Work Text:
– У меня уже перед глазами плывет, – жалуется Олег. Роняет тяжелую голову устало, утыкается в нагревшиеся на солнце страницы учебника лбом. – От этой твоей алгебры, Серый. Может, просто позагораем, а?
Они валяются прямо на горячем, пронзительно-золотистом песке крошечного пляжа, раскинув ноги лениво, разбросав руки.
Местные сюда не ходят – далековато.
Да и свои – детдомовские – пацаны предпочитают общий пляж со всеми его разбитыми бутылками, воткнутыми в мокрый песок, залитыми небрежно водой кострищами и шумными толпами, у которых лишнюю сигаретку стрельнуть запросто можно.
Олег обнаруживает это место – их пляж, собственный – еще в шестнадцать лет.
Сережа вдруг резко – сильнее, чем прежде, – начинает сторониться шумных компаний, а купаться вдвоем получается только по ночам, когда вода остывает уже. А пока от пляжа до детдома добежишь – и вовсе ледяной корочкой покроешься.
Вести доверчиво прижимающегося Сережу ночью за руку на речку, держать за холодную ладошку крепко – это удовольствие редкое, конечно.
Ради него можно было выбраться на вынужденную вылазку пару раз.
Смотреть с замиранием сердца, как Сережа раздевается торопливо – зуб на зуб не попадает, молочно-белая кожа сияет в звездных сумерках – и ныряет в густой туман, уже страшнее.
В первый раз особенно.
Олег бросается за ним тогда, сломя голову, – как был, в джинсах, даже снять забывает – Серый, Серенький, где ты.
– Я тут, – отзывается Сережа тихо откуда-то из тумана – ежик.
Олег делает еще один неуверенный шаг и натыкается на чужую голую, мурашками покрытую спину.
Сережа мокрый, холодный, стоит в мутной воде по пояс, обхватив себя руками и дрожит так громко, что даже беспрестанно квакающие лягушки, кажется, пугаются.
– Не уверен, – выстукивает зубами Сережа. – Что все еще хочу куда-то плыть. А ты?
Олег прижимает его к себе, растирает острые плечи руками.
Джинсы противно наполняются водой, тяжелеют, разбухают.
В воздухе все еще пахнет костром – пацаны жгли днем.
– А я – как ты, – говорит Олег просто и честно. – Хочешь, на берег пойдем?
– Пойдем, – отзывается Сережа тихо, таким голосом, будто в горле уже слезы стоят. – Не получается.
До берега не доходят – Сережа решает что-то для себя, пока продираются сквозь водоросли, и ныряет без предупреждения.
Руку Олега не отпускает.
Олег пугается не на шутку.
Тянет свою живую, решившую на дно вдруг пойти ни с того, ни с сего ношу наверх торопливо, выуживает, ловит в руки – ледяного, в крупных мурашках, с мокрыми потемневшими волосами.
– Я подумал, – говорит Сережа шепотом. Громкий стук его зубов заглушает слова. – Что если не нырну сейчас, то потом уже никогда.
У него губы на вкус как речная тина и колкий мартовский лед.
Олег больше в рот дышит, согревая, чем целует, наматывает темные ледяные пряди на пальцы, пока Сережа жмется к нему жадно и дрожит.
Замерзший весь, бедный.
Если они утонут сейчас, то оно не напрасно все, наверное.
Даже джинсы, полные воды.
И все же, все последующие – постоянные – Сережины простуды от ночных ледяных купаний всего этого не стоят.
Поэтому Олег не жалеет времени – тратит целый день на то, чтобы пройти пешком вдоль русла реки – и найти наконец идеальное место для купания.
Для них двоих, только для них.
Два года подряд маленький пляжик, затерянный в похожих на никогда не тающие эскимо зарослях рогоза, служит верой и правдой.
Чтобы именно в этот невыносимо жаркий июньский полдень – разочаровать.
Кто вообще на пляже – на берегу реки, в такую сумасшедшую жару – к выпускным экзаменам готовится, покажите Олегу этого человека, он посмеется хоть.
Ах да.
Он сам и готовится.
