул на него Прокофьев.
Солдат затих, однако Анисимов видел, как сжались в кулаки его зафиксированные на подлокотниках кресла руки. Проталкивая пальцы до самых костяшек, Прокофьев прощупывал Солдата изнутри, давя на низ живота. Анисимов под его диктовку записывал информацию в небольшой журнал в кожаном переплёте.
Глубина маточного клапана. Положение матки. Её величина. Угол между телом и шейкой.
Анисимов работал с Солдатом где-то около полутора, может быть двух лет. Сам он привык относиться к нему как к обезличенному оружию. Откуда Солдат и Капитан взялись и почему их называли именно так, он не знал. В начале оба ещё сопротивлялись, но Анисимов стал свидетелем, как электрошок и препараты практически подчистую стёрли личности обоих, превратив их в подобие живых манекенов. Отсутствие памяти, однако, не делало их обоих менее опасными. Все навыки по работе с оружием они сохранили, а регулярные тренировки довели их способности до недостижимых для обычных спецназовцев высот. Но в самых простых ситуациях, не связанных с боевыми операциями и исполнением четких приказов, оба терялись.
Он также не знал, как руководство пришло к мысли, что глупо не использовать двух разнополых суперсолдат, а значит, Солдат должен был раздвинуть ноги и начать рожать. Сам Анисимов к омегам относился с презрением, считая их ошибкой природы, но не отрицал, что у подобного вида размножения могут быть некоторые евгенические преимущества. Солдат казался ему недостойным сочувствия, даже не очеловеченной свиноматкой, как смотрел на него профессор Прокофьев, а неким придатком для вынашивания. И основой для будущей диссертации и места при хорошем университете.
— Маточный клапан раскрыт, — пробормотал себе под нос Прокофьев. — Андрей, записал?
— Да, Кирилл Алексеевич, — кивнул Анисимов, делая последнюю пометку.
Прокофьев что-то пробормотал и потянулся к металлическому подносу на медицинском столике. Взял ложкообразное зеркало и начал проталкивать его в отверстие Солдата. Ощутив касание холодной стали, Солдат дёрнулся и вновь заскулил. Прогнулся в пояснице, насколько позволяло положение, и приподнял бёдра, пытаясь уйти от инструмента.
— Да угомонись ты уже! Под альфой извиваться будешь, а сейчас не мешай.
Когда зеркало оказалось внутри, Прокофьев потянулся за подъёмником, протолкнул в Солдата и, растянув инструментами отверстие, зафиксировал зажимом. Беззащитное обнажившееся нутро в ярком безжалостном свете лампы казалось болезненного розоватого цвета, слизистая глянцево блестела. Костяшки живой руки Солдата побелели от силы, с которой он сжимал кулак, на его лбу выступил пот. Солдат быстро, неровно дышал, пылающие алые пятна спускались от его щёк на шею и грудь. Прокофьев тем временем взял в руки маточный зонд.
— Дёрнешься — матку проткну, — предупредил Прокофьев, продемонстрировав Солдату длинный и тонкий, чуть загнутый инструмент с нанесёнными на стержень небольшими насечками-делениями. Солдат молчаливо посмотрел на зонд. Его глаза расширились, зрачки почти перекрыли серую радужку. Грудь стала вздыматься чаще. — И не зажимайся тут.
Прокофьев поправил лампу, двинул зажимом, ставя его в нужное положение, обработал вход Солдата спиртом, а потом вытащил из него подъёмник и подозвал Анисимова.
— Держи, — указал Прокофьев на рукоятку зеркала. А после, придержав освободившейся рукой зонд, начал медленно вводить его в крошечную щёлку шейки матки.
Солдат тяжело дышал, жмурясь и время от времени тихо поскуливая сквозь стиснутые зубы, но не двигался. Напрягшиеся мышцы живой руки и выступившие на шее сухожилия выдавали, насколько тяжело ему было не ёрзать.
— Вот же принц, а. Кривляется он тут, — недовольно пробурчал Прокофьев.
Отметив пальцами нужную насечку на зонде, извлёк его и, подслеповато прищурившись, поднёс к свету лампы, а потом назвал цифру. Анисимов внёс информацию в нужную строку в журнале.
Определив длину полости матки, Прокофьев вновь ввёл зонд и неспешно задвигал им, прощупывая стенки. Наконец, продиктовав недостающую информацию, он вытащил из Солдата инструменты и отложил на столик.
Прежде чем отстегнуть ремни, Анисимов взял Солдата за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.
— Готов? — спросил он.
Солдат безмолвно кивнул. Его лицо пошло красными пятнами, лоб блестел испариной, губы покраснели, искусанные почти в кровь.
— Молодец, — похвалил Анисимов и потрепал Солдата по голове. — Сейчас измерим тебя и всё, пойдёшь обратно в камеру.
Солдат наблюдал за тем, как Анисимов отстегнул ремни, после чего, не дожидаясь, пока тот вернёт кресло в первоначальное положение, подтянул ноги к груди и сел на сиденье.
— Перебирайся на кушетку, — велел Анисимов, отходя к шкафу за измерителями. — Кирилл Алексеевич, по каким параметрам измерять?
— Сначала поперечные размеры, потом наружную конъюгату. Дальше разберёмся по ходу.
Солдат уже лежал на кушетке на спине, согнув ноги в коленях и закинув руки за голову.
— Ноги выпрями, руки вдоль туловища, — скомандовал Анисимов.
Он покосился на левую, напомнившую ему описание суставчатых ног марсианских завоевателей из романа Уэллса. Сейчас она лежала спокойно, но Анисимов помнил, как гнул Солдат металлический прут загородки, пытаясь выбраться наружу. Пока его не повалили шокерами и не сунули в кресло для порции электричества.
Взяв тазомер в обе руки, Анисимов растянул его ножки до максимума, а потом приставил к хорошо заметным тазовым костям Солдата.
— Spinarum двадцать пять, — сообщил он. — Cristarum двадцать семь. Trochanterica тридцать один.
— Хм, нижняя граница нормы, — задумчиво прокомментировал Прокофьев, вписывая данные в карточку. — Но терпимо. В крайнем случае, вызовем роды пораньше. Конъюгату померь.
— На левый бок ложись, — скомандовал Анисимов. — Левую ногу согни в колене, правую вытяни.
Он прижал пуговку тазомера к крестцу в том месте, где была аккуратная ямочка, а второй рог подвёл снаружи к тазу.
— Двадцать, — сообщил он немного погодя. — Прекрати дрожать, сбиваешь, — бросил он Солдату, который трясся на холодной кушетке.
