Chapter Text
А если перематывать обратно, отец взлетает.
Ногами вверх с нижней части экрана до окна зала совещаний на сорок пятом. Застывает в оконном проеме – черные брюки, белая рубашка. Рукава закатаны по локоть, галстук распущен, но не развязан. Ветрено, одной рукой он придерживается за раму. И скрывается внутри, втягивая за собой осколки. Еще миг – окно снова как окно, отражает вспышки новогодних фейерверков.
Камера так удачно смотрела куда надо.
– Мы рассматриваем все версии, прямо сейчас других комментариев не будет, – отвечал комиссар Сатклифф, когда репортер в клетчатом жилете перебил его уточняющим вопросом:
– Мистера Ланя могли убить?
– Мы не можем...
– ...считаете, его заставили взять ответственность на себя?
– ...крупные акционеры, по-вашему, ничего не знали?
– ...это правда, что судья Митчелл отказывался подписывать ордер?
– Вы уже обнаружили Брайана Ланя? Вы будете выдвигать обвинения?
– ...или он все еще проходит как свидетель?
– Председатель Королевской коллегии судмедэкспертов Майкл Раскин накануне заявил в нашем эфире: исходя из записи на пленке, Джеральд Лань выпрыгнул сам. Вы считаете, кто-то его шантажировал?
Хмуря складчатый лоб, комиссар Сатклифф безуспешно пытался осадить их, напиравших со всех сторон. Британцев, американцев, местных. Ему ничего не стоило просто подтвердить: это – самоубийство. Он прекрасно знал, что не сможет доказать другого. Не обнаглели же они настолько, чтобы фабриковать всю сцену преступления.
– Господа, повторяю. Наши лучшие люди круглосуточно занимаются этим делом, однако мы не можем на данном этапе исключить ни одну из версий...
А если сдержаться и не бросить в телевизор пультом, он не взорвется.
И потом не придется тушить первый в своей жизни пожар.
У квартиры, которую Лань Сичэню удалось не сжечь, не было входа. Дверь сняли с петель, а проход за считанные минуты заложили кирпичами позавчера, как только он сюда въехал. Лань Сичэнь понятия не имел, кто этим занимался: он скрывался за неплотно пристающей к стене единственной перегородкой, отделявшей уборную от комнаты. Его не должны были видеть. Теперь добираться внутрь оставалось по узкому балкону, соединявшему две соседние квартиры. Имелся еще люк в полу под диваном, Лань Сичэню сразу показали его “на самый крайний случай”. Вполне возможно, семья, что жила внизу, не подозревала о его наличии. От них все время доносились звуки и запахи, слева тоже. Изоляцией послевоенная шестиэтажка похвастаться не могла, все сидевшие дома должны были услышать хлопок и почувствовать запах гари. Но ни один человек не пришел, не постучал, не стал кричать. Кто бы мог подумать, что постороннего шума в глуши, на краю Новых Территорий, не замечали с таким же достоинством, как в гольф-клубе по субботам, когда там собирались старожилы. Мокрую тряпку, в которую превратился пиджак – первое, что Лань Сичэню попалось под руку, – он, приоткрыв балконную дверь, бросил на пол. Задержался у щели: снаружи шел дождь и ветер дул прямо в лицо, совсем как отцу на видеозаписи. Лань Сичэнь вытянул руку, растер воду в измазанных копотью пальцах.
Обгоревшее пятно на стене походило на грузовую машину, заворачивающую за угол так, чтобы надежно перегородить улицу. Или пистолет-пулемет. Кто-то неплохо вооружил боевиков Неспящего. Вооружил и обучил. Лань Сичэнь свернул крышку с литровой бутылки воды, наполнил алюминиевый чайник. С недоверием покосился на газовый баллон, открутил его, как учили, и чиркнул спичкой у конфорки, не доверяя рукам. С плитой получилось гораздо лучше, чем с телевизором. На то, чтобы обойти всю квартиру вокруг дивана, стоявшего ровно по центру, требовалось десять шагов. За перегородкой справа от больше не существовавшей входной двери из почерневшего от плесени потолка торчал криво прикрученный душ, вода из него равномерно заливала и умывальник, и унитаз перед тем, как нехотя стечь в сливное отверстие прямо в полу.
Из зеркала смотрело чужое лицо. Лань Сичэнь умыл его и побрил за неимением другого. Пластиковый станок затупился раньше, чем был распечатан из хрустящего целлофана. Отец позвонил на виллу в половине восьмого вечера – наверное, сразу после того, как из вестибюля ему сообщили: пришла полиция с ордером. Даже дядя Цижэнь не знал, что он в Облачных глубинах, что там было делать восемнадцатого февраля в канун Нового года. “Все по плану, – сказал отец. – Началось”. И положил трубку. На вилле собрались кузены с красными конвертами и прочими подарками, привели представлять сыновей. Все уже успели немного выпить, но не увлекались – ждали отца. Его отсутствие никого не удивляло, он имел привычку уезжать из дома в дни семейных праздников, возвращаясь не раньше, чем все соберутся.
