Work Text:
— Ярко выражено только трупное окоченение челюстных и шейных мышц, таким образом, смерть наступила не позднее, чем за четыре часа до вскрытия, — Мидорима надавил пальцами на восково-белую кожу над ключицами, провел сверху вниз по сеточке лопнувших капилляров на плече, уходящей назад на спину. Диктофон послушно отматывал пленку, ловя каждое слово. — Многочисленные микрокровотечения на лопатках и ягодицах объясняются, по всей видимости, падением с высоты человеческого роста. Трупные пятна неярко выраженные.
— Боже, Шин-чан, что ты паришься? Просто сунь ему в жопу градусник, чтобы установить время смерти, покопайся внутри на предмет других травм и пиши самоубийство, — Такао поворачивался из стороны в сторону на крутящемся стуле, носки его ботинок скрипели по кафелю.
— Такао, если ты пришел, чтобы мешать мне работать, просто сдохни, — сказал Мидорима. Инструменты чуть позвякивали под пальцами. Прохладный металл немного жег кожу сквозь перчатки.
— А ты собираешься провозиться всю ночь из-за какого-то хрена, который не нашел времени лучше, чтобы вышибить себе мозги?
— Заткнись, вот что. Мне следует внести в договор об отношениях запрет посещать меня на работе.
Такао улыбнулся.
— Новые пункты правил принимаются только общим голосованием. Ты проголосуешь за, я против.
— Я сделаю вид, что Смертник меня поддержал, вот что, — Мидорима пожал плечами.
— Каким психом надо быть, чтобы давать право голоса рыбе? — Такао, кажется, искренне наслаждался этим разговором. — И почему она всегда голосует за тебя?
— А не надо было ее заводить.
— Ты собирался смыть ее в унитаз, Шин-чан. Нельзя смывать в унитаз домашнее животное.
— Это было не домашнее животное. Это был талисман дня, вот что.
— Тем не менее, Смертника завел именно ты, и я буду настаивать на этом, — Такао покачал головой.
— О, просто заткнись.
Мидорима сделал первый разрез вниз от ключицы. Кожа расступилась под скальпелем, ощерилась розовато-бурым нутром. Скальпель рассекал мышцы, капилляры, тонкие пленки, слой за слоем — все восковое, податливое. Тело на столе даже близко не напоминало человека. Просто манекен, мясной мешок с потрохами — ничего больше.
Сосредоточенно и спокойно Мидорима извлекал органы, перебирал пальцами узлы кишечника, гладкую селезенку, мягкую, чуть расплывчатую печень. Желудок оказался полон, этот парень съел сэндвич и запил его мокачино перед тем, как пустить себе пулю в лоб.
— Знаешь что-нибудь о нем? — спросил Мидорима.
Такао только дернул плечом в ответ.
— Ничего кроме того, что он был феерическим засранцем.
Вообще-то Мидориме уже приходилось работать с телами людей, которых он знал. Шапочные знакомые, продавцы из магазинов по соседству или сослуживцы отца — Мидорима равнодушно пропускал их через себя, упаковывал органы в плотный пластик и зашивал обратно.
Он вообще склонен был разделять работу и личную жизнь.
Только Такао плевать на это хотел. Каждый вечер после дежурства он спускался в морг и жаловался, что Мидорима слишком много работает. Что такими темпами к сорока он заработает облысение, импотенцию и инфаркт миокарда. И что как минимум импотенция будет огромной потерей для человечества в целом и для Такао Казунари в частности.
— Значит, со школы не слишком изменился, вот что, — сказал Мидорима и ощупал правую почку. Отличная оказалась почка, здоровая. Вообще во всех этих потрохах не было ни следа обычных мелких болячек, характерных для японцев такого возраста. Ни зачатков гастрита от регулярных перекусов на работе, ни жирка на сердечной мышце, ни затемнения легких.
Ханамия Макото смотрел в потолок распахнутыми блеклыми глазами. Он был абсолютно здоров и необратимо мертв.
— Я помню, мы играли с Кирисаки Дайчи на Интерхае, — Такао потер локоть через халат. Мидорима тоже запомнил тот матч. Такао тогда едва не сломал руку, а сам Мидорима еще долго прихрамывал, но они все равно выиграли. — Не скажу, что сожалею о его смерти.
Мидорима коротко дернул уголком губ, отделил мочевой пузырь и занялся яичками. Ханамия Макото умер не так давно, и сквозь густой слой мятной мази пробивался только легкий островатый запах, как в лавке мясника.
— Такие, как он, обычно не стреляют себе в рот, — заметил Мидорима.
— Недостаточно эстетично? — Такао сделал на стуле полный круг. Не очень-то он изменился со школьных времен. Глупо было даже надеяться, вообще-то.
— Недостаточно эгоистично, вот что.
— Даже если его заставили, с этим разбираться полиции, — Такао придержал кресло ногой и немного подался вперед. — Или тебе нравится играть в следователя, Шин-чан? Если так, я могу надеть для тебя твидовую шляпу охотника за оленями, взять трубку и лупу, все такое...
— Просто заткнись, Такао.
Мидорима поглядел на него поверх раскрытой грудной клетки, мазнул взглядом по тонкой суховатой кожице на губах, по белой шее и ключицам над ослабленным галстуком. Такао облизнулся — коротко, мимолетно. Отлично зная, как это действует.
— Заканчивай быстрее, Шин-чан, — сказал он тихо. Голос у него сделался совершенно другим — ниже, глуше, суше. Мидорима почти чувствовал, как сжимается горло Такао, пока он это произносит.
Впрочем, Мидорима и так видел уже, что ничего внутри этого Ханамии нет. Он просто взял и вышиб себе мозги. Может, он погряз в долгах, или его шантажировали. А может, у него просто вставал, когда он засовывал себе в рот заряженный пистолет, а в этот раз курок оказался слишком чувствительным. С неудачливыми любителями эротической аутоасфиксии Мидориме уже случалось работать. Мало ли извращенцев.
Вот Такао, например.
И он прав: все это уже проблема следователей.
Органы, закатанные в пластиковый пакет, поблескивали в распахнутом животе, как драгоценные камни. Мидорима надавил, укладывая их внутри — перчатка скрипнула — и принялся стежок за стежком сметывать кожу и плоть. Темная щель на белой резиново-упругой коже медленно сходилась, смыкалась, как пасть, бугрясь швом.