— Ну что, поздравляю, Андрюша. Вполне приличные размеры. Родит как миленький. Забирай его теперь и начинай с подготовкой. Как разберёшься с Капитаном, сообщи мне, я приду посмотреть.
Прокофьев вытер руки полотенцем и покинул смотровую. Анисимов опять потрепал Солдата по волосам.
— Вставай, пойдём обратно. Сейчас тебе станет хорошо.
***
В сопровождении двух конвоиров Анисимов отвёл Солдата в небольшую камеру, смежную с камерой, в которую поместили Капитана. На полу был брошен матрас, больше внутри ничего не было. Солдат замер посередине, осматриваясь. Пальцы на его правой руке нервно сжимались и разжимались. Анисимов наблюдал за ним сквозь окошечко в двери. В этот момент Капитан, похоже, учуял его, потому что из-за соседней двери донеслось низкое раскатистое урчание.
— Ну чисто лев в театре Дурова, — прокомментировал один из охранников.
Солдат вздрогнул и нервно обернулся, ища источник рычания. Потом вскинул голову вверх, уставился на вентиляционную решетку и с силой втянул воздух. Анисимов видел, как расширились его ноздри. Потом он ответил странным звуком между мелодичным рычанием и стоном. Подошёл к стене и вытянулся в струнку ровно под зарешеченной дыркой. Анисимов перешёл к двери Капитана и глянул внутрь: тот тоже стоял под вентиляцией и дышал, издавая на каждом выдохе угрожающий рокот.
— Так, по одному наблюдающему к каждой двери, — скомандовал Анисимов, обращаясь к охране. — Глаз не спускать! Иначе лично спущу штаны и отдам вот этому! — Он кивнул на камеру Капитана. — Ему всё равно, кому вставлять. Если хоть что-нибудь произойдёт, немедленно доложить мне. Я скоро вернусь. В камеры не входить ни под каким предлогом!
Посмотрев на солдат с угрозой, как он надеялся, Анисимов напоследок заглянул в камеры, удостоверился что и альфа, и омега несут свой караул под вентиляционным окошком, хмыкнул и отправился в свой кабинет. Впереди предстоял забор репродуктивного материала альфы в количестве достаточном, чтобы спровоцировать у омеги овуляции, а это значило пару довольно напряжённых часов.
***
Он проверил камеры минут тридцать спустя. Омега всё так же топтался под окошком, выстанывая бессловесные мольбы, а Капитан метался по камере, стискивая кулаки и грозя пробить кирпичную кладку своим членом. Он явно был почти на грани. Анисимов дал ему ещё полчаса на разогрев.
Ещё полчаса спустя Солдат нашёлся на матрасе, где он свернулся клубком и тяжело дышал. Судя по кровавым разводам на кладке, Капитан пытался проломить стену кулаками, что было смешно, однако Анисимов испытал даже некоторое уважение.
С собой Анисимов принёс пульверизатор для одеколона, в котором был раствор, содержавший секрет омеги. Это были другие омеги, не Солдат, но опытным путём уже было установлено, что на опрысканных этим раствором охранников Капитан не нападает, только отходит прочь. Этим Анисимов и решил воспользоваться. Он выбрал троих охранников, здоровых и молодых, после чего отвёл их в сторону.
— Советское правительство возлагает большие надежды на этот проект, — весомо сказал он. — Все, оказывающие поддержку, получат впоследствии компенсацию в виде пожизненных выплат и личного жилья. Если вы справитесь с заданием, завтра же отправитесь на Большую землю, будете дослуживать в Подмосковье. Всё понятно? — Охранники нестройно отозвались "Так точно" и замотали стриженными под единицу головами. — Сейчас мы войдём в камеру к Капитану, — продолжил Анисимов. — Предварительно я опрыскаю вас и себя вот этим спецраствором. Капитан на нас не нападёт. В вашу задачу будет входить фиксация его на полу и забор спермы вот в эти контейнеры. — Анисимов показал на поднос с множеством толстостенных стеклянных ёмкостей с притёртыми крышками. — Чем больше наберём, тем выше будет компенсация, так что не стесняйтесь. В конце концов, он такой же мужик, как и вы.
Охранники переглянулись. Ни один из них не хотел отказываться, хотя и энтузиазмом они тоже не искрились. Анисимов не стал дожидаться, просто принялся опрыскивать их с ног до головы прозрачной, как вода, жидкостью. Запаха она никакого не имела, так, что-то слегка химическое, не больше. Под конец он попрыскал и на себя. Потом прихватил поднос с банками, и вчетвером они подошли к камере. Ещё один охранник встал сбоку, готовясь впустить их, а следом закрыть дверь. Учуяв чужаков, Капитан заревел.
— Следить, — скомандовал Анисимов. — Группа поддержки за дверью, не звать, если не понадобится.
Охранник кивнул.
— Ну, пошли, — обратился Анисимов к своим сопровождающим.
Они вошли в камеру.
Капитан обернулся на звук открывающейся двери, втянул носом воздух и повернулся обратно к стене с окошком. Анисимов и его помощники пахли для него сейчас как омеги, чужие, однако инстинкты никогда не позволили бы ему причинить им намеренный вред. Это уже было проверено, но всё равно Анисимов выдохнул с облегчением. Он заговорил уверенным тоном, однако без напора: альфа в гоне реагировал скорее на интонации, а давлением и агрессией можно было только спровоцировать его на ответную агрессию.
— Здорово, парень, — произнёс Анисимов, приближаясь. — Эй, тихо, давай я тебе помогу.
В следующую секунду произошло нечто, к чему охранники не были подготовлены, и Анисимов порадовался, что они оставили всё оружие за пределами камеры. Один из охранников был пониже остальных, белокожий и какой-то по-детски пухлявый. В лице у него было что-то бабское. Звали его Олег, а другие солдаты придумали кличку Олешек. Вот на Олешка Капитан и кинулся. Все вкрикнули, а Капитан обхватил его, притиснул к себе спиной, плотно обняв поперёк туловища и не позволяя двигать руками, а потом ткнулся носом в волосы на макушке.
Анисимов похвалил себя, что распылил на головы всем достаточно реагента. Капитан шумно втягивал воздух, а потом резко дёрнул бёдрами, и его твёрдый, как таран, член ткнулся Олешку прямо в обтянутые солдатскими штанами ягодицы. Олешек вскрикнул ещё раз и забился, пытаясь вырваться, но Капитан держал его крепко, словно руки его были металлическими обручами.
— Отставить, — с растяжкой скомандовал Анисимов, обращаясь, разумеется, не к Капитану. — Опускайся на пол, так, чтобы ты стоял на четвереньках.