– Что значит, по плану? – раздраженно спросил Лань Сичэнь у дяди. К телефону отец попросил позвать их обоих – для одной только этой фразы, после которой он отключился. – Что мне им сказать?
– Ничего, – мертвым голосом ответил дядя Цижэнь. – С ними буду говорить я.
Он выглядел таким же обманутым, как и сам Лань Сичэнь.
На днях дядя выдумывал свежую тактику защиты “Северного сияния” от превосходящей силы, на живом примере объяснял А-Чжаню, как нужно строить людей. Видно было, что об этом попросил отец, не посчитав нужным упомянуть, что этот план понадобится прямо сейчас. И правда, зачем же Мастеру Церемоний готовиться к нападению заранее, пусть их застанут врасплох, как и собирались. Пусть никто не догадается. “Кого тебе меньше жалко, Сичэнь, – спросил отец за три дня до этого беспомощного разговора в коридоре у стола с телефонным аппаратом, – судью, комиссара или председателя торгово-промышленной палаты?”
А если бы он выбрал председателя вместо комиссара, сообщил бы им Сатклифф о том, что планировалось? Знал ли Сатклифф все это время? А ордер на обыск Облачных Глубин, как долго судью Митчелла заставляли его выписать? Чем ему угрожали? А ордер на арест всего семейного имущества? Совершенно не об этом Лань Сичэнь думал в коридоре, пока за окнами в саду играли музыканты, веселились кузены, разносили ледяной брют. Он вообще не думал об Облачных Глубинах, их несдвигаемом активе и неостановимом инструменте одновременно. Все знали, чем занимается “Инвестиционная компания Гусу Лань”, но никому и в голову не приходило, что это возможно превратить в уголовное дело. Поэтому Лань Сичэнь в ту минуту не думал об отце, он все еще думал о том, что праздник, кажется, непоправимо испорчен. Вероятно, думал он, отца о чем-то предупредили. “Началось” – что? Осознание, что все слишком серьезно, обрушилось при взгляде на дядю Цижэня: неожиданно неуверенного, опершегося о стену, глядящего в пустоту перед собой. Говорящего как будто через силу.
– Он должен был сообщить тебе свою половину кода от архива.
Лань Сичэнь кивнул; это отец сделал еще пять лет назад, когда начал передавать дела.
– Фэнлю, – позвал дядя Цижэнь. Тот выступил из-за угла, откуда с почтительного расстояния наблюдал за их разговором в ожидании, когда понадобится. – Найди Лань Ванцзи, пусть отберет еще десятерых вдобавок к охране. Держи периметр до последнего.
– На нас нападают? – зачем-то переспросил тогда Лань Сичэнь.
С улицы ему ответил новый залп фейерверков.
Из кухни неприятно несло: он не расслышал, как выкипевшая вода залила огонь. Выбросив две половинки пластиковой бритвы в мусорный пакет у плиты, Лань Сичэнь перекрыл газ. Размешал растворимый кофе – воды хватило на половину кружки. Хотелось курить, но сигареты, оставленные Мэн Яо, давно закончились. К тому же сомнительное это было удовольствие – курить в тесной квартире, которую не выходило даже проветрить толком. Он сел на диван и закрыл глаза, но это не помогло. Вытянутое бледное лицо со скупой улыбкой проступало на внутренней поверхности век. С расстегнутым воротником, без пиджака отец смотрел прямо в камеру. В кадре он был виден по плечо, по третью пуговицу рубашки. Отец не мог записать это обращение раньше, значит, позвал Альберта, как только положил трубку после звонка на виллу. Должна была еще найтись камера. Как-то они умудрились это успеть, пока финансовая полиция, выставив перед собой отряд сил спецназначения, как будто в небоскребе скрывались вооруженные бандиты, занимала этаж за этажом и пресекала любые попытки уничтожать документы. Они точно знали, что ищут. Шанхаец Чжоу Юньшань, совладелец Индустриального и коммерческого банка Гонконга, работал на них с того самого визита в Облачные Глубины тридцать первого декабря, когда Лань Сичэнь закрутился и не смог поговорить с ним лично. Записанные на пленку разговоры с Альбертом и отцом. Следы сомнительных финансовых операций. “Вероятно, мы видим лишь надводную часть айсберга, – говорила во вчерашней записи вечерняя ведущая на ТВВ, Фиона Су. – Можно только догадываться, какие силы пытаются скрыть все остальное.“ Странно, что она пошла против семьи. Хотя возможно, Джерри Су стал одним из десяти добровольцев, и просто некому было за ней присмотреть в поднявшейся суматохе. Как будто предвидя и это тоже, отец совершенно спокойно сидел в зале совещаний, приносил извинения за омраченный праздник, обстоятельно каялся в преступлении, которое совершал единолично, не вмешивая в это никого из родственников или коллег. Лань Сичэнь столько раз просматривал запись, что мог цитировать с любого места. Ее поставили в эфир, не вырезав ни слова. Все четыре с половиной минуты. Как будто отец был губернатором, не меньше. А то и премьер-министром.