Сережа отрывается от своего собственного учебника – физика, Олегу еще повезло – смотрит недовольно:
– Сначала позагораем здесь, а потом ты будешь загорать уже в армии. Мы же договорились учиться сегодня, Олеж.
Олег любит то, как меняются Сережины глаза на ярком летнем солнце – становятся прозрачными до невозможности, ясными, вбирают в себя будто весь цвет неба.
Красивые, даже когда смотрят вот так строго.
– А что плохого в армии? – Олег переворачивается на спину. Колкие мелкие песчинки неприятно впиваются ему в спину. – Отслужу свой положенный год, вернусь к тебе солдатом – дождешься меня, Серый?
– Еще чего, – говорит Сережа сердито. Румянцем он всегда заливается неровно – лоб и подбородок. И самый кончик носа немножко. – Ты же обещал, что будешь поступать вместе со мной.
Олег вздыхает.
Обещал.
Учебник алгебры в руке ощущается неподъемным грузом, налетевший ветерок опасно колышет натянутую шалашиком над их головами широкую простыню – защита от солнца.
– Обещал поступить с тобой – поступлю, – говорит Олег примирительно. Тянется уцепить Сережу за руку, прижимается щекой к ладони. – Я тебя одного не оставлю, Серый. Ни за что.
Сережа придвигается ближе, бодает лбом нежно:
– Тогда поучи к экзаменам еще немножко, ладно? А потом купаться пойдем.
***
– Тут итоговые задания в конце главы, – говорит Олег радостно.
Сережа смотрит на него удивленно:
– Что, понятные? Ты чего такой довольный?
– Не, не понятные, – Олег трясет головой. Захлопывает учебник, отпихивает и падает в песок всем телом шумно – с чувством выполненного долга. – Я ж тетрадку не взял. Конец урокам, Серый, сворачивай свою образовательную лавочку, идем в воду.
– И я не взял, – говорит Сережа растерянно. Часть про «идем в воду» он успешно игнорирует. – Может, на песке порешать попробовать? До экзаменов осталось совсем немного, Олег.
Олег вздыхает так тяжело, как может.
Но не спорит.
Серый прав, в конце концов.
Ну, немного.
Втыкает послушно в рыхлый песок подобранную веточку – она проваливается почти до конца.
– Не, не выйдет. Еще предложения – или все-таки в воду?
Сережа кусает себя за губу задумчиво – два раза кусает, Олег залипает даже бессовестно – а потом вдруг спихивает с груди увесистый учебник физики:
– Предложения.
Олег смотрит непонимающе на протянутую к нему руку.
Рука светлая – все тонкие венки на виду – мелкие веснушки спускаются золотистым хороводом от плеча к запястью.
– Пиши, – говорит Сережа тихо. – Легче проверять будет потом, как ты решил.
– Прямо на тебе? – переспрашивает Олег задушенно. Бережно берет Сережину руку за запястье, разгибает подрагивающие пальцы один за другим, ладонь гладит с нажимом. – Ты уверен?
– Дарю свое тело науке, – шутит Сережа нервно. – Ты не хочешь?
Олег забывает про то, что собирался больше никогда в жизни не браться за алгебру – ну или хотя бы сегодня.
Забывает про то, что терпеть не может неравенства.
Забывает – вообще все забывает.
– Хочу, – отзывается он хрипло. Садится на корточки – в груди тяжело и жарко. – Сейчас, Серый, где там этот чертов учебник…
Писать на коже ручкой оказывается тем еще вариантом.
Сережа ойкает жалобно, не успевает Олег прорисовать на его запястье до конца первый икс в неравенстве, дергает рукой:
– Больно.
Олег дергается тоже.
Горячий плотный ком стремительно ныряет из горла в низ живота.
– Острая? – губы пересыхают так, что приходится облизывать, кажется, раз в секунду. – Тогда лучше не будем. Да?..
Сережа косится на него снизу вверх – тоже по губам языком проходится – а потом забирает руку, садится, ныряет почти с головой в свой рюкзак.
Расстроиться Олег не успевает – импровизированный веснушчатый холст ему возвращают.
Вместе с черным фломастером, увенчанным прозрачным колпачком.