Олешек искоса глянул на него, перепуганный до усрачки (Анисимов очень надеялся, что Олешек не окажется слаб на кишку), понял, видимо, что спасать его не будут до тех пор, пока он не подчинится Анисимову, и внезапно рухнул на колени. Не ожидавший этого Капитан последовал за ним, чуть не придавив солдата своей массой.
Сзади Анисимову прекрасно были видны напряжённые раздувшиеся яйца и твёрдый член, которым Капитан продолжал толкаться в пока ещё защищённую штанами задницу Олешка. Тот, однако, отчаянно заверещал, тоже как-то по-бабьи.
— А ну, замер! — рявкнул Анисимов и ловко подскочил, держа первую банку наготове.
Резиновые перчатки, толстые и неудобные, мешали ему ухватить член ёрзавшего Капитана, и Анисимов раздражённо содрал перчатку с правой руки, после чего взялся, наконец, за толстый слегка пульсирующий ствол, словно вибрировавший от возбуждения. Пока Капитан мял Олешка, нюхая его, Анисимов практически надел банку с написанным на дне номером один на головку его члена и пару раз двинул кулаком.
Брызнуло и потекло почти сразу. Близость "своего" омеги сбила Капитану инстинкты самосохранения, и тот впал в предтечный транс, когда у животных сознание плотно концентрировалось исключительно на задаче покрыть самку, невзирая на неудобства и опасности, с этим связанные. Капитан, возможно, даже не осознавал в полной мере, что не трахал своего готового к вязке омегу, а позволял кому-то отдрачивать себе. Он был в привычной позе, всё шло, как надо.
Анисимов передал полную на три четверти ёмкость одному из охранников, тот аккуратно закрыл её крышкой и поставил на поднос, а второй передал вторую банку.
Анисимов сам даже не понял, сколько времени всё это заняло. Причитания и жалобы Олешка, урчание и рык Капитана, капавшего Олешку на голову и шею слюной, короткие фразы охранников — всё слилось в бесконечную карусель. Анисимов дрочил и дрочил, отмечая изменения в цвете и густоте. Поднос заполнялся, и в какой-то момент охранник растерянно сказал в ответ на нетерпеливый взмах рукой Анисимова:
— А нету больше, товарищ доктор.
Анисимов откинулся, оглянулся на поднос, на котором рядами выстроились баночки, и только сейчас понял, как же болит рука и всё тело от постоянного напряжения.
— Скажи там у двери, пусть пнёт Солдата под рёбра, чтобы тот поскулил. А то этот бугай никогда добровольно не отцепится.
Олешек давно уже не стоял на четырёх костях, а валялся почти мешком на полу, почти целиком погребённый под тушей Капитана. Он уже не кричал и не причитал, только едва слышно постанывал. Ну жив, и то хорошо. Из-за двери донёсся лязг засова, а потом резкий вскрик и протяжный стон. Капитана словно подкинуло на месте, он подхватился и немедленно оказался на своём посту под окошком, из которого доносились жалобные стоны. Похоже, охранник не пожалел для Солдата тумаков.
— Быстро уходим, — скомандовал Анисимов, — поднимаясь и хватая поднос.
Один из охранников понятливо подхватил обмякшего и обслюнявленного Олешка, второй кинулся ему помогать, слегка помешкав. Дожидавшийся их за дверью солдат распахнул её, и они спешно покинули камеру.
Анисимов с гордость и любовью посмотрел на череду баночек. Набранного материала вполне должно было хватить для обработки и подготовки омеги к оплодотворению.
***
— Ну как, Андрюша, можно вручать тебе почётную грамоту за рекордные надои? — вместо приветствия проговорил профессор Прокофьев.
Он вошёл в процедурную, потирая сухие от регулярной дезинфекции руки, и устремился к столу, на котором стоял поднос с наполненными баночками
— Ве-ли-ко-леп-но, — по слогам произнёс он, беря одну в руки и принимаясь рассматривать мутную жидкость на просвет. — Просто чудесный материал.
Анисимов вспомнил стоны Олешка, рычание Капитана и ощущение его пульсирующего твёрдого члена в ладони, и передёрнулся. А потом незаметно отёр руку о полу халата, словно этим он мог избавиться от тактильных воспоминаний.
— Я вот только переживаю, Кирилл Алексеевич, хватит ли, — произнёс он в профессорскую спину.
— Что? — удивился тот и обернулся. — И чему вас там в ваших институтах учат. Надо бы сначала всех в ветеринарию. Коров как оплодотворяют, по-твоему? Когда бык-производитель один, а осеменить надо всё стадо?
— Небольшими порциями? — предположил Андрей.
— Молодец. А чтобы эта небольшая порция не осталась на подходе, а хотя бы часть добралась до места, её разводят.
— Чем? — туповато спросил Анисимов.
Ему почему-то представилось, что баночки с несколькими каплями спермы на дне доливают охлаждённой кипяченой водой, потом перемешивают шпателем и — вуаля! — осеменительный раствор готов к употреблению.
— Смесь такая специальная, в ней глюкоза, цитрат натрия, антибиотики… Состав я тебе сейчас напишу. Возьмёшь… — Прокофьев что-то прикинул, — треть банок, причём бери не по порядку, прорежай. Смеси приготовишь три литра, температура тридцать семь. Добавляешь туда сперму, аккуратно мешаешь и по флаконам для капельниц. Давай-ка вместе, хочу посмотреть, как наш солдатик отреагирует. А остатки материала заморозь. Смотри, один раз показываю.
***
Солдат выглядел так, будто слабо осознавал, что происходит. Глаза его, обычно прозрачно-серые, а сейчас превратившиеся в сплошные тёмные омуты, заволокло дымкой, дыхание со свистом вырывалось из искусанных покрасневших и припухших губ. Анисимов вгляделся в его лицо. Красивое, в общем-то, лицо, с мягкой линией челюсти, выдающимися скулами, глубоко посаженными глазами и прямым носом. Смазливое, не отнимешь, да и бледная, залитая персиковым румянцем кожа казалась слишком мягкой и нежной, но нисколько не делала Солдата женоподобным. Ничего не скажешь, знатно природа пошутила, снабдив его не только членом, но ещё и маткой. И набором животных инстинктов.
Солдат тихо заскулил, его взгляд забегал, осматривая помещение. Потом глаза его остановились на зарешёченном окошке под потолком. Животные они и есть животные, подумал Анисимов, с некоторой брезгливостью косясь на блестевшие на бёдрах Солдата потёки естественной смазки. От него шёл едва ощутимый сладковато-пряный аромат. Неприспособленный нос Анисимова едва ощущал его, однако он знал, как действует на Капитана близкий запах готового к вязке омеги, сам наблюдал совсем недавно.