–...история семьи Лань уходит корнями в империю Сун. С тех самых пор, со времен монастыря в Гусу, мы гордо носим на гербе слова “Будь праведен”. Наши прапрадеды пришли в Гонконг, не желая погрязать в китайском беззаконии. Со времен основания колонии мы вели здесь честные и прозрачные дела. Мне невыносимо жить с пониманием, что я оказался недостойным потомком своих великих предков. Неблагодарным, забывшим о заведенном порядке. Я никак не смогу очистить своего имени ни перед ними, ни перед своими сыновьями. Но хотя бы вес своих грехов я сегодня снимаю с их плеч. Не каждому достается такое незавидное завещание. Но у меня сильные сыновья...
И ведь никак этот голос не выключался в голове. Как он вообще мог быть уверен, что кто-то из сыновей доживет до того, чтобы увидеть запись? Лань Сичэнь крепко сжал пальцы на пустой чашке, услышав легкий стук по стеклу. Он настолько ушел в себя, что пропустил шаги на балконе.
Постучав еще раз, Мэн Яо приоткрыл дверь и тихо сказал:
– Это я.
Лань Сичэнь усмехнулся. Если бы это был не он, Лань Сичэнь лежал бы с дырой в голове, кровь из выходного отверстия попала бы в аккурат на обгорелое пятно, красное на черном, все как любят в Неспящем. Он повернул голову, приветствуя входящего легким кивком.
– Я подумал, кроме прессы вам не... – начал было мальчик, но осекся, увидев телевизор.
– Боюсь, после короткого замыкания мне понадобится новый телевизор. Если это не слишком сложно.
– Какое там, конечно! Надо тогда... проводку проверить. Простите, это моя вина, я не подумал сделать это заранее.
– Это моя вина, – поморщился Лань Сичэнь. – Не нужно ничего проверять. Там в углу еще осталась рабочая розетка.
Из большого синего рюкзака с эмблемой “Небесной пиццы” Мэн Яо выложил на диван газеты и записанную кассету с выпусками новостей. Рядом опустился прозрачный целлофановый пакет с темной одеждой.
– Я просто забрал бы... – он кивнул на Лань Сичэня. – Постирать.
– Выбросить.
– Нет, но... мы бы и выгладили хорошо.
Он был зубодробительно старательный. Как будто нарочно.
– И что ты сделаешь с людьми, которые будут ее стирать и гладить? – Лань Сичэнь расстегнул рубашку, в которой провел последние трое суток. В одном Мэн Яо был, безусловно, прав: это давно стоило сделать. – Ткань, шов, этикетка. Это их по меньшей мере удивит.
Отложив рубашку на подлокотник дивана, Лань Сичэнь достал из пакета темно-серую хлопчатобумажную футболку без надписей. Неплохую, с мягким воротником. Мальчик застыл, потупившись. Мял рюкзак в руках. Не стоило так, он ведь хотел как лучше.
– Тогда если вы скажете, где... я бы поехал, купил.
Голос отца в голове продолжал размеренно пояснять, как он предал семейные идеалы и ценности, пойдя на махинацию с Индустриальным и коммерческим банком Гонконга. Он делал это сам, для личной выгоды. Он обманывал совет директоров и своего собственного сына, пользуясь помощью старого секретаря. Возможно, передав кассету журналистам, Альберт вскрыл вены. Возможно, остался ждать ареста – и тогда во всем Гонконге не было человека, на которого давили бы сейчас сильнее, требуя рассказать настоящую правду. Лань Сичэнь поискал в себе сочувствие, но оно куда-то запропастилось.
– Хотите, я сделаю кофе? Принес тут кое-что еще.
Я хочу, чтобы тебя не стало, прямо сейчас, – подумал Лань Сичэнь. Но вслух поблагодарил и согласился. Переодел штаны, пока Мэн Яо возился у плиты. Глаз у мальчика был хороший: сели, как будто шились по мерке. Белье хоть и выглядело дешевым, но тоже было натуральным. Сложив старую одежду в пакет, Лань Сичэнь выставил его на балкон, под дождь. Стемнело, можно было позволить себе там немного постоять. Вдалеке, за черным провалом пустырей, низких промышленных зданий и клочков бедной частной застройки, тускло сверкали огни высоток. Город отсюда казался рыночной фальшивкой, совершенно на себя не похожий. Снизу доносились отзвуки супружеской ссоры, плакал ребенок. Справа громко работал телевизор. Искаженный помехами голос Фионы Су рассказывал о том, что, по сообщению семейного адвоката, исполнительный директор “Инвестиционной компании Гусу Лань” находится в реанимации: сердце не выдержало новостей.
У отца был план, у дяди Цижэня был план, даже у адвокатов, оказывается, был план.
И только Лань Сичэню ничего не нужно было сообщать. Отодвинься от дел, сынок, поссорься с комиссаром. Тебе потом пригодится.
