Chapter Text
26 января 2006 года
Двадцать восемь дней с тех пор, как она последний раз говорила со мной. Почему она не позвонит, не протянет мне руку? Я схожу с ума или уже сошла? Так это и происходит?
Я сходила к врачу. Доктор Хок сказал, я вешу 49 килограммов. Когда я последний раз взвешивалась, было 54. У меня нет аппетита. Я просыпаюсь и плачу, я плачу, когда ложусь спать. Я брожу по дому в ночи из комнаты в комнату, пытаюсь найти что-то, что отвлечет меня, придаст мне сил, что-то, что не даст мне разбиться на части.
Я боюсь своих мыслей. Мне становится лучше только во сне. Но сон неуловим. Он издевается, дразнит, он мучает меня. Каждый раз я рискую увидеть ее во сне. Это счастливые сны, но потом я просыпаюсь и правда обрушивается на меня, высасывает воздух из легких, оставляя достаточно лишь для слез. Будто в детстве перехватило дыхание, и я пытаюсь прошептать «не могу дышать». Я лежу в надежде, что это сон внутри сна и я смогу проснуться.
Интересно, все ли люди, сломленные, как я, чувствуют то же самое. Я всегда думала, что самоубийцы просто были слабы. Теперь я знаю, как боль проникает в каждую клеточку тела, как безнадега заглушает голос разума. Позже, когда я пыталась рассказать о своем отчаянии, меня спросили: «Ты действительно любила ее так сильно? Потерять ее было так больно, что ты хотела умереть?». Я сказала нет, но в моменте была уверена, что это меня добьет.
На двадцать восьмой день после расставания я медленно открыла глаза за пятнадцать минут до рассвета. Я лежала в постели, чувствуя каждое мышечное волокно, нервы за глазами, каждый сантиметр кожи, обтянувший мои кости. Все болело. Я оставалась в пижаме с нового года, не считая ковровой дорожки в центре Нэшвилла. «Я приду за тобой и притащу тебя на дорожку, если придется, — сказала моя близкая подруга и менеджер, Джен. — Ты встанешь, примешь душ, уложишь волосы, сделаешь макияж и наденешь платье, хорошо?». У меня не было сил спорить, а Джен не знала о моей тайне или моем разбитом сердце, так что я сдалась.
Я заметила вертикальную складку между глаз, которой раньше не было. Сначала она появлялась, только когда я плакала, но я плакала так долго, что больше она не исчезала. Снаружи было так холодно, что я оставалась на третьем этаже — там было чуть теплее. Мой рояль был внизу. Я бы взяла его в постель, если бы могла. Вместо него я взяла свою Гибсон J-200. Я могла взять на гитаре только пару аккордов, но песни рвались из меня — проливались из меня, на самом деле. Целыми днями я играла, пока пальцы не начинали кровоточить. Я уверена, гитара и песни помогали мне выжить. Когда я заканчивала песню, доводила ее до идеала, делала простую запись в своей домашней студии, другая мелодия или фраза царапали мою гортань или срывались с кончиков пальцев. Мне нужен был перерыв, но я продолжала писать.
Через две недели после разрыва я перестала бороться со своим гневом. Я больше не могла оправдывать ее в своих глазах. Она плакала, говорила, что не знает, как вписать нас в свою жизнь. Она обещала попробовать, потому что никогда никого не любила, как меня. Она просила остаться с ней. Потом она сбежала. Я поддалась своему разочарованию в ней, я злилась на общество, которое толкает таких, как я, во тьму. И мне никогда не было темнее, чем в начале мучительно холодного дня первого месяца 2006 года.
Я скрывалась большую часть своей жизни, я изо всех сил защищала свой секрет. Никто из кантри-музыкантов, таких, как я, не признавался в своей гомосексуальности. В Нэшвилле есть геи, но все верят, что на обложках журналов — не они. Кто-то понимает, что в индустрии кантри-музыки есть геи-публицисты, сонграйтеры, парикмахеры и визажисты, помогающие продать «гетеро»-звезду публике, но это все. И даже среди них мало кто решался на камин-аут.