Он подтолкнул конструкцию на колесиках, похожую на обитую мягкой тканью скамейку, с валиками и скрытым под "сиденьем" мотором. Размотал длинный шнур и передал вилку охраннику, который просунул её сквозь решетку на двери. Там уже был подготовлен удлинитель, тянувшийся до стены с розеткой. Солдат наблюдал за ним, редко и тяжело дыша. Профессор прикатил две стойки для капельниц, увешанных флаконами в держателях. Те были наполнены смесью капитанской спермы с питательной средой "по Прокофьеву", как мысленно обозначил её Анисимов для своих будущих записей, хотя сам профессор говорил, что смесь эта используется в ветеринарии довольно часто. Профессор Прокофьев наверняка стал бы одним из рецензентов его диссертации, возможно, самым важным рецензентом, и потому следовало бросить кость его тщеславию.
— Так, Андрюша, ставь машину сюда и закрепляй.
Анисимов подкатил машинку в указанное место, поставив её поперёк камеры. Потом опустил тормоза на стойках, которые закрепили колёса. Теперь она стояла твёрдо. Тяжёлый мотор придавал ей дополнительной устойчивости.
— Сажаем его, — продолжал профессор, словно объяснял происходящее по схемам, а не находился в залитой слишком ярким светом бетонной камере в окружении ассистента, двух охранников с дубинками и голым омегой с металлической рукой на полу.
Анисимов наклонился к Солдату и рывком заставил его приподняться. Тот застонал и забормотал что-то, и немедленно из-под потолка, сквозь вентиляционное отверстие, донеслось очень недовольное ворчание Капитана. После дойки тот немного успокоился, сбросив часть напряжения, вызванного запахом течного омеги, но не отреагировать он не мог. Солдат поднялся на четвереньки и прогнулся в пояснице, отклячивая зад. Анисимов звонко шлёпнул его по бедру.
— Подъём, быстро! — рявкнул он.
С большим трудом Солдат выпрямился. Было заметно, что затянувшаяся прелюдия измотала его. Анисимов мысленно отметил и это. Быстрее надо начинать, не доводить до предела. Над тем, как организовать это, следовало ещё подумать.
Вместе с профессором они подвели Солдата к конструкции и заставили вновь опуститься на колени возле узкого конца "сиденья". На него они уложили его грудью. Анисимов рычагом приподнял конец под животом Солдата, так что тот оказался именно в той позе, какую пытался принять и сам: колени раздвинуты, задница поднята. Грудью Солдат лежал на обернутой войлоком и тканью доске. Они застегнули на его спине два широких ремня, ограничив его подвижность, а потом закрепили запястья специальными наручниками. Солдат не сопротивлялся, только стонал и ёрзал.
— На поясницу ему садись, чтоб не дёргался, — приказал Прокофьев, и Анисимов быстро повиновался, оседлав Солдата и обхватив для поддержки ладонями его бёдра.
Бледная задница оказалась прямо у него перед глазами. Прокофьев положил одну руку Солдату на ягодицу, оттянув в сторону, а другой взял подготовленный катетер. — Заодно и живот ему помни, — кинул он, не отводя сосредоточенного взгляда от текущего ануса. — Омега — существо коварное, хочешь не хочешь, а ухаживать придётся, а то хрен тебе, а не овуляция. Вот и возись теперь с ним. Всё тут смазкой своей залил, сука…
Анисимов подвинулся, просунул ладони под живот Солдату и пошевелил пальцами. Солдат мог бы скинуть его, даже будучи привязанным, никаких иллюзий Анисимов не питал, но в своём теперешнем состоянии был не способен на активное сопротивление.
— Ниже, мать твою. Ты ему яичники или кишечник стимулировать собрался? И чему вас только учат, — закряхтел Прокофьев, приставив наконечник катетера к дырке Солдата и начав медленно вводить внутрь. Анисимов сдвинул руки, задев кончиками пальцем линию роста лобковых волос, и начал, насколько мог, массирующими движениями гладить низ живота.
Солдат был на удивление спокоен, однако всё же дёрнулся, едва не скинув Анисимова, когда катетер до середины скрылся в его теле. Послышался скулёж и звук скребущих по бетонному полу металлических пальцев.
— Терпи, — раздражённо бросил Прокофьев, а потом обратился к Анисимову: — А ты смотри, в следующий раз сам вставлять будешь. Наконечник нужно зафиксировать в канале шейки матки. Потом подсоединить сосуд с семенем, — в подтверждение своих слов Прокофьев, придерживая резиновый шланг катетера, дотянулся до стеклянной банки с мутной беловатой жидкостью и ловко прицепил к оставшемуся снаружи концу. — Скорость выставляем среднюю, иначе оно всё наружу полезет. Если катетер встал правильно, то матка сама сосёт сперму. За часа полтора-два должна всё вылакать. Следи, если не идёт, попробуй провернуть, может канал засорился. Как закончится, меня зови.
Анисимов кивнул. Он видел, что в контрольном флакончике с прозрачным окошечком текут вязковатые капли. Значит, смесь со спермой Капитана начала поступать в тело Солдата, и через несколько часов тот будет готов для случки.
— Слезай, — скомандовал Прокофьев, — давай настроим валики.
Анисимов поднялся. Солдат дышал по-прежнему тяжело и крутил задницей. Чего-то ему не хватало.
— На хер хочет, — сразу определил профессор, и Анисимов почувствовал, как теплеют шея и щёки. — Вот же ж блядь.
Они сдвинули валики и закрепили их так, чтобы один давил на поясницу, один на плечи, а два — по бокам. Словно на Солдата навалился кто-то. Потом Анисимов переключил рычажок. Мотор негромко загудел, и валики вдруг синхронно пришли в движение, слегка надавливая на тело Солдата и вновь ослабляя давление, одновременно двигаясь вперёд-назад. Так, как сделал бы это сам Капитан при фрикциях.
— Ну во-от, — радостно заметил профессор. — Ебётся как миленький.
И действительно, Солдат обмяк на доске, повернул голову набок и прикрыл глаза. Мотор мерно гудел, валики массировали его тело. Анисимов обошёл его кругом: опухшая, сочащаяся смазкой дырка ритмично сжималась и расслаблялась вокруг катетера. Профессор подошёл к нему и тоже посмотрел Солдату на задницу.
— В следующий раз придумаем затычку какую-нибудь, — сказал он. — С дыркой для катетера.