– Он смываемый, – объясняет Сережа торжественно. – Помнишь, ты притащил случайно?
Олег помнит.
Это всего-то в прошлом декабре происходит, как не помнить.
Такой-то позор.
Он так радуется тогда, что удается подкопить к Новому году денег Сереже на подарок, что просто проходится по художественному отделу как тайфун.
Со всем угадывает – краски Невская палитра, альбом с плотной бумагой, масляная пастель какая-то навороченная.
А вот фломастеры эти цепляет чисто за компанию, для кругленькой суммы.
Ну и потому что у них волк на блистере нарисован.
Сережа подарки рассматривает с детским восхищением.
Они забираются под подвальную лестницу, в свое любимое место – хоть и тесновато там уже, когда обоим по семнадцать, а у Олега и вовсе размах плеч совсем не детский – и Сережа распаковывает бережно по очереди каждый крошечный кювет с красками.
По лакированной глади каждого цвета пальцами ласково проходится, не боится запачкаться.
– Олеж, – спрашивает он вдруг странным голосом.
Олег отзывается неразборчивым мычанием.
Он занят – разбирает бережно шелковистую копну Сережиных рыжих волос на отдельные прядки и каждой касается губами.
– Олеж, в том, что ты подарил мне детские смываемые фломастеры, есть какой-то скрытый подтекст? – интересуется Сережа весело. – Лучше скажи сразу, а то я ведь найду.
Олег пытается ругать себя за глупую трату денег сразу же, как осознает ошибку.
Сережа устает слушать его самокопания еще на первом слове.
Откладывает фломастеры бережно и лезет обниматься.
– На них волчик, – говорит он нежно, прижимается губами к макушке Олега. – Он такой хорошенький – почти, как ты, – мне нравится.
Похоже, подтекст все-таки был.
Как теперь выясняется.
Олег принимает фломастер бережно, кладет Сережину руку к себе на колени.
– Носишь-то ты их с собой зачем? – спрашивает он ласково.
Сережа дергает плечом :
– В спальне оставлять опасно, ты же знаешь. Сам видел, как мне в прошлый раз скетчбук выпотрошили.
Олег видел.
Пытался потом сам Белякова выпотрошить – Сережа удержал.
Зря удержал – Беляков заслужил.
– Ты еще не передумал? – спрашивает Олег ласково. – Можем вечером потом в библиотеке порешать, если хочешь.
На жертвы такие идти готов, до чего дожили.
Сережа закрывает глаза вместо ответа.
Олег трясет фломастер долго, хотя тот совсем этого не требует.
Растягивает мгновение, в котором протянутая Сережина рука – светлая, беззащитная и открытая – лежит доверчиво на его коленях.
Это интимнее, чем поцелуи даже, почему-то.
Он дует бережно на Сережино запястье, подушечками проводит от центра ладони до сгиба локтя, прижимает, слушаясь мимолетного желания.
Сережин пульс гулким биением крови отдает ему в кончики пальцев.
– Ты не пишешь, – говорит Сережа хрипло. Темные ресницы бросают длиннющие тени на его веснушчатые скулы.
– Не пишу, – соглашается Олег. – Ладно, тут логарифм.
Сережа кивает, не открывая глаз:
– Давай.
Логарифм занимает почти все Сережино предплечье.
Математические символы обвивают руку тонкой черной цепочкой.
Олег старается писать уже – старается не смотреть на то, как Сережа дышит глубоко, приоткрыв рот.
Получается из рук вон плохо.
И то, и то.
– Сереж, – спрашивает Олег шепотом. Солнце успевает зайти за тучку и вынырнуть под каким-то другим углом. Тоже неловко, наверное. – Что делать, если на руке больше нет места?
Сережа молчит – даже глаза не открывает.
Потом выдыхает через нос шумно, пальцами расписанной руки обвивает запястье Олега, ведет большим вдоль вены.
– Что хочешь.
Олег старается – честно старается – не воспринимать эти слова как разрешение на все.
– Алгебра, – говорит он вслух, для себя больше. Голову остудить. Сережа улыбается, губы вздрагивают. – Экзамены, алгебра. Запрокинь голову, Сереж.