Потом Ханамия Макото получил бирку и занял свою полку в металлическом ящике. Направляющие гулко загудели, когда Мидорима задвинул полку внутрь и закрыл дверцу. Звук тяжело раскатился по пустому холодному хранилищу. Он еще рассыпался по углам, отражаясь от кафеля, пока Мидорима снимал фартук и стягивал перчатки.
— Ну и дубняк здесь, — сказал Такао и прижался сзади. Его ладони — чертовски холодные, между прочим, — зашарили по животу Мидоримы, забрались под робу. Дыхание обожгло лопатки даже сквозь ткань.
— Мы в морге, Такао.
— О, я в курсе, почему у меня зуб на зуб не попадает. Но ты мог бы проявить хоть каплю сочувствия, Шин-чан, — его пальцы щекотно огладили ребра и бока.
— Вообще-то я пытался намекнуть на моральную сторону подобных объятий в морге, вот что, — заметил Мидорима, но не двинулся, только прикрыл глаза, чувствуя, как ползут по коже мурашки, как медленно согреваются пальцы Такао. Тот ткнулся носом куда-то между лопаток, боднул загривок.
— Что такое «моральная сторона»? Никогда не слышал, — произнес он. Роба заглушала голос, превращая его в невнятное бурчание.
Мидорима все-таки вывернулся, отступил на пару шагов.
— Такао, мне надо вымыть руки. Я, конечно, работаю в перчатках, но вообще-то я все еще немного, хм, в трупе.
Белые резкие лампы превращали любое лицо в маску. Над веками Такао залегли глубокие тени, отчего глаза казались еще ярче, глубже — голоднее. На шее выступила тонкая голубоватая жилка. Мидориме остро захотелось дернуть его за отросшие волосы, заставить запрокинуть голову и поцеловать сначала суховатые обветренные губы, а потом — эту жилку.
Такао всегда легко угадывал его мысли.
Он лизнул нижнюю губу и воздух, как змея, и сказал:
— Я подожду тебя в комнате отдыха, Шин-чан.
— Я на дежурстве, — Мидорима посмотрел на руки, на выступающие кости запястий, на костяшки и вены под кожей.
— Боже, Шин-чан, ну что может случиться с твоими покойниками? Они совсем без тебя разболеются? Или встанут и уйдут? — Такао качнул головой — по лицу скользнула тень. — Не смеши меня. Жду тебя в комнате отдыха. А то я сейчас яйца отморожу.
Когда дверь за ним закрылась, Мидорима вздохнул и повернулся к умывальнику. Кожу немного защипало от горячей воды и антисептика. Воздух здесь всегда чуть отдавал железом — от запахов свернувшейся крови, обилия металлических предметов и постоянной работы компрессоров. Мидорима привык к этому привкусу, как и к монотонному гудению ламп. И все же сейчас его преследовало странное ощущение неуловимой неправильности — такое бывает, когда в привычной картине пропадает или сдвигается один предмет. Вроде и не замечаешь, что изменилось, но ошибка, путаница эта раздражает глаз.
Раздался еле слышный шорох — сродни призраку дыхания или сквозняка.
— Такао? — Мидорима обернулся. Морг был пуст, тяжелая дверь — плотно закрыта. Что-то зашелестело по углам, как приглушенный шепот, как тонкое колебание листы. Дальняя лампа мигнула пару раз, погружая угол в сумрак, а потом снова загудела. Все затихло. Мидорима забрал со стола медицинскую карту и заполненный протокол вскрытия и вышел в коридор.
Кажется, он действительно слишком много работает.
Из-за двери раздался какой-то невнятный звук, слабый хруст, влажный и неприятный. Мидорима не обернулся, только помассировал переносицу под очками. Там, в той холодной кафельной комнате не было никого и ничего, кроме металлических ячеек вдоль стены. В них покоились мясные мешки, бывшие когда-то людьми. Ничто там не могло издавать звуки.
Такао и правда ждал его в комнате отдыха. Он сидел на диване, чуть расставив колени — когда Мидорима вошел, он подался вперед, плечи напряглись. Одежда Такао валялась на столе прямо поверх стопок журналов и каких-то распечаток. О его правый ботинок Мидорима чуть не споткнулся. Пришлось даже на секунду прикрыть глаза, но белый, худой и жесткий Такао все также светился под веками, словно вырезанный в темном вельвете дивана.
Поднявшись и переступив босыми ногами по ковру, Такао сделал несколько шагов, дернул Мидориму за подол робы, потянул ее вверх, скользя ладонью по животу. От легкого прикосновения мышцы чуть сводило.
— Боже, Шин-чан, снимай всю эту херню, — сказал Такао и сам потянул подол выше и выше, комкая его в пальцах. Мидорима поспешно принялся выворачиваться из одежды. Усталость и раздражение отступили, остался только Такао, его рот и язык, который надавил на сосок, огладил его по кругу, ладонь, тяжело и веско опустившаяся на бедро. — Ты долго. Знаешь, как это стремно — сидеть совершенно голым в нелепой неудобной позе в общественной комнате отдыха и ждать.
— Можно подумать, это была моя идея, — отозвался Мидорима.
— Твое выражение того стоило, — Такао извернулся, толкнул его бедром к дивану, шагнул, тесня все сильнее. — У тебя было такое лицо, как будто ты провалился в преисподнюю. А теперь, пока ты еще оглушен и сломлен, я тебя выебу.
Мидорима хотел возразить. Ему нужно было возразить. Чтобы он ощущал себя «оглушенным и сломленным», требовалось что-то посильнее. Но вообще-то стоило признать, что все это, черт возьми, сработало.
— Какой хитрый план, вот что, — хрипло выдохнул он, когда Такао прикусил кожу на груди, и еще, и еще раз, так что остались красные следы, которые тут же выглаживал горячий язык.
— Я вообще очень умный и хитрый, — согласился Такао, и сарказма в его словах было процентов шестьдесят — не больше. Зато его пальцы гладили и сжимали задницу Мидоримы. Иногда казалось, что Такао владеет чревовещанием, потому что он умудрялся одновременно нести чушь и целоваться. Его губы оставляли на плечах Мидоримы мокрые, быстро стынущие следы. Холод покусывал кожу, Мидорима переступал на месте и ежился, чувствуя, как смешиваются мурашки от холода и возбуждения. Подушечки потерли тонкую чувствительную кожу между ягодиц, надавили на мышцы ануса.
— Вот так сразу? — хрипло спросил Мидорима, и у него-то сарказма не получилось вовсе, хотя он пытался. — Даже никакой прелюдии?
