Work Text:
— отъебись, — рыжий морщится, отшатываясь всем телом, будто его ужалила медуза или укусила собака или он наступил в дерьмо.
или когда хэ тянь пытается скормить ему ананас.
— я не люблю ананасы, — произносит он сквозь сжатые зубы, делая на каждое слово огромный шаг назад.
— тебе и не нужно их любить. просто съешь и сделай мне приятно, — хэ тянь, с ножом в одной руке и тарелкой с расчлененным ананасом в другой, тоже делает шаг на каждое слово. огромные шаги вперед. к мо.
— я не хочу, — рыжий дышит тяжело, злится, смотрит на хэ тяня исподлобья.
— ну почему? ты такой же едкий, как ананас, — хэ тянь делает еще один шаг. — и точно так же разъедаешь губы до крови.
рыжий вскидывает подбородок и сжимает кулаки. он ненавидит эвфемизмы хэ тяня почти так же сильно, как его самого.
— отъебись, — почти скулит рыжий, не в силах двинуться.
— я не хочу, — хэ тянь облизывает губы, облизывает дорожку по животу вниз, облизывает член.
рыжий дергается, кусает губы до крови. это не так уж сложно, потому что за последнюю неделю весь его рот не заживает, усыпанный мелкими ранками от ананасового сока. он чувствует на языке знакомый привкус и непроходящую кислоту.
хэ тянь не дразнит его — издевается наоборот, давая слишком много. не смотрит на него, сгибает слегка ноги в коленях, сжимает бедра — через час там будут синяки — целует напряженный пах, кусает кожу, клацая зубами.
мо гуань шаню страшно, потому что он знает, чем кончится.
хэ тяню смешно, потому что он знает, что рыжий все равно кончит.
они делают это прямо на столе — неровном, без лака, оставляющем ссадины.
просто хэ тяня не заботят ссадины. он стоит на коленях, проглатывает чужую смазку, ему абсолютно плевать, ему никакого дела до мира нет.
как будто бы в остальное время это его волновало, но сейчас есть индульгенция — он неделю кормил и поил рыжего ананасами и соком из них, не давал курить, чтобы сейчас проверить, правду ли пишут на заборе и в интернете.
хэ тянь сжимает плотно губы, языком проводит по стволу, вальяжно, без нажима. целует и облизывает головку члена, смешивая слюну со смазкой. смазка сладковатая, и он надеется, что не зря скупал все ананасы в этой части города.
рыжий не сдается, но хватается за отросшие черные волосы, тянет, запрещает себе подаваться вперед, но тянет — на себя, и не справляется, и из приоткрытого рта раздается пугающе громкий стон.
хэ тянь следит за реакциями, но не дает себе отвлечься. он сосет член рыжего, как будто не наследник богатой корпорации. как будто не живет на последнем этаже небоскреба. как будто не он стоит на коленях перед переломанным столом, а рыжего заставил это делать где-то в случайной подворотне.
такая она, психопатичная любовь.
хэ тянь делает еще несколько движений, и чувствует во рту… не ананас, но сладость кислоты.
рыжий дергается, вцепившись зубами в ладонь, но стонет громко все равно, и толкается в чужой рот, и мечтает, чтобы пытка кончилась, и чтобы время остановилось, и чтобы хэ тянь отъебался на всю жизнь и никогда больше не подходил, и готов ананасы есть каждый день.
кадык у хэ тяня дергается, когда он сглатывает сперму. в следующую секунду рыжий бьет его коленом в нос, когда он пытается его поцеловать.
чжэнси зевает, устало смотря вокруг. поодаль цзянь и о чем-то шепчется с хэ тянем. вид у них крайне заговорщицкий и становится еще более странным, когда хэ тянь достает из рюкзака огромный ананас и отдает цзянь и.
следующее, что видит чжэнси — как цзянь и несется к нему, вереща что-то про диету из ананасов.
— о, нет, — стонет чжэнси, закрывая лицо руками.
у хэ тяня — лиловый фонарь под глазом. рыжего, у которого щеки, кажется, покраснели навсегда — не видно.