Сережа слушается сразу же, тут же.
Вскидывает подбородок, волосы рассыпаются по песку – огненная медь на светло-золотом.
Вымывать потом.
Олег ставит новую точку фломастером на Сережиной коже – чуть ниже острой, торчащей трогательно ключицы.
– Тут со степенями, – говорит он зачем-то.
Сережа кивает, глотает с усилием – кадык дергается, и Олег кладет на него свободную ладонь.
У самого сердце гулко стучит где-то в самом горле, о миндалины бьется, кажется.
– Как мне с ними быть?
– Сначала возведение в степень, – отзывается Сережа едва слышно. Его кадык гулко вибрирует под ладонью Олега на каждом слове. Собственная загорелая рука на светлой коже кажется Олегу широкой, чужой. – Потом все остальное.
– Совсем все? – спрашивает Олег. Отпускает Сережину шею, целует туда, где только что были его пальцы, бережно.
Сережа улыбается – он по голосу чувствует.
И то, что дрожь его бьет, – тоже чувствует.
– Ты все еще про алгебру?
Решение неравенства со степенями не задается.
Олег пытается пальцем стереть ошибочный шаг в решении, но сухим по сухому не удается – размазывает только.
Сережа не протестует против неожиданных действий – даже не спрашивает – поэтому Олег смелеет.
Наклоняется, проходится языком решительно по светлой коже под своими пальцами.
Фломастер безвкусный, наверняка оставляет черные пятна на языке.
Сережа – соленый. Горячий.
Как печка.
Дергается от прикосновения, выворачивается куда-то из рук – Олег даже выпускает от испуга.
– Что случилось, Серый?
Сережа распахивает глаза – потемневшие, небо перед грозой.
Но никуда не бежит.
– Ты случился, – шипит он. В выемке над его солнечным сплетением расплывается чернильное пятно – фломастер и слюна – Олег касается его пальцами, не удержавшись, смазывает небрежно. – Ты и алгебра твоя.
– Уже жалеешь, что уговаривал учить? – улыбается Олег. Шутки даются сложно – хочется молча – совсем молча – лечь сверху, прижать к песку, вплавиться полностью.
Сережа мотает головой, вздыхает рвано:
– У тебя еще остались задания?
– С дробями, – отзывается Олег, не глядя в учебник. Оторвать взгляд от Сережи, разметавшегося по песку под ним, сложно почти физически. – И корнями.
– Только корней нам не хватало, – Сережа закатывает глаза.
Олег пользуется, лижет торопливо еще раз – прямо поверх так и не решенного неравенства – прикусывает кожу, не сдержавшись.
Сережа ахает так громко, что Олег пугается не на шутку, как бы их тут не обнаружили какие-нибудь заплутавшие грибники.
Но лес вокруг остается по-прежнему тихим – только далекий птичий перезвон перелетает от ветки к ветке.
Они одни.
Вдвоем.
– Не стирается, – врет Олег, задыхаясь. Зализывает виноватым псом следы от собственных зубов на Сережиной быстро вздымающейся груди. – Придется не дорешивать. Больно?
Сережа мотает головой снова, тянет на себя – целоваться.
Он болезненно нежный сейчас, напряженный весь, как струна.
Олег пользуется положением, пользуется Сережиными зажмуренными сладко глазами.
Ныряет рукой между их прижатыми друг к другу телами, подцепляет Сережино белье, тянет вниз осторожно.
В детдоме о таких вещах, как плавки, никто не заботится. Застиранных казенных трусов хватает – все свои ж.
Сережа дергается, не разрывая поцелуя, – кажется, хочет за запястье схватить – Олег замедляется даже.
Если что – он отпустит.
Он еще может.
Черт, о чем он – в любой момент сможет остановиться.
Если Сережа попросит.
Сережа не просит.
Его рука, исписанная числами, замирает на полпути. Скользит смущенно на спину Олега, замирает почти невесомо между лопатками.
– Я могу? – спрашивает Олег шальным шепотом. Его ведет от невыносимой близости Сережиных искусанных, распухших губ, от того, как Сережа жмурится перед тем, как кивнуть жалобно. – Алгебра. Я помню про алгебру.