— Я два часа сидел и наблюдал, как ты копаешься в кишках этого Ханамии, — отозвался Такао, двинулся всем телом, притираясь теснее, жарче. Его член испачкал бедро Мидоримы смазкой. — Это засчитывается за прелюдию.
— У тебя как всегда проблемы с логикой, вот что, — Мидорима чуть наклонился, коротко поцеловал его висок под лохматыми прядями.
— Это у логики проблемы со мной.
Такао снова шагнул вперед, уперся ладонью в плечо Мидоримы, потянул за бедро. Все поплыло в этом движении. Тяжело, жарко заколыхался воздух, даже потолок чуть зарябил перед глазами, когда Мидорима позволил себе упасть.
— Да, это заметно, — сказал он, глядя, как ладонь Такао вдавливается в спинку дивана. — Между прочим, я говорил, что мы не будем заниматься сексом на работе. Много раз.
Такао наклонился, лизнул где-то под ребрами, потом скользнул языком по груди, по ключице, вдоль шеи. От его волос пахло шампунем и какой-то детской микстурой.
— Я принял это к сведению, — он ткнулся Мидориме куда-то за ухо, горячо дыша в волосы.
— И? — Мидорима накрыл ладонью его затылок, провел снизу вверх, путаясь пальцами в прядях.
— Просто принял к сведению. В нашем договоре не написано, что я обязан со всем соглашаться.
— А стоило бы, — Мидорима приподнялся, чтобы прикусить его плечо. Диван в комнате отдыха был чертовски неудобным для секса. На нем и в одиночку-то после дежурства поспать не очень получалось — Мидориме приходилось сгибать ноги, упираясь коленками в столик. Для двоих тут места не было. Колено Такао болезненно упиралось в бедро, локоть Мидоримы оказался неудобно зажат, а одна нога просто свешивалась, но, черт возьми, у него стоял до звона в ушах, а когда ладони оглаживали бока, живот отчаянно сводило.
— Шин-чан, ты совершенно невыносим, — произнес Такао, и от этого низкого тяжелого голоса спину прихватило мурашками. — Как я хочу тебя. Я думал, с ума сойду за эти два часа.
Он чуть отстранился, его пальцы огладили бедра, пах, оставляя скользкие холодные следы смазки.
— Между прочим, это ненормально — возбуждаться от вида кого-то, кто вскрывает труп, — ответил Мидорима, прикрыв глаза. Его немного вело, когда большой палец давил на головку и скользил вниз по уздечке.
— У меня встает на тебя, Шин-чан, это само по себе означает, что я извращенец и мне уже ничто не поможет, — Такао толкнулся лбом Мидориме в согнутое колено, будто и правда хотел спрятать лицо. Его ладони — горячие и холодные и такие обжигающие — продолжали растворять тело, плавить его до костей. Казалось, вот-вот пальцы просто провалятся под кожу. Мидорима уже плохо понимал, что бормочет Такао. — Когда ты вывесил правила посещения морга, у большинства людей, которые видели их, возникло желание бегать и кричать. А мне захотелось нагнуть тебя прямо над столом, такой серьезный и торжественный у тебя был вид.
Мидорима хотел что-то сказать. Например, что установленный порядок работы с биологическими материалами — вовсе не повод для шуток. Но взгляд Такао так тяжело и жарко придавил его к дивану, что никаких слов не нашлось. Не было это шуткой.
Потолок слегка завертелся перед глазами, когда Мидорима представил, как ерзает грудью по полированному дереву, бланкам с результатами анализов и заполненным протоколам. Именно в этот момент Такао навалился, прижался бедрами, скользя гладкой влажной головкой по промежности, задевая мошонку, надавил, отступил и снова надавил, медленно проталкиваясь внутрь.
Мидорима заскользил пяткой по вельвету, приподнимая задницу, подставляясь. Потолок все еще кружился. Мидориму качало между саднящей тянущей болью и тягучим удовольствием. Качало все сильнее.
— Шин-чан, — прошептал Такао сдавленно. — Шин-чан...
— Нет, — Мидорима приподнялся на локтях, согнулся, прижался лоб в лоб, — не смей, Такао. Не смей нести чушь, пока трахаешь меня.
Тот двигался медленно, размеренно, плавно, еще немного неуверенно, подстраиваясь и выискивая ритм. Мидорима смотрел в его белое полупрозрачное лицо, на покрасневший приоткрытый рот, на кончик блестящего языка, который то и дело скользил по нижней губе. Почему-то все это было важнее, чем даже острый жар, ползущий вверх по животу.
— Как будто это остановит меня, — ответил Такао, тяжело дыша. Слова он выталкивал с трудом, будто у него ссохлось, заросло горло. — Как будто это когда-то меня останавливало. У тебя там так холодно, сплошной кафель и металл, мне все время кажется, что тебя должно было выстудить, что ты тоже должен быть ледяным. А ты такой горячий, Шин-чан. Боже мой, ты такой горячий внутри!
Его взгляд заметался, зрачки чуть подрагивали, сужались, когда Такао толкался внутрь, сжимая пальцами бедра, дергая, натягивая Мидориму на себя. Ощущений становилось все больше и больше. Они смешивались с несвязным шепотом, с рваным дыханием. Текучей волной Такао накатывал на Мидориму всем телом, терся плечами, прижимался к шее горячей щекой, проталкивался внутрь его тела.
— Ты такой охренительный. Такой сумасшедший. Безумный, совершенно безумный. Как тебя можно не любить?
Руки Мидоримы вплавились в плечи Такао, казалось, он теперь никогда и ни за что не сможет разжать пальцы. Удовольствие наваливалось с такой силой, что все тело сводило, стискивало, как под прессом. Вот-вот затрещат кости.
Еще немного.
Такао обхватил его член, но рука почти не двигалась, только чуть сжималась в такт толчкам, скользила едва-едва. И все же этого хватило, чтобы Мидориму затрясло. Каждую мышцу вывернуло острой жаркой дрожью, мокрый, дрожащий, он хватанул воздух ртом, закричал, но подавился вдохом и резким, болезненным поцелуем. Такао пустил в ход зубы, куснул до крови, толкаясь еще и еще — и тут же кончил следом за Мидоримой.
Минут десять они просто лежали, слипаясь мокрой кожей и пытаясь отдышаться. На этом неудобном диване затекали руки, ноги, плечи и шея. Вообще все затекало.
— Ты скажешь, что я до отвращения не романтичен, но слезь с меня. Я уже не чувствую ногу, вот что.