– Мы бы успели выйти из сделки с банком. – Он забрал у Мэн Яо кружку. Кивнул, вытащил сигарету из протянутой пачки. Дождался огня. Ветер дул с запада, дождь больше не заносило на балкон. Дым летел туда же, за угол дома. – Если он понял, что это ловушка, еще с начала января... мы бы успели. Потеряли бы на этом, конечно. Но гораздо меньше, чем можем потерять сейчас. А он взял и все форсировал. Мы будем лететь, пока земля трясется, он сказал. И полетел. Попрощался со всем городом, объявил войну Вэнь Жоханю с экрана ТВВ и передовицы “Саус Чайна Морнинг Пост”. Умер как мало кто живет, от души. Есть новости с острова?
Мэн Яо качнул головой.
– В Абердине опять стреляли. И на Стэнли. Но кто, в кого – сюда не доходит. Если только в Башне Феникса знают. От них приходили сегодня к Мяснику, он сказал передать... если вам будет интересно.
Перестрелки на острове означали: кто-то занимал их землю. Или откалывался, такое тоже могло случиться. Если дядя Цижэнь уцелел, а по плану, вкратце озвученному по дороге к скрытой комнате за стеной отцовского кабинета, должен был уцелеть и увести кузенов, – пока что он не станет мешать. Чтобы уничтожить змею, сперва надо позволить ей разомлеть под солнцем в полной уверенности, что все у нее получилось.
Чего не включал в себя этот план – ареста всех активов.
Любой здравомыслящий человек из тех, кто еще неделю назад присылал им приглашения на ужины, дни рождения, помолвки детей, – сейчас сделает вид, что семьи Лань не существует и не было никогда. В надежде, что никто никому ни о чем не расскажет. А что им еще остается? Газеты третий день любовно отбирают фотографии: отцу пожимает руку губернатор Норткотт; отец на скачках, в одной ложе с судьей Митчеллом и его милейшей супругой – смеются, как закадычные друзья; отец с клюшкой для гольфа в окружении троих членов Законодательного совета; отец на церемонии открытия Облачных Глубин, поднимает бокалы вместе с главой независимой антикоррупционной комиссии.
– Конечно, интересно. – Лань Сичэнь отпил кофе с заметным привкусом бренди. Это даже растворимому дерьму придавало приятную глубину.
– Вэнь Жохань предлагает всем собраться. Поговорить. И Цзинь Гуаншань предложил Мяснику выбрать для этого территорию. Чтобы все вроде как поучаствовали в подготовке и никто ничего не опасался.
– Играют в четыре руки. Что лотосы?
– Не Хуайсан поехал к ним узнать, еще не вернулся, когда я уходил. Но Мясник отказался.
– Почему?
Улыбнувшись, Мэн Яо тоже закурил.
– Они предложили меняться заложниками. И это предложение явно исходит не из Башни Феникса.
– Само собой.
– И как Мясник еще должен был реагировать на идею отправить брата провести вечер в Неспящем?
А как Лань Сичэнь должен был реагировать, узнав, что за три дня до Праздника весны Мяснику стало известно от отца: в самое ближайшее время Лань Сичэня нужно будет надежно спрятать, но так, чтобы об этом не было известно ни одной живой душе? Даже дядя Цижэнь не знал, кому звонит из отцовского кабинета, чтобы сообщить условленное: “Время пришло”.
“Это был Мясник”, – сказал он, медленно отводя трубку от уха.
“Что сказал?” – заметив по лицу нехорошее, уточнил Лань Сичэнь.
“Ванчай, шестой пирс, у синего забора – тебя заберут оттуда”, – ответил дядя, поджав губы.
“И все?”
Еще Мясник добавил: “Приношу соболезнования”.
Первые очереди раздались, как раз когда дядя говорил об этом.
Малодушно захотелось отправить Мэн Яо домой, в одиночестве прикончить принесенный им бренди и наконец отключиться без снов.
– Ты ужинал? – спросил Лань Сичэнь вместо этого. – Я знаю отличное место, где подают консервированную говядину с фасолью.
Табуретов у придвинутого к балконным окнам стола стояло ровно два, оба одинаково пошатывались, как и стол. Мэн Яо на удивление ловко справился с этим, подложив под ножки оторванные куски картонной упаковки, оставшейся от одноразовых бритвенных станков. Поглаживая босой ногой неровный линолеум, Лань Сичэнь не мог понять, отчего же он сам этого раньше не сделал. Как будто старая одежда, в которой он беспечно пил с кузенами брют в “Северном сиянии”, мешала смириться с фактом: хотел того Лань Сичэнь или нет, а Новый год наступил ровно так, как наступил, и пора было наконец начинать его проживать.
Разговор не клеился: все внимание Лань Сичэня уходило на то, чтобы пережевывать и глотать, пережевывать и глотать слишком тяжелую еду без всякого аппетита.
– А как ваш отец... – осторожно начал Мэн Яо и запнулся.
Лань Сичэнь поднял на него глаза и кивнул, приглашая продолжать.