Анисимов кивнул. Профессор похлопал его по плечу и ушёл. Охранник принёс стул. Анисимов сел в углу, куда до этого бросил свою папку с записями, и принялся писать протокол эксперимента, время от времени посматривая на начавшего постанывать Солдата. Звуки были задыхающимися, короткими, и Капитан отзывался на них странными хрипами, похожими на очень низкое мурлыканье. "Прямо как кошки на крыше", — подумал Анисимов.
***
Потребовалось почти четыре часа на то, чтобы бутыли опустели. Анисимов всё это время провёл в камере, сидя на стуле, регулярно измеряя температуру Солдату, беря ежечасно пробы смазки и крови на будущее, записывая изменения в мышечном тонусе и цвете кожи. К исходу процедуры Солдат практически обвис на стойке, явно обессилев. Это было Анисимову вполне на руку, отвязывать и выводить агрессивного и огрызающегося Солдата из камеры ему совсем не хотелось.
Он перекрыл вентиль, прерывая поступление жидкости, потом выключил мотор. Валики замерли. Он отодвинул их и отметил, что кожа Солдата в местах соприкосновения с валиками выглядит натёртой и воспалённой. Может, вазелином его надо было намазать? Он решил поэкспериментировать на досуге, когда Солдат будет не в течке. Не совсем чисто, зато можно заняться этим в любое подходящее время, а не дожидаться по полгода. Солдат выдохнул с отчётливым облегчением. Капитан немедленно отозвался, Анисимову почудились вопросительные нотки в его ворчании. Солдат, однако, никак не отреагировал. Он свисал со стойки, словно все кости в его теле обратились в студень.
Вся его задница и бёдра влажно блестели, так что прежде чем извлечь катетер Анисимов протёр их марлевыми салфетками. Потом осторожно потянул стержень катетера. Тот вышел на удивление легко. За ним потянулись ниточки смазки и семенной жидкости, ещё не успевшей впитаться в эндометрий Солдата.
Охранники помогли отстегнуть Солдата и подняли его, подхватив под руки. Голова его свесилась на грудь, глаза были прикрыты, волосы липли к шее и лицу. Солдат имел истощённый и смертельно усталый вид, как после продолжительной тренировки на выносливость. А ведь ему ещё предстояло встретиться с Капитаном, который явно опять дошёл до точки кипения.
— В смотровую его, — скомандовал Анисимов охранникам, и те практически поволокли его наружу.
Прежде чем последовать за ними, Анисимов заглянул в окошечко к Капитану. Тот стоял, раскачиваясь, у стены. Похоже, он разбил или прокусил себе губу, на подбородке и бороде виднелась кровь. Кулаки были привычно сжаты, с вставшего члена тянулась длинная нитка смазки. Капитан явно был готов, и Анисимов решил усилить конвой и позволить им пользоваться электрошоком. Но сначала следовало убедиться, что схема подготовки сработала. В смотровое кресло Солдата сгрузили как куль с мукой, и Анисимову пришлось повозиться, прежде чем он засунул его ноги в стремёна и поднял их на достаточную высоту. Только сейчас он обратил внимание на то, что колени Солдата были стёрты в кровь, а также, что соски его напряглись и увеличились. Коленями он решил заняться чуть позже, а пока полез Солдату в задницу.
На этот раз расширитель проник в анус намного легче, стенки податливо разошлись, явив влажное мягкое нутро. Анисимов без труда нащупал открывшуюся шейку матки, зев которой подавался под нажатием пальца. Солдат был готов. Схема сработала. В этот момент в смотровую вошёл профессор Прокофьев.
— Ну что, Андрюша? — без предисловий спросил он.
— Готов, Кирилл Алексеевич, шейка матки полностью открыта, зев мягкий и податливый.
— Прекрасно, прекрасно. Фотоаппарат и всё остальное готово?
— Да, я проверял утром.
— Тогда отправляем его в камеру наблюдения и можно вести нашего быка-осеменителя.
***
Десяток, а то и больше вооружённых электрошоковыми ружьями, одетых во всё чёрное охранников явно чувствовали себя некомфортно в присутствии тяжело дышащего, полностью обнажённого альфы. Один из конвоиров — с неприятным рыхлым лицом и мелкими бегающими глазами — сжимал оружие так, будто с трудом сдерживался, чтобы не пустить его в ход. Анисимов, наблюдавший за процессией по другую сторону стекла, подумал, что нужно его заменить.
Капитан пошёл не сразу, пришлось помочь ему найти дверь из камеры парочкой ударов током, на которые он злобно огрызнулся. Высунувшись, он немедленно учуял ароматический след, оставленный омегой, понял, что ведут его в том же направлении, и пошёл уже не сопротивляясь. Охранники следили за каждым его движениям, слишком нервные и напуганные. Анисимову не хотелось бы, чтобы Капитана вырубили прямо перед вязкой, но и лезть к нему он пока был не намерен.
Анисимов зашёл в комнату, смежную с камерой наблюдения. Стекло со стороны камеры было чёрным и матовым, никаких зеркальных отражений не было даже намёком. С другой стороны оно слегка приглушало цвета, но фотографии делать не мешала. Анисимов взглянул через стекло.
Солдат лежал на брошенном посреди голого бетонного пола старом матрасе. Рядом с Анисимовым на треноге стояла фотографическая камера с широким объективом, направленным в центр комнаты, так что особенно интересные моменты он мог заснять. Пленки должно было хватить на двадцать кадров, и пока он её берёг. Снял одинокого Солдата в "позе призыва" — на спине с раздвинутыми ногами. Член его значительно увеличился, яйца были подтянуты: судя по всему, Солдат был готов кончать. Анисимов подумал, что надо будет потом собрать несколько проб его жидкости с матраса, посмотреть состав и сравнить с пробами вне течки.
Дверь распахнулась, и на пороге возник массивный силуэт Капитана. Солдат немедленно отреагировал: подтянул колени к груди, придерживая их, приоткрывая свою дырку альфе навстречу. Анисимов торопливо застрочил карандашом в блокноте.
“Дыхание Солдата изменилось. Отмечены увеличение скорости и уменьшение глубины вдохов, а также расслабление мышц живота, передних и задних мышц бёдер и ягодиц”.
Капитан низко, раскатисто зарычал. Потом рванул вперёд — так резко и стремительно, что Анисимов едва разглядел движение. Он навалился на Солдата, потом столь же резко перевернул его на живот, утыкая лицом в матрас. Зарывшись пальцами в волосы и не прекращая низко рычать, ткнулся носом в шею, а Солдат под ним вскинул бёдра, потираясь текущей задницей о слегка набухший узел.