— Я скажу, что ты чертовски прав, Шин-чан, — ответил Такао, сполз и принялся нашаривать салфетки и брюки. — Сдается мне, этот диван поставили сюда специально, чтобы никому даже не пришло в голову спать на дежурстве.
Мидорима пожал плечами и натянул через голову робу.
— Когда я был интерном, перед лекциями мы спали на каталке в прозекторской. Это было удобнее.
Где-то хлопнула дверь, должно быть, кто-то из охранников делал вечерний обход. По ночам в отделении патанатомии оставался только один дежурный, который занимался рутинной текучкой, гистологическими пробами, подготовкой препаратов и судебно-медицинскими исследованиями, не терпящими отлагательств. Охрана заглядывала сюда редко. «Кому эти жмурики нужны», — смеялись они обычно, когда Мидорима указывал, что это нарушение регламента.
Звук повторился. И еще раз. Что-то грохотнуло. Может, перевернулась каталка или опрокинулся лоток с инструментами. Нормальными эти звуки точно не были.
— Такао. Это из морга, вот что, — сказал он.
— О да, конечно. Кто-то решил украсть жертву автомобильной аварии. Или свеженького удавленника, — ответил тот, открыл дверь и выглянул в коридор. Из морга донесся гулкий протяжный скрежет и влажные сочные шлепки.
— Абсурд какой-то.
Никому не надо забираться в морг, никакие сатанисты или черные трансплантологи не воруют органы у трупов, такое бывает только в плохих фильмах ужасов. В несколько широких шагов Мидорима преодолел коридор и распахнул тяжелую железную дверь.
Белый кафель был измазан какой-то бурой дрянью. Следы тянулись от стены к стене, расползались отвратительными слизистыми разводами. В слизи кое-где встречались темные кусочки и обрывки кожи. Покореженная дверца ячейки тускло блестела вмятинами.
Ханамия Макото стоял посреди морга, покачиваясь на нетвердых ногах, и выдергивал нитки из живота.
— Нет, да вы, блядь, издеваетесь, — сказал Такао.
— Что ты там сказал по поводу трупов, которые захотят уйти? — спросил Мидорима севшим голосом.
Ханамия вытащил еще один шов, стряхнул с пальцев налипшие нитки и посмотрел на них. Он все еще был белым и мягким — неплотно натянутая латексная перчатка вместо кожи — но видно было, как потемнели от прилившей крови швы, как покраснели и припухли ссадины.
— Вы как раз вовремя, господа, — сказал Ханамия сипло, прочистил горло с гулким чавкающим звуком, продолжил вкрадчиво и мягко: — Не подскажете, где я могу найти свои вещи?
Не похоже было, что он собирается со стонами и хрипами ковылять к ним, чтобы сожрать их мозги. И все же Мидорима час назад лично покопался в его животе и закатал его органы в прозрачный пластик. Ханамия не мог двигаться, ходить, говорить. Он вообще ничего не мог.
Мертвые — мертвы.
— Вещи? — Мидорима никогда не слышал у Такао такого голоса — казалось, ему в горло натолкали песка.
— Мой костюм. Он, знаете ли, от Армани, — Ханамия вытащил еще несколько ниток. Шов на его животе выглядел уже скорее красным бугром рубца, вислая кожа чуть подтянулась, облегла мышцы.
— Как вы выбрались? — спросил Мидорима. Почему-то именно это казалось особенно значимым. Ячейки защелкивались снаружи и запирались. Открыть такую дверь изнутри было просто невозможно. На самом деле это было неважно, у них тут чертов ходячий труп, какая разница, как он открыл дверь и вылез из холодильника?
Мидорима, конечно, знал этот механизм психологической защиты. Мозг цеплялся за мелочи, за незначительные детали, чтобы уйти от осознания целостной картины. А Мидорима не мог позволить себе куда-то уходить.
Потому что это чертов ходячий труп.
— Вообще-то пришлось повозиться, — ответил Ханамия. — Я сломал восемь костей и вывихнул плечевой сустав. Это больно, если хотите знать. Не так больно, как вырезание кишечника или яичек, все относительно, конечно. Но все равно больно.
Он переступил с ноги на ногу, будто снова отыскивал точку равновесия, привыкал к своему телу, изучал его. Красивое белое лицо сморщилось. Волосы в спекшейся крови прилипли к его виску — блеклые, нелепые и безжизненные. Мидорима вспомнил, как он лежал на столе. Нет, это не было ошибкой или путаницей. Мозг прощелкивал вхолостую, все еще пытаясь сбежать, подобрать рациональное объяснение. Мидорима пережевывал мысли мелкой кашицей.
— Это антинаучно, вот что, — сказал он.
Ханамия пожал плечами — кожа неприятно колыхнулась.
— Играть по правилам так скучно. Так где, вы сказали, я могу забрать свои вещи? — он наклонил голову, чтобы вытянуть очередную нитку, как червяка.
— У нас вообще-то не разработан алгоритм выдачи вещей пациентам, восставшим из мертвых, — отозвался Такао. — Придется вам подождать, пока мы его утвердим.
Ханамия посмотрел на него блеклыми суховатыми глазами мертвеца. Несколько раз моргнул, пока они не вернули обычный человеческий блеск. Его несколько нелепые жесты постепенно обретали спокойную уверенную точность. Но пакет — все внутри него было запаяно в гребанный здоровенный пакет! Мидорима не мог не думать об этом. Пластик растворился? Органы прорастали сквозь него? Или этому существу вовсе не требовались какие-то там органы?
— Честно говоря, у меня нет времени выслушивать шуточки, — заметил Ханамия и снова передернул плечами. Мягкая кожа легла на место, обтянула его сухие мышцы, неприятный рыхлый подвес на шее подобрался. Теперь он походил скорее на очень усталого и очень больного человека, чем на ходячего мертвеца. — Мне нужна моя одежда.
— Куда тебе торопиться, чувак? Ты уже помер, — заметил Такао.
Ханамия поднял широкие брови. К его мимическим мышцам возвращалась подвижность, и все они сейчас выражали вежливую, чуть брезгливую насмешку.
— Я хочу получить свои вещи — все, что было при мне, когда меня привезли. А потом я даже буду достаточно благодарен, чтобы удовлетворить ваше любопытство, господа.
Вообще-то утром все вещи вместе с результатами вскрытия должны были забрать в полицейское хранилище. Но пока что они оставались в морге — упакованные и помеченные всеми положенными бирками. А еще Мидорима серьезно задумался, стоит ли злить существо, способное выломать запертую металлическую дверцу.
