Chapter Text
Атсуму не знал, что такое любовь.
И не хотел знать, на самом деле. Чувства отягощали и собирались в груди в тяжелые комки, они мешали дышать, делали мысли мутными и не давали сосредоточиться на игре. Каждое утро Атсуму начиналось с волейбола и каждый день заканчивался им же. В его жизни был только мяч, оттягивающий ладонь вниз, капли пота, стекающие по его лбу во время напряженного матча, и отсчет шагов до подачи. В его жизни не было ничего и никого помимо этого, и даже Осаму занимал настолько незначительную часть его существования, что они почти никогда не разговаривали. Они говорили на поле, они кидали друг другу мяч, они дышали одним воздухом и возвращаясь домой молчали. Так было всегда и так всегда будет.
В то время, как Атсуму не знал ничего, Осаму знал слишком много.
Он чувствовал все, до последней капли, до каждого болезненного выдоха. Любовь Осаму была похожа на вспыхнувший пожар, на бурю искр, на взрыв и разлетающиеся осколки. Скрывая его за своей серой оболочкой, Осаму держал в своем сердце огромное чувство. Чувство, вспыхнувшее с первого вздоха, с первого разговора, с первого взгляда. То, что невозможно удержать в себе: оно просочится сквозь пальцы, утечет и растворится, но не пропадет до конца.
Шинске был по своей сути стабильностью. Он был похож на дом, которого не хватало диким лисам, на остров любви и заботы, на одеяло, в которое можно завернуться и никогда из него не вылезать. Кита-семпай был основной этого волейбольного безумия, стержнем, фундаментом. И тем, что выбивало почву из-под ног Осаму, когда он прикрывал глаза. Их отношения начались с разговоров, с прогулок домой, с планов на будущее. В их любви было все: неловкие поцелуи и Кита, уткнувшийся носом куда-то в лопатки, переплетенные пальцы и улыбки, спрятанные за пасами. Эти отношения укрощали огонь в душе Осаму и оформляли его в форму прекрасной восковой свечи, они заставляли его дышать полной грудью, а не сгорать.
Атсуму не мог любить людей, но он знал, как любить волейбол.
Пока в его жизнь не ворвался Шинске Кита и наполнил его спокойствием и сосредоточенностью. Он показал ему мир, где волейбол не зависит от личных талантов, где, просто упиваясь любовью к чему-то, ты можешь достичь успеха. Атсуму же тонул в любви к Шинске. Он не был честен с собой, и не мог сказать ясно, любил ли он Киту или то, как последний любит волейбол, не мог признать, что заметил семпая, только когда тот стал капитаном. Но он считал, что был влюблен в него всегда. Его любовь основана на том, как Кита не выпускал мяч из рук, как оставался до ночи, как поддерживал каждого члена команды, как тихо хвалил его удачные подачи. Его любовь к Ките была естественной и понятной: она была похожа на морское спокойствие, на вечность звезд, на смену времени, на то, что было и будет всегда.
Когда Атсуму ступил за порог своей комнаты и увидел Шинске в объятиях своего брата он впервые почувствовал. Увидел яркими пятнами перед глазами каждое прикосновение кожи к коже, услышал каждый вздох, впитал каждую улыбку. Он смотрел, и не мог остановиться, умирая от пронзающей холодной боли, замерзающих ледников, скрипящих и царапающих горло изнутри.
Боль сменилась восхищением, если прикрыть глаза, он мог видеть в этих объятиях себя, те же руки, та же кожа на белой коже Киты, те же губы, целующие виски, те же глаза, смотрящие с любовью.
Они с Осаму не говорили после тренировок, но сейчас он хотел шепотом выведать все, что тот узнал, прочувствовал, ощутил, зацеловал. Сегодня вечером они будут говорить часами, задыхаясь от злости и ревности, от любви, от счастья, от горя.
Атсуму не знал многого, но Осаму знал все.
Когда он пустил брата в свои отношения, он думал, что сгорит до тла. Когда Атсуму впервые поцеловал Киту, Осаму прокусил губу до крови, сдерживая рвущийся крик боли. Когда Шинске зализывал его рану, младший Мия шипел и фыркал как лиса, но всеми силами держал в себе свое морозное несчастье.
Они терпели это, потому что Кита всегда улыбался.