Капитан вслепую ткнулся в него — судя по рывку Солдата, то ли не попал, то ли тот всё ещё не был готов к размерам Капитана. Тот, однако, не позволил своей добыче уйти, прижал к матрасу, надавив между лопаток, сжал зубами загривок, а потом чуть отодвинулся и грубым толчком проник в Солдата не меньше чем наполовину.
Через динамики до Анисимова донёсся пронзительный скулёж и низкий рык, а потом Капитан задёргался, ускоряя фрикции. Солдат кончил первый раз, ещё когда Капитан даже не вставил ему до конца. Анисимов взглянул на часы: девяносто три секунды с начала вязки. Неплохо. Он записал время, сделал фото копулирующих омеги и альфы.
Минут через двадцать ему стало немного скучновато. Капитан работал как стахановец — отбойным молотком, не снижая темпа, резко дёргая бёдрами. Анисимов посмотрел на чётко обрисовывающиеся под влажной от пота коже ягодичные мышцы. По Капитану можно было изучать анатомию безо всяких муляжей и атласов. Наконец oн почти вытащил из Солдата член, загнал его до упора, потом ещё и ещё раз, а потом перестал двигаться. Его разбухший узел проскользнул в Солдата, связывая их воедино. Солдат закричал, одновременно Капитан вонзил ему зубы в основание шеи. Там уже была старая белёсая метка, но Анисимов не знал, какой альфа её поставил. Похоже, Капитан решил пометить Солдата сам.
Судя по тому, как он подрагивал, наваливаясь на спину Солдата, ему было хорошо. Да и Солдату, кажется, тоже: тот раз за разом выстреливал струйками из члена. Анисимов заметил время с момента начала сцепки и до момента, когда продолжительный оргазм перестал сотрясать их обоих, и они рухнули боком на матрас. Капитан подгрёб Солдата к себе, оплёл его руками и ногами и уткнулся в волосы. Анисимов слышал шумные вдохи и выдохи.
Он не услышал, когда дверь за его спиной открылась, поэтому вздрогнул, услышав над собой довольный голос Прокофьева:
— А наш бычок времени не теряет.
Анисимов оглянулся и немедленно вскочил на ноги. Профессор стоял, расстегнув китель, в уголке рта виднелись крошки. Похоже, пока Анисимов занимался сведением этих двоих, Прокофьев сходил пообедать. Анисимову стало обидно.
— Там ординарец тебе поесть принёс, — продолжил Прокофьев. — Давай секундомер, я послежу. Иди поешь.
У двери на столе стоял поднос, накрытый салфеткой. Под ним обнаружился кулеш, щедро сдобренный салом и жареным луком, два куска белого хлеба, мисочка с квашеной капустой и два пирожка. Рядом стоял термос и стакан в подстаканнике. Анисимов устыдился, всё-таки Кирилл Алексеевич подумал о своём ассистенте. Он уселся за стол и принялся за еду, только сейчас ощутив, как же проголодался. Со всеми этими пробами и подготовкой он даже и не вспомнил о еде. Прокофьев уселся на его стул и принялся проглядывать записи, бросая время от времени взгляды через стекло и на секундомер. Анисимов как раз закончил с кулешом и налил себе крепкого чаю. Пирожки оказались с повидлом, свежие и мягкие. В это время двое за стеклом зашевелились, Капитан перекатил Солдата на живот, не вытащив из него члена, явно ещё в сцепке, и накрыл его собой, после чего принялся медленно и будто лениво двигаться. Наблюдатели видели только левую руку Солдата и его пятки, остальное скрывало мощное тело Капитана.
— Период восстановления семь минут и сорок две секунды, — объявил Прокофьев. — Молодец, бычок.
Похоже, кличка прилипла к Капитану накрепко.
Прихватив чаю, Анисимов подошёл поближе и остановился рядом с профессором. Они наблюдали за живым порно, разворачивавшимся перед ними за стеклом, не испытывая, однако, возбуждения больше, чем при случке быка с коровой. Капитан ускорился и чуть приподнялся. Его член выскользнул из Солдата, узел опал, но не исчез полностью. У Анисимова руки зачесались записать, и профессор явно понял, потому что сунул ему планшет. Поискав, куда деть стакан, Анисимов поставил его на пол и торопливо нацарапал пару заметок.
— Ишь, как старается, — произнёс Прокофьев. — Ну чисто стахановец с отбойным молотком.
Анисимов оторвался от записей. На матрасе Капитан уже вздёрнул Солдата на колени и трахал действительно с невообразимой скоростью. Тот мотал головой, запрокидывал её, и тогда становилось видно напряжённое горло и острый выступ кадыка. Анисимов вспомнил, как Солдат так же на четвереньках стоял под машинкой. Сейчас он выглядел куда активнее и, несмотря наверняка на физическую усталость, не производил впечатление тупого объекта, а был активным участником процесса. У Анисимова давно вертелся в голове один вопрос, и сейчас настало время, чтобы его задать.
— Кирилл Алексеевич, — обратился он к профессору, — вот вы говорите, что Капитан старается. Ещё бы, мы же его промариновали как следует. Ещё немного, и он бы стену проломил, наверное. А мы всё это время мучались с Солдатом, готовили его, всю спину валиками стёрли. Не лучше было бы Капитана с самого начала к нему запустить, и пусть бы он всю работу делал.
Прокофьев оторвался от увлекательного зрелища: Капитан как раз второй раз за вязку пропихнул в Солдата узел.
— Время заметил? — вместо ответа поинтересовался Прокофьев.
Анисимов показал секундомер с торопливо бегущей стрелкой.
— Ты, Андрюша, что про Капитана знаешь? — тихо и доверительно поинтересовался Прокофьев. — О его предназначении?
Анисимов пожал плечами. О Капитане и Солдате он знал только то, что ему удалось самому наблюдать. Ни их происхождения, ни отдалённых целей их использования ему не сообщали. Порой ему было интересно, и он строил всякие предположения, однако без фактов ни одно из них не могло считаться действительно реалистичным.
— Много я тебе сказать не могу, однако у правительства на Капитана большие планы. Мне буквально пришлось его выцарапывать на эти несколько дней, чтобы освободить от тренировок и заданий. Его очень активно используют, Андрюша. И вот давай посчитаем: начинается у Солдата течка, а её, как тебе известно, мы индуцировать не можем, только примерно высчитать сроки. Звоню я генералу, фамилию называть не буду, а то и самому главнокомандующему, и говорю: "Нам бы Капитана на недельку потрахаться". Как думаешь, ему сразу снарядят личный самолёт и отправят к нам?
Анисимов помотал головой.