— За поворотом направо — хранилище, — сказал он. — Я провожу.
Ханамия усмехнулся краем губ. На секунду Мидориме показалось, что из угла его широкого рта сейчас, как в фильме ужасов, полезут мухи, но ничего не произошло. Он просто прошлепал босыми ступнями к двери. Наклонился, оборвал шуршащую бирку с ноги, помял правую руку, вывернул запястье. Кости неприятно хрустнули, с чавканьем встали на место.
В молчании они свернули к хранилищу. Мидорима отпер дверь, нашел пакет и выложил его содержимое на стол, тщательно сверяясь с описью. Жутковатая сюрреалистичность происходящего накатывала волнами.
— Костюм-тройка черного цвета. Рубашка белая мужская. Галстук черный в синюю полоску. Запонки из белого металла, предположительно, платины, — Мидорима водил пальцем по строчкам и выкладывал предмет за предметом. Ханамия смотрел на него внимательно и терпеливо. — Трусы мужские синие. Ботинки черные, сорок третьего размера. Часы «Ролекс» золотые. Носки черные — две штуки. Чек из Старбакса на 240 йен. Пластиковая карта Мастер Кард Экстра на имя Ханамии Макото. Кольцо из белого металла с гравированными символами на внутренней стороне и надписью «aliquid satis dato debere» на внешней. Ламинированный пропуск на имя Ханамии Макото с фотографией. Зажигалка металлическая. Два патрона сорок пятого калибра. Больше вещей не было.
— А пистолет?
— Забрала полиция, вот что, — ответил Мидорима.
Ханамия дернул плечом. Он уже не выглядел так, будто кожа велика ему. Взяв со стола кольцо, Ханамия надел его на палец и принялся натягивать трусы. Двигался он уже совсем легко и точно. Никакой скованности недавнего мертвеца. Разве что шрам в виде буквы Y и красные отметины над висками все еще напоминали о недавнем вскрытии. Остатки спекшейся крови Ханамия просто стряхивал ладонью — они осыпались, как коричневая пыль. Даже волосы сделались вдруг чистыми и блестящими.
Ловко завязав галстук, Ханамия растянул губы в лягушачьей улыбке.
— Все дело в том, что я заключил договор с дьяволом.
— Что?
— С Сатаной. Люцифером. Отцом лжи. Знаете, классическим антагонистом христианской религии.
— Стало намного яснее, — Мидорима скептически посмотрел на него. — Только дьявола не существует.
— А люди не встают, если вышибить им мозги, а потом вырезать все органы, — согласился Ханамия и слизнул запекшуюся корочку с губ. — Я же говорю — играть по правилам так скучно!
— Отлично. Значит, ты заключил договор с дьяволом. И как же ты это сделал? Позвонил по объявлению в газете? Или разместил резюме на соответствующем сайте? — поинтересовался Такао откуда-то слева. В хранилище было тесно и сумрачно. Мидорима почти не видел Такао, только слышал его голос.
— О, нет, в их ведомстве куда более... индивидуальный подход. Так что я получил бессмертие.
— И что же, у вас забрали душу? — Мидорима прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Ему хотелось посмотреть на свои руки. Говорят, во сне их нельзя увидеть.
— Душ у дьявола и так предостаточно, уж поверьте, — Ханамия тихонько неприятно рассмеялся. — Нет никакой необходимости еще и платить за них. Но время от времени ему требуются люди, которые будут выполнять небольшие услуги.
Мидорима смотрел на свои пальцы, на аккуратные ногтевые лунки и выступающие костяшки.
— И чего же хочет от вас дьявол?
— Обычно ничего особенного. Доставить конверт по адресу. Позвонить на неизвестный номер и произнести определенную фразу. Отследить, во сколько человек в черном пальто каждое утро проходит мимо кафе на углу. Сущие мелочи. — Он сунул руки в карманы и качнулся с носков на пятки своих дорогих туфлей, а потом обратно. — Хотя сейчас я занят куда более крупным проектом. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство. Вообще-то у меня не так много времени. Апокалипсис стартует всего через несколько часов, — Ханамия сверился со своим «Ролексом». — Если быть точнее — через шесть часов и три минуты.
Мидорима снова закрыл глаза. Сама реальность выходила из-под контроля, и теперь его отчаянно мутило, а он снова и снова заталкивал комок рвоты обратно в желудок.
— Что случится через шесть часов? — спросил он, борясь с тошнотой.
— В это время я должен разбить в зале ожидания «Нарита» колбу с биологическим материалом, которая сейчас находится в лаборатории на третьем этаже этой больницы, — сказал Ханамия, запнулся и закашлялся. — У человечества, насколько я знаю, осталось примерно две недели.
Он глумливо высунул длинный розовый язык. Мидорима пожалел, что здесь нет пистолета и нельзя просто снова выстрелить ему в голову. Прямо сквозь этот язык, чтобы ему оторвало ко всем чертям нижнюю челюсть.
В этот момент Ханамия подавился, снова зашелся кашлем, согнувшись пополам.
— Да что за хрень? — пробормотал он, часто сглатывая. Адамово яблоко дергалось вверх-вниз, как будто из-под кожи рвался пойманный зверек. Ханамия стукнул кулаком по ребрам. — Ненавижу, когда такое происходит. Почти как тогда, когда меня пытались растворить кислотой. Отвратительное ощущение. Если бы вас когда-нибудь попробовали растворить кислотой, вам бы не понравилось, уверяю.
Он неторопливо закатал рукав пиджака и рубашку, а потом сунул руку в рот, протолкнул куда-то в горло, все глубже и глубже. Мидорима видел, как двигается и растягивается его горло. Нижняя челюсть еле слышно хрустела, выворачиваясь, но Ханамия продолжал пропихивать руку себе в пищевод.
А потом он медленно вытянул грязные лохмотья пластикового пакета. Пластик тянулся и тянулся из его открытого рта, блестя кровью и бурыми потеками какой-то дряни. Наконец выскользнул кончик, и Ханамия брезгливо уронил пакет на пол.
— Ну и мерзость, — сообщил он, и Мидорима склонен был с ним согласиться. — Так вот, насколько я знаю, лаборатория расположена в восточном крыле. Прямо над нами, если я не ошибаюсь.