– Алгебра, – бормочет Сережа. Сил закатить глаза укоризненно ему хватает. Олег смеется нежно. – Твоему рвению учиться можно только позавидовать.
Он даже не пытается закрыться.
Раскидывает руки в стороны, как морская звезда, – из-под пальцев рассыпаются фонтанчики песка – запрокидывает голову.
Доверяет.
Так всепоглощающе доверяет, что у Олега под ребрами колет пронзительно и резко.
– Корни, – напоминает Сережа сдавленно. – И дроби, Олег.
Олег целует его в живот вместо ответа, пальцами ведет по горячей коже:
– А у тебя веснушки вот тут, на животе. Ты знал?
Сережа выдыхает шумно, дергается под его руками.
– Конечно, знал, – огрызается он задушенным шепотом. Смущается – яркая краска разливается от шеи до вздымающейся часто груди – Олег рассматривает восхищенно. – Я их каждый день вижу. Хватит всматриваться.
– Ну я-то их не каждый день вижу, – замечает Олег резонно. – Все должно быть справедливо, дай насмотреться. Вот здесь еще, и здесь… Ты будто весь из золота. Или звезд.
Он отводит осторожно Сережину ногу в сторону, касается губами внутренней стороны бедра ласково.
Сережа подлетает, дергает ногой неконтролируемо – Олег успевает поймать за щиколотку, худую, горячую:
– По лицу мне пяткой не заедь. А то красивый буду – загляденье.
– Ты всегда, – шепчет Сережа, и у Олега вздрагивает крупно и болезненно что-то внутри, под ребрами. – Красивый.
Под пальцами Олега – на Сережиной щиколотке – содранная, стесанная о камень на дороге к пляжу косточка.
Олег целует и ее, эту косточку, недолго думая, проходится языком, – во рту соль, песок и металлический привкус от не затянувшейся ссадины.
Сережа закрывает пылающее лицо ладонями, скулит жалобно – Олега прошивает насквозь и от этого невероятного звука, и от вида собственной рукой нарисованных иксов и чисел на чужом светлом предплечье.
– Вот черт, – говорит он хрипло. Отпускает Сережину ногу, наваливается сверху жарко. – Если теперь у меня каждый раз будет вставать при виде логарифмов, я этого не перенесу.
Сережа смеется тихонько – срывается снова на ломкий, короткий звук, когда Олег накрывает ладонью его член.
– Хорошо хоть там не решали уравнения, – рвано бормочет он, задыхаясь. Олег тянется поцеловать в ответ – получается мокро, коротко и неудобно.
– Все еще можем попробовать.
Кого он обманывает.
Ничего они уже не могут.
Уж точно не оторваться сейчас друг от друга, чтобы чертов фломастер искать в песке.
Он ожидает, что Сережа скажет что-то вроде «только попробуй отпустить меня», но Сережа вдруг глотает с трудом, облизывает пересохшие губы:
– Если ты хочешь.
Олег замедляется даже от удивления.
Сережа пульсирует в его ладони – горячо, ломко, болезненно – а туда же.
Если ты хочешь.
А о себе ведь не думает.
– А ты хочешь? – спрашивает он недоверчиво. Дыхания на последнее слово едва хватает – надеется только, что Сережа поймет.
Сережа понимает – по губам считывает, наверное.
Вскидывает бедра – непроизвольно, дергано, рвано.
– Я тебя хочу, – говорит он жалобным шепотом. – Тебя, Олеж.
Олег двигает рукой – просто не сдерживается.
Сережа скулит, отзываясь, в собственное плечо подвывает.
– Не больно? – пугается Олег.
Себе – одно дело.
Но Сережке.
– Сухо, – говорит Сережа надломленным шепотом. У него в волосах полно песка – тяжелые, тянут голову к земле, заставляют вскидывать подбородок, открывая светлую шею. – У тебя ладонь такая, боже…
С собой наедине Олег привык все делать быстро – у него времени всего-то ничего с утра, когда перебирается от спящего Сережи на свою кровать, прикрываясь предосторожностями – войти кто-то может, Серый, заметят, поймают нас с тобой.