— Или другая ситуация: получим мы Капитана, начнётся у него полноценный гон, и тут в процессе вязки получим мы приказ: срочно отправить объект обратно. И что я рапортовать буду: Капитан наш по самые помидоры в омеге и расцепляться пока не думает? Даже если мы его отдерём, что нам с его гоном делать? Мы его за пару часов не купируем. Короче, полноценная вязка требует примерно неделю, да ещё и период восстановления не забудь. Столько времени нам никто не даст. Они нам отдали Солдата, но с условием: им нужны ещё Капитаны. И Солдаты. И эти двое должны их поставить. Но не отрываясь от процесса служения Советскому Союзу. Так что будем разрабатывать систему подготовки без Капитана.
Анисимов кивнул.
— А что насчёт других альф? Может, будем держать парочку наготове, для подготовки.
— И рисковать незапланированной беременностью? Да ещё и запах. Капитан миндальничать не будет, может и хребет ему сломать.
Оба вновь посмотрели сквозь стекло. Видна была спина Капитана, обнимающего Солдата. Вместе те напоминали плотный живой клубок.
— Но вот попробовать подсунуть парочку других омег можно, — внезапно заметил Прокофьев. — Конечно, качество приплода будет не то, но чем чёрт не шутит, а может, и удастся вывести парочку неплохих образцов. Смотри-ка, смотри, вылизывает, — воскликнул он, возвращаясь к наблюдениям.
На матрасе Капитан нависал над расслабленным Солдатом на вытянутых руках и медленно облизывал его спину и плечи, уши, шею и подбородок — повсюду, докуда мог дотянуться. Солдат жмурился и подставлялся. Волосы его сдвинулись, и в основании шеи Анисимов увидел яркую вспухшую метку.
— Фотографируй, Андрюша, ну же, — вырвал его из созерцания Прокофьев. — Эту фазу ни разу ещё не удалось зафиксировать на плёнку!
***
Им позволили оставаться вместе почти сутки. Двадцать два часа вместе, время почти беспрерывного траха, но и время заботы и нежности. Солдат не помнил странного большого альфу, но его запах будоражил и казался очень, очень знакомым. Но откуда?
Потом марево течки начало постепенно рассеиваться, и тогда пришли "они". Ударили током — он ощутил это вместе с альфой, который прижимался к нему влажным от пота и других выделений телом. Оторвали альфу, как тот ни рычал, загнали в угол, а потом вытащили его наружу, из неуютной и слишком светлой комнаты. Солдат тоже попытался сопротивляться, но ему вкололи что-то в бедро, и он, вымотанный подготовкой и многочасовым сексмарафоном, ослабел окончательно. Его волоком дотащили до уже знакомой ненавистной камеры, зашвырнули вовнутрь и оставили одного. Он попытался заползти на нары, но тело перестало ему подчиняться. Ему хватило только сил, чтобы стянуть грубое одеяло на пол и кое-как в него замотаться. А потом он уснул.
Его разбудил грохот окошка, через которое в камеру сунули алюминиевую миску с кашей и кружку с жидким чаем. Всё ещё утомлённый и сонный, Солдат съел и выпил всё до крошки. За ночь на его теле образовалась неприятная корка из пыли, соли, пота и спермы, хотелось смыть её, но никто не торопился вести его в баню. Солдат размышлял, что же стало с альфой, оставили ли того в живых, и ему было горько и хотелось увидеть его.
Никто не приходил, поэтому Солдат лёг на нары, укутался с головой, спасаясь от света голой лампочки в проволочной оплётке под потолком, и снова уснул. Ему приснился альфа с большими и крепкими руками, в объятиях которых Солдат ощущал себя в полной безопасности.
***
— Ну что, Андрюша, первый этап закончили. Можно на полную санобработку и посмотрим, что там.
— Вряд ли что видно будет, два дня всего прошло, — озабоченно ответил Анисимов.
— Да я пока на признаки беременности и не рассчитываю. Поглядим, не порвал ли его наш бравый бык-производитель.
Разговор происходил в кабинете Прокофьева, тесном, узком, заставленном шкафами с препаратами и книгами по медицине и ветеринарии. Анисимов как раз ходил проверить Капитана: гон у того закончился, но настроения ему это не улучшило. Похоже, ему не понравилось, что у него отобрали его сладенького омежку, потому что вёл он себя отвратительно, рычал на охранников и отказывался кооперировать. Техники, занимающиеся им, пообещали однако за сутки привести его в норму. Судя по тому, что лампы по всей базе порой тускнели, а потом опять наливались в полную силу, терапия уже началась. А им с Прокофьевым предстояло пока позаботиться о Солдате.
— Отправляй его в баню, а потом пусть клизму с марганцовкой поставят. И посмотрим.
— Хорошо, Кирилл Алексеевич. На сколько назначите осмотр?
— Сколько у нас сейчас? — Прокофьев достал большие серебряные часы из кармана. — Почти одинадцать. После завтрака, значит, часа два прошло. Ну вот давай около часа. Посмотрим и пусть обедает. Если всё в порядке, с завтрашнего дня вернём его в программу, а недельки так через две-три — контрольный осмотр.
— Хорошо, Кирилл Алексеевич.
Анисимов встал, одёрнул пиджак и вышел.
***
Его не обнуляли, и что-то за этим крылось. Пока он никак не мог понять, хорошее или плохое. Его явно готовили к какому-то эксперименту, потому что почти каждый день его осматривал молодой врач, измерял давление, температуру, брал кровь и мочу. Обращался он с ним аккуратно, но у Солдата оставалось неприятное чувство внутренней брезгливости, которое врачу не до конца удавалось скрывать. А вот старый врач обращался с ним иначе — покрикивал, ругался, но порой трепал по голове или холке, как собаку или лошадь. В остальном он продолжал тренироваться с инструкторами, отрабатывал маневры, иногда его выгоняли наверх, на заснеженную ледяную равнину, и он бегал на лыжах или маскировался в сугробах. В сугробах жили снежные куропатки, порой ему приказывали в них стрелять, и он ни разу не промахнулся. Крупнокалиберные пули разрывали мелких птичек почти в клочья, и на снегу появлялись алые кляксы, обрамлённые белыми пёрышками в чёрную крапинку. К кляксам прибегали полярные лисы, лизали окровавленный наст и собирали ошмётки. В лис ему стрелять не приказывали.
Дни были похожи один на другой, и Солдат даже не пытался их считать. Большого альфу он больше не видел, даже не чуял его запаха в коридорах, по которым его водили, и от этого внутри собиралась тоска. Она была густой и тяжёлой, ворочалась где-то в животе.
Потом однажды утром Солдат ощутил тошноту. Каша в миске вызвала отвращение, но чай он жадно выпил. В обед яблочный компот, который он обычно любил, вонял грязными портянками, и Солдат к нему не притронулся. Обо всём доложил молодому врачу охранник, и врач долго мял ему на осмотре живот.