— Я знаю, что вы ищете, — сказал Такао невнятно. — Пациента звали Хара Казуя. Он умер позавчера в карантине. Мы даже не смогли поставить диагноз. Похоже на неизвестный штамм оспы. ЦКЗ переполошились, забрали тело сразу же, как мы констатировали смерть.
Ханамия вывернул голову, коротко глянул на него.
— Ошибка нашего ведомства. Нулевой пациент должен был улететь в Нью-Йорк еще неделю назад. А оказался в больнице, — он развел руками, блеснув запонками. — Попасть в закрытые лаборатории ЦКЗ довольно сложно. Мне повезло, что здесь сохранились образцы. Можно сказать, я прямо-таки сорвал джек-пот. Даже не потребовалось проходить через пункты охраны.
Он снова высунул мокрый блестящий язык, повел им из стороны в сторону, будто пробовал воздух на вкус.
— Почему вы так спокойно рассказываете обо всем этом? — спросил Мидорима. — Разве вам не требуется соблюдать секретность?
Смеялся Ханамия тихо, гладко, чуть свистяще.
— Нет причин для беспокойства, — заметил он с улыбкой. — Все равно скоро вы будете мертвы. Все будет выглядеть, как обычная утечка из лаборатории по причине халатности. Конечно, потом сотни доморощенных экспертов напечатают в газетах свое авторитетное мнение о террористических актах, заговоре спецслужб и вмешательстве инопланетян. Болезнь доберется и до них. Но вам-то обоим будет уже все равно, не так ли?
— Это мы еще посмотрим, — сказал Такао откуда-то из-за его спины и обрушил на его голову огнетушитель. Тяжелый острый край врезался в затылок, череп Ханамии Макото хрустнул и лопнул по шву, выплюнув во все стороны ошметки плоти и кровавые капли, запятнал стеллаж, огнетушитель и руки Такао. Секунду Ханамия еще стоял, покачиваясь и шаря взглядом по лицу Мидоримы, а потом рухнул на пол, завалив с собой пару коробок с вещами. Такао уронил огнетушитель ему на спину и несколько раз сорванно выдохнул. — Мы должны уничтожить эти пробы. Шин-чан, мы должны их уничтожить, пока он не добрался до лаборатории. Не знаю, как быстро он встанет после такого, так что...
— Вообще-то очень быстро, — сказал Ханамия и неестественно изогнулся, расшвыривая коробки, пакеты и бумаги. Его позвоночник захрустел, когда он несколько раз повел головой из стороны в сторону, выворачивая подбородок за плечи. — И это было неприятно.
Мидорима выдохнул — быстро и резко. Голова вдруг сделалась холодной и очень, очень пустой. Никакой каши, никаких ватных бессвязных мыслей.
— Бежим, — сказал он и дернул Такао прочь из хранилища. Ханамия пытался подняться, и Мидорима просто наступил ему на лопатки, придавил обратно и выскочил за порог. А потом захлопнул и запер за собой дверь. — Не думаю, что это задержит его надолго, вот что.
Даже с другого конца коридора они услышали, как тряхнуло дверь.
— Ладно, у нас нет времени, чтобы обсудить, реально ли происходящее, — сказал Такао. — Хотя мне очень хочется. Даже если это массовый психоз, шизофрения, сон, отравление парами эфира, галлюцинации на фоне опухоли мозга... Знаешь, Шин-чан, я предпочту выжить даже в своих глюках.
Они выскочили на лестницу. Из-за ночного времени горела только половина ламп. Конечно, в приемных покоях, в хирургии и стационаре даже сейчас было полно народу, но это крыло, отведенное под лабораторный комплекс, практически пустовало. Мидорима мимоходом взглянул на карту. Лифты в крыле по ночам не работали, так что Ханамии придется подняться по лестнице, пройти через рекреацию на третьем этаже, а затем — по одному из трех коридоров.
В лучшем случае у них есть пятнадцать минут, чтобы придумать, как убить бессмертного.
Человека, который встал после того, как его выпотрошили на прозекторском столе.
— Есть идеи, Такао? Ты в этом разбираешься больше, вот что. Я не смотрю все эти бредовые фильмы. Никогда особо не любил такое.
Такао стиснул пальцами перила. Казалось, он пытается удержать вращение планеты вокруг себя.
— Ты действительно думаешь, что нам помогут стереотипы плохих хорроров, Шин-чан?
— Как будто у нас есть что-то еще, — Мидорима качнул головой. Гулкий грохот ударов в дверь разносился по пустым коридорам, мешал сосредоточиться.
— Окей. Тогда я знаю, куда нам нужно, — Такао рванул вправо по коридору. Он больше ничего не пояснил, даже не оглянулся, чтобы проверить, последовал ли Мидорима за ним. Просто не усомнился ни на минуту — Мидорима знал это.
Это была крошечная часовня для пациентов-католиков. Десяток темных скамеек, небольшое алтарное возвышение, украшенное цветами, и крест на беленой стене. Но Такао свернул налево, распахнул шкафчик. На полках оказались какие-то книги, прозрачные пластиковые бутылки, пара резных крестов.
— Может мы еще к оммедзи сходим, чтобы он написал для нас печати от нечисти? — поинтересовался Мидорима.
— Не тот канон, — отрезал Такао, сгребая бутылки и кресты. — Сомневаюсь, что это подействует на европейского дьявола.
— Сомневаюсь, что это вообще подействует.
Такао сунул ему в руки библию и несколько бутылок с крестами на этикетках.
— Ты сам сказал, что мы должны хотя бы попробовать.
На самом-то деле у них действительно не было выбора. У Мидоримы были кое-какие идеи, но ни одну из них он на самом деле не хотел бы реализовать. Они могли бы попытаться успеть забрать пробы из лаборатории и уничтожить в высокотемпературной печи для опасных отходов. Вряд ли они бы успели раньше, чем этот псих выберется из хранилища и поднимется к ним.
На лестнице Такао остановился, прислушался, пытаясь отдышаться.
— Слышишь, Шин-чан?
— Нет, — ответил Мидорима.
— Вот именно. Все тихо. Понимаешь, о чем я?
Лампы в коридоре тускловато замигали, теряя яркость и разгораясь снова и снова — с каждым разом все ярче. Одна загудела и лопнула, разбрызгивая по коридору искры и стекло.
Ханамия Макото стоял прямо под ней. Стеклянное крошево сыпалось ему плечи, а он стоял и улыбался.