Коротко, жестко – чтобы прошило почти болезненным удовольствием от быстрого взгляда в сторону разметавшегося на своей кровати Сережи.
Закинувшего голую ногу поверх тонкого одеяла, запутавшегося в собственных волосах.
От его близости – и недосягаемости одновременно.
Теперь Сережа – с ним, под ним, в его руках.
Целиком, полностью – его.
Прижатый к песку спиной, задыхающийся, поскуливающий, потемневшие от пота волосы прилипли ко взмокшим щекам.
Весь в веснушках – будто в ярких солнечных каплях.
Его, его, его.
Олега.
Сережа открывает глаза неожиданно – затуманенные, мутные, будто дымкой подернутые.
Олег наклоняется, не сбавляя темп, целует, поддавшись мгновению, Сережу во взмокший висок, лижет широко вдоль линии роста волос.
Сережа поворачивает голову с усилием, тычется губами неловко Олегу куда-то в нос, мажет, ведет мокро по щеке.
На поцелуй это не похоже – больше на попытку быть рядом, рядом, как можно ближе из последних сил.
Олег понимает – находит Сережины дрожащие губы сам, целует.
Ответа не дожидается – у Сережи сил нет на поцелуй отвечать, жмурится только расслабленно, подставляет губы, дышит.
Сквозь поцелуй – вдруг подвывает задушенно, дергается в руках Олега, вцепляется в лопатки пальцами неожиданно сильно.
Олег не отпускает, не выпускает.
Еще чего.
Держит крепко, целует, позволяет кусаться остро, пока Сережа не перестает дрожать крупно и не затихает.
И только тогда позволяет себе навалиться сверху самому – жарко, горячо.
Сережа оживает – касается подрагивающими пальцами ладони Олега, пытается скользнуть в чужое белье неловко.
– Давай я помогу, – шепчет он едва слышно.
От одного предложения что-то внутри сладко ухает в пятки.
Олег все равно мотает головой через силу.
Сережа выглядит так, будто только что вынырнул из-под толщи воды – задыхающийся, дышит вон едва-едва.
– Отдыхай, – бормочет Олег в ответ нежно, целует коротко в подбородок и едва не стонет в голос, когда пронзает жгучим удовольствием от того, что Сережа пытается беспомощно подставить губы под поцелуй. – Я сам, я быстро.
Между их сплетенными телами неуютно, мокро.
Сережа замирает под Олегом, притихает – взмокший, весь в разводах от потекшего фломастера, веснушки – золотыми точками посреди чернильной ночи.
Олегу много не надо – картина перед ним – под ним – лучше некуда.
Он ведет с рваной нежностью свободной рукой по худому ребру, пачкает пальцы в чернилах – тает, тает.
И только потом, потянувшись за поцелуем, замечает, что Сережа смотрит строго вверх.
Не на него.
Смотрит сердито – ресницы слипшиеся, глаза блестят мокро.
Плачет, что ли?..
И это совсем не возбуждающе – видеть Сережины слезы.
Не такие.
Олег отвлекается, теряется.
Смазывает движение неловко, сбивается с ритма.
Сережа под ним дергается – почувствовал – моргает в небо мрачно и разворачивается на бок резко, утыкается в плечо лбом.
Лицо прячет.
Его узкая ладонь пробирается все-таки в полуспущенное белье Олега, обхватывает чужую руку с неожиданной жесткой решимостью.
– Я помогу.
Сережа двигает рукой старательно, у Олега голое плечо совсем мокрое от чужих слез – и все это сливается очень быстро в одну, прошивающую насквозь, от макушки до пяток, острую судорогу.
Олег откатывается было, не задумываясь, – дышать, дышать – и Сережа замирает растерянно, сжавшийся в комок, с измазанной рукой, щеки в подсыхающих слезах.
– Олег?
Черт.
Сережу – сгрести торопливо в охапку, прижать к себе рвано, сцеловывать торопливо соленые слезы со щек.
– Сереж, Сережа, – получается лучше, чем Олег ожидал – с вяло шевелящегося, распухшего языка слетают слова, не бессмысленное мычание. – Что случилось, что я сделал? Тебе больно было?