– Как он знал, что вы сможете добраться до Ванчая?
Отличный вопрос, улыбнулся Лань Сичэнь.
– А как ты знаешь, когда ставишь на лошадь?
– Это... была ставка, а не уверенность?
– Почему “была”. Это и есть ставка. Забег все еще продолжается.
А белые камни Гусу Лань один за другим снимают с доски, поодиночке и целыми группами. Наследство, которое оставил ему отец. Смерть, которую надо превратить в жизнь, потому что никакой другой жизни на доске не осталось.
– Мясник... мог бы помочь. На Острове. Я так думаю.
Пережевывать и глотать, и так еще хотя бы три раза.
– Это исключено. Вероятно то, что ты видишь в новостях, выглядит разрушительным. Так и должно казаться.
Помолчав, Мэн Яо тихо спросил:
– Это передавать или нет?
– Как хочешь. – Посчитав ужин законченным, Лань Сичэнь плеснул себе бренди прямо в кружку из-под кофе. Другой емкости здесь все равно не было, к чему церемониться. Он вопросительно посмотрел на Мэн Яо, и тот, помявшись, унес тарелки в раковину. Вернулся со второй кружкой. Что в нем подкупало больше всего – щемящая открытость, парадоксально смешанная с осторожностью. Как соленое со сладким, это далеко не всегда получалось удачно сочетать.
– В деревне мрачные лица:
Смертельно ранена птица.
Голос звучал ровно, вот и хорошо. Они так сидели в декабре в столовой “Северного сияния”, когда А-Чжань только вернулся из Итона. И в первую же ночь устроил перестрелку прямо в Глубинах. Соскучился.
Почувствовав, что улыбка вот-вот дрогнет, Лань Сичэнь отпил из кружки. По плану дяди Цижэня, одобренному отцом, А-Чжань закрывал периметр.
Если умножить количество нападавших, которые начали с того, что подкрались вплотную и заблокировали гараж на нижнем ярусе виллы, на их тактическую подготовку и разделить это на характер А-Чжаня – каковы шансы, что он оттуда ушел?
– Эту единственную проживающую в деревне птицу
Единственный проживающий в деревне кот
Сожрал наполовину.
И она не поет.
А кот, облизав окровавленный рот,
Сыто урчит и мурлычет... И вот
Птица умирает.
Стоило Лань Сичэню потянуться к пачке, Мэн Яо придвинул ее ближе. Щелкнул зажигалкой. Вид у него был совершенно завороженный. Как будто мальчик впервые в жизни слышал стихи.
– И деревня решает
Устроить ей похороны, на которые кот
Приглашен, он за маленьким гробом идет.
Гроб девочка тащит и громко рыдает.
О, если б я знал, – говорит ей кот, –
Что смерть этой птицы
Причинит тебе горе,
Я съел бы ее целиком...
Какой же он молодец, улыбался Лань Сичэнь, согретый изнутри, что не приносил сюда никакого алкоголя накануне. Как будто каким-то шестым чутьем лучше самого Лань Сичэня понял: этого пока делать не стоит.
– А потом
Сказал бы тебе, что за синее море,
Туда, где кончается белый свет,
Туда, откуда возврата нет,
Она улетела, навек улетела,
И ты бы меньше грустила, и вскоре
Исчезла бы грусть
С твоего лица...
И вот ведь что забавно: дядя Цижэнь тоже совершенно не обязательно выжил. Поэтому рано или поздно, если в “Саус Чайна Морнинг Пост” долго не будет условленного рекламного объявления, Лань Сичэню самому, не обладая ровным счетом никакой достоверной информацией, придется решать, что пришло время покинуть любезно предоставленное Мясником убежище.
– Что ни говорите, а всякое дело
Надо доводить до конца.
Если он будет ждать слишком долго – семья умрет. Если он появится слишком быстро, семья умрет. Если он доверится Мяснику слишком сильно – семья умрет.
Все, что семья накопила за эти годы. Пленки. Записи. Фотографии. Документы. Все, что могло заставить людей в Гонконге и далеко за его пределами забыть о пережитом позоре “Инвестиционной компании Гусу Лань”, – было собрано в две спортивные черные сумки и сейчас покоилось под продавленным диваном.
– Это очень красиво, – тихо сказал Мэн Яо. – И очень страшно. Я бы... не хотел сейчас быть вами.
– Я бы тоже не отказался побыть бабочкой, которая воображает себя Чжуан Цзы, которому снится, что он летает, как бабочка, – отозвался Лань Сичэнь. – Но почему-то никто не предлагает. Придется нам поговорить о чуть более насущных вещах.
Он стряхнул пепел в предусмотрительно подставленную Мэн Яо консервную банку и, рассматривая обнажившийся огонек сигареты, осознал: он только что сделал с собой то же самое. Место клубка внутри, мешавшего дышать, заняла оглушительная пустота. Даже собственный голос сквозь нее с трудом пробивался.