Я была успешной артисткой, видео-звездой. Я попала в список 50 самых красивых людей журнала People. Военные просили меня оставить автограф на своих плакатах с Чели Райт. Меня видели по всему городу со многими известными мужчинами — Брэдом Пейсли, Винсом Гриллом, Троем Айкманом, Бреттом Фавром.
Как я могу быть лесбиянкой? Ну, могу.
Я размышляю о жизни, которая кажется наполненной общеамериканскими достижениями. Я была президентом класса, королевой выпускного бала в старшей школе. Вошла в список лучших новых вокалисток Академии кантри-музыки. Была первой артисткой, выступавшей перед войсками в Ираке после смерти Саддама Хуссейна. Я была Женщиной года Американского легиона и моего родного штата — Канзаса. Основала «Чтение, письмо и ритм», благотворительную организацию, собравшую больше миллиона долларов для общеобразовательных школ. Для кантри-фанатов по всему миру я известна как автор хита «Одинокая белая женщина».
Тем утром я поняла, что мой секрет поймал меня в ловушку. Я могу прятаться от Нэшвилла и от моих фанатов, но я больше не могу прятаться от себя. Даже если я смогу выбраться из эмоциональной пропасти, я продолжу лгать. Ложь уже стоила мне двенадцати лет отношений с Джулией, женщиной, с которой я надеялась остаться до конца своих дней. Теперь это стоило мне отношений с Кристин, женщиной, с которой я только что рассталась. Отрицание и страх разделили нас. Отрицание и страх сказали Кристин, что лучше спрятаться, чем следовать зову своего сердца. Но я была не лучше. Даже за закрытыми дверями, я не могла быть собой. Так что на двадцать шестой день 2006 года я решила перестать бороться.
Я поднялась наверх, в свою спальню, встала на стремянку и потянулась к верхней полке шкафа. Я легко нашла заряженный девятимиллиметровый пистолет. Он был тяжелее, чем я помнила. Несколько секунд я смотрела на него, затем спустилась на три пролета вниз, в фойе на первом этаже. Пистолет в руках ощущался так странно. Я держала его неправильно — как грязный подгузник или кусок испорченной еды. Он издал глухой звук, когда я положила его на каминную полку. Я стояла и смотрела на него. Помню, я гадала — как люди делают это. Прикладывают к виску и нажимают на курок? Или вставляют в рот? Второе казалось логичнее — я не хотела промахнуться. Если я буду целиться в рот, я, скорее всего, не промахнусь.
Я молилась Богу, прося простить меня и понять, почему я больше так не могу. Я умоляла Бога понять, почему я никогда не смогу жить той жизнью, что он для меня задумал. Я надеялась, Бог поймет, что меня никогда не примут.
Я подняла пистолет и вложила дуло себе в рот. Он был холодным. Я стояла с пальцем правой руки на спусковом крючке, готовая выстрелить, нажав на него в обратную сторону. Я посмотрела в зеркало над каминной полкой. Не знаю, как объяснить, что взглянуло на меня из зеркала. Мой открытый рот со стволом пистолета в нем... Мои широко распахнутые глаза — больше, чем они были когда-либо. Я вдруг поняла, что не плачу. Разве люди не плачут, когда убивают себя? Помню, я думала: «Что если мои глаза как-то останутся открытыми и тот, кто найдет меня, увидит их такими?». Так что я закрыла глаза... Палец все еще на спусковом крючке. В голове были тысячи мыслей. Я думала о своей семье, собаке, моих друзьях, фанатах, солнце, поцелуе Джулии, о музыке. Потом я услышала шум.
Это мое сердцебиение отдавалось в голове. Оно становилось все громче и громче, и я просто знала — сейчас что-то должно случиться. Я не могла вечно стоять в фойе с закрытыми глазами и пистолетом во рту. И что-то случилось — я начала плакать. Когда полились слезы, я открыла глаза и посмотрела в зеркало. Я вытащила пистолет изо рта, положила его на каминную полку и поднялась на третий этаж. Я забралась в постель и лежала следующие два дня.