Ужина Солдату не принесли, только большую кружку молока и поставили в камеру эмалированное ведро с водой, из которого он мог черпать кружкой и пить. С утра его уже не просто мутило, а вырвало в парашу, в основном желчью и пеной. Потом за ним пришёл молодой врач.
***
— Ну что, готов? — поинтересовался Прокофьев, входя в смотровую.
Солдат сидел в кресле с задранными и раздвинутыми ногами, как всегда совершенно голый. Профессор предпочёл бы сначала осмотреть его на кушетке, но решил изменить порядок, раз уж тот готов.
На этот раз вход Солдата хоть и был слегка покрасневшим и припухшим после очищающей клизмы, но оставался практически сухим и неподатливым. Вне течки смазка у омег выделялась только при возбуждении, требующим значительной стимуляции. Сейчас возбуждением от Солдата и не пахло, скорее страхом и напряжением. Прокофьев такое предвидел, поэтому прихватил банку с мягким вазелином, которым пользовались доярки при раздаивании "трудных" коров. Вздохнул и принялся разминать неподатливый тугой анус.
— Мочу брал у него уже? — спросил он Анисимова, двигая пальцем туда-сюда.
Солдат пытался отодвинуться, но Анисимов не зря задрал подставки для ног и раздвинул их почти на максимум, лишив Солдата возможности двигаться и зажиматься.
— Да. Белка нет.
— Вколи двум мышам, проверим наверняка реакцией Ашгейма-Цондека. Хотя… Косвенные признаки налицо. — Прокофьев пропихнул в Солдата два пальца и принялся щупать матку сквозь закрывавший её слизистый клапан, давя одновременно на живот и прощупывая изнутри. — Шейка матки свободна, мягкая, податливая. Подвижна по Губареву и Гаусу, — добавил он, и в этот момент Солдат резко выдохнул и попытался выгнуться вверх. — С-сиди, — рывком вернул его на место Прокофьев, надавив на бедро. — Матка увеличена, чувствуется напряжение при нажатии. Загиб вперёд по Гентеру, гребневое утолщение хорошо выражено. Асимметричное выпячивание. По сравнению с предыдущими осмотрами матка увеличилась примерно в полтора раза.
Прокофьев рывком выдернул пальцы и сорвал с руки перепачканную вазелином перчатку. На указательном пальце виднелись кровавые прожилки в студенистой субстанции.
— Кровит, — удовлетворенно подтвердил он. — Слизистая готовится. Ну что, Андрюша, по всем признакам пока… Тьфу-тьфу, — совершенно ненаучно сплюнул профессор и постучал по столу, за которым Анисимов записывал его наблюдения. — Отвяжи-ка его, а я пока руки сполосну. Проклятый тальк!
Анисимов подошёл к креслу. Солдат смотрел на него внимательно, вывернув голову вбок. Анисимов скользнул взглядом по его пока совершенно плоскому животу и чуть передёрнулся. Беременный… Да сам род нёс в себе противоречие! Как самец может быть беременным?
— Заснул что ли, Андрей? — позвал его профессор. — Давай, мне ещё отчёт надо написать. Это дело знаешь где курируют…
Он возвёл глаза вверх, как бы намекая на то, как высоко сидят ожидающие от него отчёта.
Анисимов торопливо отщёлкнул ограничители, опустил стремёна и расстегнул наручники на кресле. Солдат уже понял, куда, поэтому направился к кушетке без напоминаний. Профессор, однако, придержал его.
— Встань-ка, — скомандовал он.
Солдат вытянулся перед ним. Анисимов только сейчас обратил внимание на ставшие заметно более крупными соски, потемневшие ареолы и лёгкую припухлость груди. Прокофьев скользнул по ним пальцами ловко и уверенно, проверил подмышечные впадины, отошёл и всмотрелся, ища неравномерности. Будь Солдат женщиной, Анисимов бы и не сомневался в беременности. Но Солдат женщиной не был. Он был рукотворной ошибкой природы, ну, почти рукотворной. Уже только для проформы пощупав Солдату живот, Прокофьев оставил его в покое. Он отошёл к столу и склонился над записями.
— Колите мышей, Андрюша, и препарируйте. Результаты гистологии ко мне на стол. А его в комнату, усиленное питание, тепло, никаких особенных перегрузок, средняя физическая активность и регулярный доступ кислорода и солнечного света. Не хватало мне товарищу Сталину сообщить, что результат эксперимента страдает рахитом. Возникнут проблемы с техчастью и охраной — доложи мне немедленно. Я на них управу найду. — Потом он обернулся к Солдату, который поднялся с кушетки и терпеливо ждал. — Ну что, займёмся потомством? Пинетки вязать умеешь? Пригодятся!
Вдруг, словно вспомнив о чём-то, он хлопнул себя по лбу.
— Возьми-ка у него пробу из груди, Андрей, — обратился он к Анисимову. — Из каждой отдельно и надпиши. Сравним потом.
Анисимов внутренне скривился. Трогать какую-то ненормальную грудь Солдата — не женскую, но и не мужскую уже на вид — ему было противно. Похоже, профессор его колебания заметил.
— Чего тянешь? Он у тебя босыми ногами на бетонном полу стоит. Застудится и будет под себя ссаться, как бабка из Антоновки, а ты тряпкой подтирать, потому что второй такой объект нам не выделят. Если мы с тобой не отправимся сам знаешь куда за разбазаривание народных ресурсов. Бери стёкла и раздаивай его, привыкай, на будущее пригодится.
Анисимов нехотя направился к Солдату, держа в руках тонкие стеклянные трубочки для сбора жидкостей. Тот попытался отодвинуться, когда Анисимов грубовато ухватил его за правый сосок.
— Стоять! — скомандовал Прокофьев. — А ты нежнее, Андрюша, нежнее, силой и наскоком не всегда выходит.
На соске Солдата появилась мутная капелька. Анисимов продолжил сжимать грудь, вскоре капелька стала больше. Анисимов принялся собирать молозиво в трубочку. Пальцы были неприятно-липкие, его подташнивало от ощущения чужой плоти в них.
— Ты, Андрюша, наверное думаешь, что социализм — это когда всем одинаково хорошо, — вдруг совершенно неожиданно произнёс Прокофьев. — Так вот, по моему опыту это не так. Социализм — это когда всем одинаково плохо. И все без исключения — субъекты эксперимента разного уровня.
Анисимов закончил с правой грудью, набрав пять миллилитров на анализ, и перешёл к левой.