– Начнем, пожалуй, с Пристани. Так удобнее. Как по-твоему, кто передавал Цзян Фэнмяню приглашение на эту встречу?
– Здесь нечего думать. – Мэн Яо повел плечом, поежился, как будто ему стало неудобно сидеть. – Жена Цзинь Гуаншаня. Все знают, что они с госпожой Юй – старые подруги.
– Таким образом, уговаривать Цзян Фэнмяня будет жена. Сына он, возможно, еще побережет. Но у него так удачно есть приемный сын.
– Которого госпожа Юй терпеть не может, – кивнул Мэн Яо.
– Я бы поставил целую банку говядины, а в моих условиях это – серьезная ставка, что к пятнице-субботе самое позднее Осьминог согласится. Ему самому, скорее всего, захочется услышать Вэнь Жоханя. Раз уж он за все это время не нашел в себе сил по-человечески послушать нас.
– Я... если честно, вообще не понимаю, почему. Об этом же все говорили. Еще когда Вэй Усянь и... – он слишком резко осекся.
Лань Сичэнь тщательно затушил окурок о край консервной банки.
– Ванцзи мертв до тех пор, пока я не услышу обратного. Но это никак не должно мешать тебе упоминать при мне его имя.
Вот он и сказал это вслух. У бренди не было вкуса, как будто кто-то незаметно подменил его на еле теплую ржавую воду.
– Когда они вытащили меня с фабрики, и потом, когда гуляли все вместе. Младшие же лотосы вроде нормально разговаривают с Цзян Фэнмянем. Может, Цзянь Ваньинь и не был... в большом восторге от того, как... Вэй Усянь с вашим братом сдружились. Но это вообще другое, а что Вэнь Жохань пытался крепко подставить лотосов – все понимали.
Лань Сичэнь пододвинул ему пустую кружку, Мэн Яо плеснул в обе. На щеках разгорался румянец, вот, кажется, нашелся еще один член клуба неспособных по-человечески расщеплять алкоголь. Мутации в гене ADH было плевать на то, какого цвета у тебя паспорт. У него самого скулы уже порядком горели. К горлу подступало чувство абсолютной уверенности, что он все отлично контролирует, светлое и короткое, требующее достать “рюгер” из-под диванной подушки и немедленно ехать на Остров, чтобы выжигать там все до тех пор, пока хватит сил.
– В шестьдесят седьмом, когда отец Вэнь Жоханя сбил пассажирский самолет, Цзян Фэнмянь только недавно возглавил Пристань. Будет верно сказать, что их отношения с моим отцом не задались с тех самых пор. Мясной рынок плотно играл за Неспящий: отец Не Минцзюэ с Вэнями был очень дружен. Цзини, как обычно, колебались. Их слишком много, они всегда колеблются. Но нашей семье в шестьдесят седьмом не нужна была война, что бы отец ни думал тогда о потенциале Неспящего. Мы едва пришли в себя от нападения шанхайцев, всех стариков выбили. Куда нам было это разбирательство о нарушении Договора, что нам с ним было делать? Закрывать себя в вынужденный союз с лотосами и воевать против всех остальных? Для этого требовалось чуть больше доверия, чем между нами в то время было. Отец сказал ему прямо, на весь Гонконг, – в том месте, где “осознавать свою ошибку так же болезненно, как наблюдать за крушением самолета, с которым ты ничего не смог сделать” – это, считай что, публичное извинение.
– Но Цзян Фэнмянь все равно пойдет на сходку к Вэнь Жоханю. – Задумавшись, Мэн Яо незаметно упустил с лица заискивающий вид. – Чтобы его послушать, выиграть время и проверить, не будет ли на этой сходке кого-то из вас.
Разве только чтобы повторить мамин выход, усмехнулся Лань Сичэнь. Взорвать всех к чертовой матери, фейерверки значит фейерверки. Так точно сделал бы А-Чжань на его месте, останься он один. Но дядя Цижэнь отправил А-Чжаня защищать периметр. Сам решил или выполнил волю отца, с которым А-Чжань первым делом поругался, вернувшись в “Северное сияние”, а потом они с трогательным упорством общались друг с другом исключительно через дядю или самого Лань Сичэня. Была надежда, что новогодний ужин заставит их помириться. Была.
– Что об этом говорят, кстати? О возможных нас?
– Я не уверен, что лотосы вообще понимают... в смысле Цзян Ваньинь и Вэй Усянь – что на вашу виллу кто-то нападал. Ну, Глубины в новостях, конечно. Если они смотрят новости. Не Хуайсан вряд ли станет им говорить про виллу: нам об этом знать вроде как неоткуда. Позиция Цзиней – вы придете, если захотите. Они говорят, вы приглашены.
– Оставили конверт на ступеньках Глубин, надо думать. – Лань Сичэнь покрутил кружку, взявшись за ободок. Перламутровая, она тускло поблескивала в свете свисающей с потолка лампы на длинном проводе. – Где-то там рядом с полицейской повесткой с требованием явиться на допрос. Думаю, секретарь с этим разберется. Хотя да... у меня же теперь нет секретаря. – Он пожал плечами и вздохнул. – Вот и не передали.