— Жалкие попытки. Даже если вы сможете задержать меня на пару минут, это ничего не даст. Я бессмертен, — лопнула еще одна лампа. И еще. Провода провисли, низко, угрожающе гудя. Вспышки очертили Ханамию, превратили его в негатив самого себя, четкий черный отпечаток. Он расхохотался, блестя яркими белыми зубами. — Вы ничего не можете с этим поделать.
— Ну, это ты так говоришь, — ответил Такао, сворачивая колпачок бутылки, и шагнул вперед. — Вдруг ты возьмешь и отправишься в ад.
Вода плеснула широкой дугой, запятнала черный пижонский костюм, ворот рубашки и лицо Ханами. Но ничего не произошло, только потекли по его щекам прозрачные капли, да волосы прилипли ко лбу. Широкие выразительные брови поползли вверх. Ханамия стер каплю с щеки и облизал палец.
— Нет, вы серьезно? — спросил он. — Святая вода? Между прочим, это костюм от Армани. Надеюсь, эта дрянь не оставит пятен. Я даже накрыл плечи, когда стрелялся, чтобы не запачкать пиджак кровью.
Такао улыбнулся и открыл сразу три бутылки. Мидорима сосредоточенно завозился со своими. Воды было слишком мало, всего литра три, не больше, так что оставалось надеяться, что им повезет. Бутылка ударилась об потолок, разбрызгивая капли во все стороны веер брызг. Следующая пришлась чуть дальше, зацепила еще одну лампу и упала в лужу, судорожно выплевывая воду.
— Я же сказал, что святая вода на меня не действует, — сказал Ханамия, когда Такао снова окатил его.
— Да, мы поняли, — Мидорима швырнул третью. Бросок вышел идеальным. Провод оборвался и, извиваясь, как змея, рухнул прямо на плечо Ханамии, на его мокрый пиджак от Армани, ужалил его в шею, выплевывая синие икры, прожигая плоть.
Ханамию затрясло на искаженном лице застыло все то же глумливое выражение, но теперь оно превратилось в неподвижную бессмысленную маску. Мидорима видел, как лопается, сочась сукровицей, его натянутая кожа, как дергаются скрюченные пальцы.
— Как ты догадался, что я задумал, Шин-чан? — спросил Такао, привалившись плечом к плечу Мидоримы.
— Просто заткнись, вот что. За десять лет я как-то смог запомнить алгоритмы твоей парадоксальной логики. И у тебя всегда есть запасной план. — Краем глаза Мидорима видел, как дрогнули губы Такао в намеке на улыбку. — Но теперь мы, пожалуй, сделаем по-моему.
Вряд ли это задержит Ханамию надолго. Мидорима старался не думать, что будет, если он на самом деле способен восстановиться из любого состояния. Соберется ли он, если распылить его на молекулы? О, будь у Мидоримы дезинтегратор, он бы с удовольствием проверил это на практике. И любое другое оружие.
Но они были в больнице. Что они могли? Попробовать поджарить Ханамию в томографе, вывернув регуляторы? Такой же бред, как восстающие мертвецы.
— Нам нужно оружие, — Мидорима сглотнул густую кислую слюну. Он старался дышать ртом, но вонь паленого мяса налипала на стенки горла, оседала во рту, на языке и небе. Это было хуже, чем вскрывать двухнедельного утопленника. — Ножи, скальпели, пистолеты. Все, что сможем найти.
Ханамию все еще встряхивало, сведенные руки, прижатые к груди, подрагивали. Полы прожженного пиджака распластались в луже, как куцые кожистые крылья, намокли и поблескивали теперь в неверном свете.
Мидорима осторожно отошел, чтобы не вступить в воду.
— На посту охраны в сейфе есть пистолет. Я знаю код.
— Откуда?
— Я просто всегда все знаю, — пожал Такао плечами. Он и правда всегда знал все и обо всех, оставался в курсе всех событий, и точно представлял, что и где происходит. Мидорима большую часть времени проводил внизу и чаще занимался покойниками вроде Ханамии, которых доставляла полиция. Такао вечно стремился пересказать все новости, а Мидорима давно уже перестал пытаться заткнуть его.
Это просто не работало.
В этот раз Такао тоже не ошибся. Сейф на посту дневной охраны запищал и открылся. Такао вытащил пистолет и принялся загонять патроны в обойму.
— Если мы выживем, нам придется очень долго объяснять все это, — сказал он. — Очень долго.
— У нас будет целая ночь, чтобы сочинить правдоподобную версию, — ответил Мидорима. — Но для этого надо убить этого сукина сына, вот что.
— Ты только что выругался, Шин-чан, — усмехнулся Такао. — Не отрицай, я слышал это.
На лестнице что-то зашуршало, вкрадчивый звук донесся едва-едва, и все же ошибиться было невозможно — кто-то поднимался. Усмешка стекла с губ Такао, и они надломились твердой жесткой линией. Затвор щелкнул в тишине — звук отразился от стен, многократно усилился, повторенный пустотой. Такао сощурился и холодно выцелил дверной проем.
Мидорима сглотнул. Не сказать, чтобы у него были какие-то сомнения в том, подействуют ли пули. Конечно же, нет. Но у них появится еще немного времени.
— Давай просто сделаем это, — сказал Такао.
Ханамия вошел не скрываясь, не пытаясь избежать выстрела. Одежда висела на нем лохмотьями, в прорехах можно было разглядеть, как стягивается белым, гладким изъязвленная паленая кожа, как стекают шрамы и рубцы.
Чуть прихрамывая на правую ногу, Ханамия прошел в центр холла и остановился, разглядывая их обоих. Мидорима задумался вдруг, почему Ханамия не попытался просто убить их. Человек, который не боится физического урона и способен выломать железную дверь, мог бы сделать это даже голыми руками.
— Ничего вы не сделаете. Никто и ничего не сможет сделать мне, — сказал Ханамия. — Слыхали, «вот конь бледный, и всадник на нем, имя которому Смерть»? Это я. Я!
Он расхохотался, запрокинув голову, и в этот момент Мидорима понял — ему требовались зрители, без них все это теряло для него смысл, даже собственная неуязвимость. Не было никакого удовольствия в том, чтобы просто подняться на третий этаж пустой больницы и забрать пробирку из пустой лаборатории. Поэтому Ханамия выбрал именно такой способ попасть внутрь. Именно поэтому он сейчас позволял им предпринимать попытку за попыткой.
— Да-да, мы уже поняли, — сказал Такао. — А ты видишь это? Это... моя гром-палка!.