Сережа не отстраняется – если бы это случилось, случилось сейчас, Олег не пережил бы, наверное.
Прячется только на чужой груди, обхватывает за пояс крепко.
Они обнаженные, мокрые и липкие.
По-хорошему, нырнуть бы в реку – вот она, в двух шагах.
Смыть с себя ненужное.
Переродиться – и остаться собой.
Вдвоем остаться.
Теперь уж точно.
– Ты не хочешь поступать, – говорит вдруг Сережа глухо. – Я ведь принял это решение за тебя.
– Почему не хочу? – удивляется Олег. Тянет Сережину безвольную руку к себе, проводит нежно вдоль стершихся вычислений. – Я же даже алгеброй добровольно занимаюсь, смотри. Очень добровольно.
Сережа не поддается на провокацию, пихает в грудь свободной ладонью:
– Прекрати, я же серьезно.
– Я хочу поступить, – говорит Олег честно. Серьезно, как и попросили. – Вот сейчас ты действительно пытаешься додумывать за меня, Серый. Эй, – он ловит нежно Сережины руки, отодвигается. Песок колет неприятно расцарапанную спину. – Посмотришь на меня?
Сережа мотает головой.
Его волосы выглядят совсем темными – мокрые от пота, утяжеленные песком.
– Ты должен принять решение сам. Без меня. Без алгебры.
– Я никому ничего не должен, – отрезает Олег. Ему малодушно хочется обнимать Сережу, целоваться лениво и сладко – а не чтобы они выясняли отношения по уши в песке, уставшие и измазанные в сперме. Но нужно прояснить. Ради Сережки. Ради его встревоженного, загнавшего себя в тупик Сережки. – А принимать решения, в которых не будет тебя, – я точно не хочу.
Сережа с сомнением хлюпает носом, но лбом о грудь Олега трется уже доверчиво – успокаивается, кажется.
– Это посткоитальная дисфория, – говорит он серьезно. – Необоснованное состояние тоски после полового акта. Такое бывает, я читал.
Олег фыркает – спасибо, что объяснил, Серый, на экзамене пригодится?
– И часто с тобой «такое бывает»? – интересуется он весело – а потом холодеет. – Погоди. Ты ведь это – все это – сейчас сделал не для того, чтобы я…
Сережа пихает его – больно – коленкой в живот, выныривает из своего самодельного защитного домика наконец, сердитый и взъерошенный.
– Нет, конечно, дурной, я кто, по-твоему!
У него лицо – в разводах от слез и налипшем песке, губы распухшие.
Олег – успокоенный Сережиным искренним возмущением – целует его в эти самые губы, горячие, сухие.
– Мой Сережа? – предполагает он неуверенно. – Разумовский. Умный. Рыжий. Мой.
Сережа стирает песок с его щеки ладонью, улыбается нежно:
– У тебя слово «мой» целых два раза. На экзамене тебе за такую тавтологию балл могут запросто снизить.
***
Когда они добредают наконец до реки, Олег на правах человека, тверже стоящего на ногах, берет на себя задачу по бережному смыванию с Сережи чернил.
Сережа стоит смирно, притихший и сонный, посматривает доверчиво.
Промытые уже – Олег его в первую очередь головой в реку окунает, не может отказать себе в удовольствии, – в проточной воде от песка волосы сияют чистой медью, длинные, блестящие.
Олег честно – очень честно – старается не фокусироваться на том, что они с Сережей очень близко.
Снова.
Смотреть – руками не трогать.
Сегодня точно.
Холодная речная вода, накатывающая мелкими волнами, очень помогает в общем-то.
Он тянет Сережину руку к себе, разворачивает осторожно.
На внутренней стороне предплечья – смазанный икс – Олег прижимается к нему губами.
– Ты неправильно решил, – говорит Сережа нежно. – Почему у тебя икс отрицательный получился?
Олег целует еще раз.
Плещет водой – очертания кривоватого икса расплываются с готовностью.
– Где? Там ничего нет.
Сережа смеется.
Берет лицо Олега в ладони, носом о нос трется ласково:
– И правда, нет. Похоже, заново писать придется, да?