Мэн Яо хихикнул, прикрыв рот ладонью.
– Может... они и на виллу... – Испугавшись неуместности своей шутки, он осекся, втянул голову, снова сделался меньше, хотя улыбка все еще неловко качалась на лице.
– Заходили передать приглашение, – кивнул Лань Сичэнь. Двумя большими глотками допил свой бренди. – Как же мы не догадались, их надо было просто выслушать.
Помолчали. Мэн Яо уже серьезно спросил:
– Они сразу начали стрелять?
– Стрелять, бросать дымовые шашки. Большего я не знаю. Но это никак не помешает Вэнь Жоханю рассказать, что мы пригласили его на праздник и пытались убить. Или еще что-нибудь настолько же нелепое. Это если он захочет оправдать нападение на виллу. Совершенно не обязательно.
Дотянувшись до бутылки, Лань Сичэнь повертел ее, рассматривая этикетку. Бренди был французским, шестилетней выдержки, сладковатым, но недурным. Еще я просто могу тебе врать, подумал он. На месте Мэн Яо любой нормальный человек склонялся бы к этой версии. Удобно Вэнь Жохань все затеял с неудавшейся женитьбой. Понапрягал всех слухами, подразнил. А теперь мог выходить с любой нелепицей. Инцидент с Чаукун-тоу – это просто сумасшедший, а если он что-то и говорил про имитацию ритуала Цзянов, кому вы верите? Разбирательство против “Инвестиционной компании Гусу Лань” вообще никакого отношения к Неспящему иметь не может. Да, от этого на милю воняет китайской спецоперацией. Но при чем тут Вэнь Жохань? Его просто смертельно оскорбили, он и ответил.
– Я не удивлюсь, – щедро плеснув им обоим, сказал Лань Сичэнь, – если он не станет оправдываться. В чем бы он нас ни обвинил, если вообще захочет это озвучивать, он скажет, что в своем праве. И кто скажет, что нет? Сколько раз британцы пытались вынести Неспящий? Если считать, что хотя бы за половиной их действий стояли мы... а примерно так и было, пожалуй, – то Вэнь Жохань просто ответил нам взаимностью с непривычным, но совершенно оправданным исторической перспективой напором.
– Да... тут даже Мяснику сказать будет нечего. Если так. Может, он еще поэтому не хочет. Он... – Мэн Яо протянул ногу, нечаянно задел Лань Сичэня и дёрнулся, как от удара током. Чуть не снес бутылку со стола.
Только этого не хватало.
— Это неважно, почему он не хочет, — как можно естественнее пожал плечами Лань Сичэнь. Поднялся, вылил остаток воды из пластиковой бутылки в чайник. Жестом осадил развернувшегося к плите и привставшего с табурета Мэн Яо: помощи не требовалось. Он ещё не забыл, как откручивать баллон. – Важно, что если эта встреча состоится – она не может пройти без Мясника. Постарайся донести до него это любыми средствами.
В грязном стекле отражалась как будто их – а вроде и совершенно другая комната. Человек в черных спортивных штанах и футболке подозрительно копировал движения Лань Сичэня – растирал шею ладонью, присев на спинку дивана. Неторопливо объяснял: изоляция – последнее, что сейчас нужно Не Минцзюэ. Но совершенно не обязательно передавать это словами Лань Сичэня. Возможно, у людей, которые лучше знают Мясника, найдутся свои слова. На встрече не должно быть трех семей, встречаться должны четыре. Или, возможно, даже пять – если у Вэнь Жоханя действительно хватит наглости выставить кого-то, кто якобы станет говорить от Гусу Лань.
– Я постараюсь. – Мальчик в отражении покачивался и изо всех сил старался протрезветь. Он сидел, подложив под задницу правую ладонь, левой рукой пощипывая себя за плечо. Взгляд растекался по полу, замирая у ног Лань Сичэня и ни разу не поднявшись выше. Слишком быстро, подумал Лань Сичэнь, для такого осторожного зверька. То ли он испугался слишком сильно, то ли сделал это намеренно. Вода закипела, полилась на плиту. Оба потянулись туда одновременно. Столкнулись, конечно.
– Извините, – пробормотал Мэн Яо, больше не пытавшийся отпрянуть. Наоборот. – Мне, пожалуй, пора.
– Куда ты пойдешь сейчас. – Лань Сичэнь придержал его за плечи, когда тот пошатнулся, и мягко отстранил. Всунул в руки кружку с кофе, усадил на диван. Квартира стала гораздо теснее, но таких подарков Лань Сичэнь не собирался ни принимать от Мясника, ни тем более ему делать.
– Не знаю. – Мэн Яо сосредоточенно смотрел в кружку. – Я вечно хочу быть полезным, а выходит вечно... что-то не то. Я вообще должен был поехать с Не Хуайсаном, просто задержался... и что я должен был потом сказать Мяснику, что его брат опять от меня смылся, потому что ненавидит телохранителей, даже таких бесполезных, как я?