Он выстрелил. Голова Ханамии взорвалась брызгами. Веер красных капель запятнал дверь и пол холла. Такао выстрелил еще раз — в грудь. И только тогда Ханамия упал, размазывая кровь по блестящей шахматной плитке.
— Всегда мечтал это сказать, — заметил Такао.
— А я всегда знал, что ты ненормальный, Такао, вот что, — Мидорима подошел к распластанному Ханамии. — У меня есть идея. Помнишь печь для уничтожения медицинских отходов? Как думаешь, он сможет срастись из обеззараженного пепла?
— Мы можем это выяснить, — Такао хищно сощурился. — Помоги-ка мне, Шин-чан.
Ханамия оказался тяжелее, чем Мидорима ожидал. Его плечи волочились по полу, волосы безжизненно липли к полированной плитке, оставляя розовые кровавые разводы. Да, им придется многое объяснять. Очень многое.
Меньше всего сейчас Мидориму волновало это. Ханамия говорил, что его пытались растворить в кислоте.
Если это правда, печь может и не сработать. К тому же, целый труп туда просто не поместится, значит, нужно будет разделать его. Сейчас бы пригодились инструменты из морга, но времени катастрофически не хватало.
Больше минуты Такао потратил на возню с ключами. И еще почти пять они затаскивали тело внутрь помещения. Мидорима бросил ноги Ханамии и подошел к пульту управления.
— Нужен нож или пила, вот что. И предлагаю начать с головы.
В этот момент на его шее сзади сомкнулись руки, ногти вдавились в кожу. Мидорима потерял равновесие, его швырнуло всем телом на панель управления. Та протестующе запищала. Руки Ханамии сжимались все сильнее и сильнее. Мидорима заскреб по его пальцам, цепляясь за выступающие костяшки и холодную резьбу кольца. Цифры, мелькающие на дисплее, плыли и растекались перед глазами, казалось, весь мир состоит из единиц, нулей и девяток, которые мечутся и пульсируют.
— Это пойдет? — донесся сквозь пелену голос Такао, а в следующую секунду Мидориму и Ханамию швырнуло на пол, и руки на шее разжались. Пальцы проскребли по плечу. Мидорима пытался втянуть хоть глоток воздуха, но собственные мышцы сжимались только плотнее — надежнее любой удавки.
А в голове все металась и металась какая-то мысль — чрезвычайно важная мысль! — но ухватить ее не получалось. Краем глаза Мидорима увидел, как Такао заехал Ханамии по ребрам, пытаясь оторвать от себя, но тот вцепился еще сильнее. Его лицо, залитое кровью, еще не до конца восстановилось и теперь кривилось, мышцы плясали, напрягаясь и расслабляясь не в лад. Ханамия вцепился в волосы Такао, пытаясь ударить его лбом об угол стола. Кольцо на пальце блестело особенно ярко — казалось, гравированные буквы набрали кровь, впитали ее.
Воздух наконец-то хлынул в легкие, воздуха сделалось так много, что Мидориму придавило к полу. Он захрипел, пытаясь отдышаться.
А потом, перевернувшись, нащупал перевернутый пакет, который принес Такао. Под руку попался скальпель.
— Такао! — Мидорима поднялся на четвереньки. — Держи его руку.
Каким-то чудом Такао и правда услышал. Он ничего не спросил, даже не посмотрел на Мидориму, просто рванулся, ударил плечом в грудь Ханамии и прижал его руку к полу. Тот извивался и раз за разом бил свободной рукой. Мидорима придавил коленом его шею.
Кольцо не снималось, несмотря на всю кровь, которая натекла под него, пальцы Мидоримы соскальзывали раз за разом. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.
Все время, пока он резал сухожилия, Ханамия выл, не прекращая, и в вое этом было больше злобы, чем боли.
— Кажется, я угадал, вот что, — прохрипел Мидорима и закашлялся. Горло все еще сжималось и отзывалось болью на любое движение. — Я, конечно, не смотрел все эти идиотские фильмы. Но нельзя же не увидеть немного, пока они идут по телевизору — заткнись, Такао — и я помню, контракт должен быть чем-то закреплен.
Отвалившись от Ханамии, Мидорима тяжело поднялся. Припадая на ушибленное колено, он дохромал до печи, сунул палец вместе с кольцом внутрь и нажал на кнопку. Панель управления снова протестующе запищала. По экрану поползли какие-то номера ошибок и цифры настроек. Мидорима надавил сразу на несколько кнопок, ударил по экрану.
— Работай! Ну же...
— Нет!
Ханамия рванулся, попытался отпихнуть его, вцепился в дверцу печи, соскальзывая окровавленными пальцами и царапая защелку. Мидориму ударило, вдавило в стену, но он все-таки извернулся и нажал на кнопку.
Он ожидал нового сообщения об ошибке.
Но печь загудела.
— Нет! — заорал Ханамия, пытаясь открыть дверцу, но рука его снова сорвалась. — Нет!
— До встречи в аду, — прошептал Мидорима и отступил, сползая на пол. Такао поймал его за плечо, придержал, не давая удариться затылком. Они привалились друг к другу, задыхаясь и ловя воздух ртами. — Всегда хотел это сказать, вот что, — произнес Мидорима.
А в следующую секунду Ханамию скрутило. Его плечи затряслись, лопатки четко выступили над спиной, а потом кожа начала темнеть, осыпаясь отвратительно густым жирным пеплом. Слой за слоем, мышца за мышцей Ханамия выгорал и переставал существовать. Секунду возле печи еще стоял голый серый скелет, а потом развалился и он.
— Кажется, теперь должны прилететь орлы, — сказал Такао. — Я бы не отказался сейчас от орла, который отнесет меня в кровать.
— Заткнись, Такао, — вяло прошептал Мидорима, прижимаясь гудящим затылком к холодному столу. Им предстояло уничтожить эту чертову колбу с оспой и состряпать правдоподобное объяснение всего этого. Им предстояло обдумать все случившееся и смириться, что все это произошло на самом деле. Пожалуй, Мидорима тоже не отказался бы от орлов и Гендальфа. Но вслух он бы этого, конечно же, ни за что не сказал. — Как думаешь, Апокалипсис отменят? Или он просто начнется в другом месте?
— Ты же сказал, что видел мои фильмы, Шин-чан. Краем глаза. Всегда найдется парочка придурков, которые трахаются на работе.
— Надеюсь, что так, вот что.
Они сидели и смотрели, как сквозняк гоняет по полу пепел и обрывки костюма от Армани.