– Ему придется к этому привыкать, – прохладнее, чем ему самому хотелось бы, сказал Лань Сичэнь. – В ближайшее время Не Хуайсану предстоит визит в Неспящий. И лучше бы рядом с ним был кто-то надежный. С нас достаточно потерь на ближайшее время.
Что-то сдавило в груди, захлестнуло по самое горло. А-Чжаню только исполнилось восемнадцать в конце января, какой к черту периметр. Лань Сичэнь отошел к окну, отодвинул табурет – бережно, будто тот был хрустальный. Прикоснулся лбом к прохладному, залитому снаружи каплями стеклу.
“Этот день был предрешен”, – сказал отец.
Ты мог уйти сам, как хотел, крепко, до скрежета сжал зубы Лань Сичэнь. Ты мог никого не поставить в известность. Ты был вправе решать за себя и за все, что тебе принадлежит. Но ты не имел никакого права у меня его забирать. Все, чем вырос А-Чжань, чем он начал становиться, было не благодаря тебе, а вопреки.
Медленно заполнив горячим воздухом легкие, Лань Сичэнь задержал дыхание, прикрыл глаза. Справиться с бессильной злостью не получалось, ни упаковать ее до времени, ни вынуть из себя. Слишком много случилось того, что он сам должен был предусмотреть, заметить, предотвратить – за эту неделю, за этот месяц, за этот год. Именно он начал играть с банком еще с весны, собирался полностью, до самого конца лично вести проект, ответственность за провал которого отец выдернул у Лань Сичэня из-под ног. И о помолвке с племянницей Вэнь Жоханя он договорился весной. И был так собой доволен.
– Он сказал, чтобы я сюда не ездил... больше, чем надо, – донеслось с дивана. – Чтобы... оставил вас в покое. И он был прав, а я никогда не могу вовремя остановиться...
– Это большой дар, вовремя останавливаться. И большое проклятие для всех остальных, – помолчав, отозвался Лань Сичэнь.
Сперва он думал, что просто послушает, допивая остатки бренди, раз уж другого выбора не оставалось. Мэн Яо раскрывался с обреченностью прыгнувшего в пропасть человека, мечтающего наконец уже долететь до дна, чтобы все это прекратилось. Рассказывал о настоящем отце и побеге из борделя. Рассказывал, как выслуживался перед Мясником. Как его терпеть не может Куан Тин, правая рука Не Минцзюэ, вечно подозревая в работе на Крысу, даже когда Крысы не стало. Как ему в лицо летели обвинения, что это он наводил Сюэ Яна на мысль сбрасывать убитых возле Мясного. Как будто он что-то мог сделать с Сюэ Яном, виновный только в том, что каким-то чудом выжил. Бедный мальчик, больше всего на свете мечтающий о семье. Слишком слабый для боевика, слишком посторонний для всего остального. Но ведь неглупый, ему бы просто уйти, податься в обычную мелкую торговлю или закончить колледж.
– Вы тоже думаете, я ни на что не гожусь, – глухо сказал на это Мэн Яо.
– Ты сам не знаешь, на что ты годишься. – Здесь стоило бы встряхнуть за плечо или, наоборот, погладить. Но у Лань Сичэня не было сил разбираться с очевидными последствиями. Он и с собой-то едва справлялся. – Главное – чего ты хочешь. Никто не может решать это за тебя. Даже когда кому-то кажется, что он решает. Дядя Цижэнь воспитывал из Ванцзи будущего Мастера Церемоний семьи Гусу Лань. Я рассчитывал, что сперва он научится чувствовать людей как следует. А-Чжань... больше всего на свете хотел немедленно оказаться полезным.
Остаток ночи смазался, болезненно откровенный.
Разбудил назойливый стук капель по железной раковине, шея затекла. Солнце выглянуло из-за угла дома, стреляло по окну. Мэн Яо сопел, уткнувшись лицом в его ногу. Выбравшись из-под него, Лань Сичэнь ушел принять душ. Футболка за ночь нестерпимо пропиталась сигаретным дымом и потом. Саднило покрасневшие глаза. В голове болтались разрозненные мысли, из которых нужно было складывать новую жизнь. Он занимался этим достаточно долго, чтобы выйдя – обнаружить перемытую посуду, чашку слегка остывшего кофе, никого в квартире.
Балконная дверь была оставлена приоткрытой. Похмельный прокуренный воздух нехотя уступал место свежему. Мысль, посетившая в ванной, ощущалась до одури циничной, этим и нравилась. Не стоило ограждать людей от их желаний, отец же не стал. Каждому из них отец предоставил ровно то, чего они больше всего хотели. А-Чжаню, обожавшему рассказы про деда, – способ героически спасти семью. Ему самому – полную свободу действий.
Не было места в Гонконге, где преданный до дрожи человек сейчас оказался бы более полезен, чем в сердце Неспящего города. Осталось только отпустить туда Мэн Яо в уверенности, что это его собственная идея.