Work Text:
Как всегда, быстро раскланяться с кардиналом не вышло: у того всё время находилось слов и вопросов куда больше, чем Рокэ хотел бы слышать. Всё-то его интересовало, всё волновало, и про совещание с полковыми командирами повыспросил так, будто его шпионы не донесли ему о маршальских планах на день ещё перед завтраком.
— Зимнее обмундирование?
— Самое что ни на есть, — Рокэ коротко кивнул и уж собирался наконец выйти, но Сильвестр за эти простейшие слова уцепился, как за кончик нитки в вязальном клубке, и решительно принялся раскручивать весь моток. Что принесёт зима южной границе, что восточной, и кстати не нужно ли укрепить морские рубежи на севере, если там встанет лёд.
— Может быть, это вы обсудите с Альмейдой?
— Может быть, и с ним обсужу.
Въедливый старик. После встречи с ним всегда тянуло хоть четверть часа просто помолчать, и лучше — с закрытыми глазами.
По счастью, не слишком-то рвались на совещание и те самые полковые командиры. Покинув кардинальскую обитель, добравшись до своего рабочего кабинета, Рокэ приятно удивился тому, что там хозяйничал один Ричард. Он стоял ровно напротив двери, у стола Рокэ, что-то там раскладывал — то ли перья решил обновить, то ли бумаги приводил в порядок. И так усердно витал в облаках, что даже не расслышал, как отворилась тяжёлая дверь.
В лучах мягкого дневного солнца, что заливали весь кабинет сквозь огромные окна, русая шевелюра Ричарда казалась совсем светлой. Мягко пушились пряди, обрамлявшие лицо. Солнечным зайчиком топорщился вихор на макушке. Жаль, что нельзя послать к Леворукому все нужды зимнего обмундирования и просто зарыться носом в ричардовы вихры, сбросить со стола все документы и найти ему применение получше.
— До вечера можешь быть свободен.
Тишина рассыпалась на звуки голоса Рокэ. Такая простая короткая фраза — но отраженная от высокого потолка с изощрённой лепниной, она и ему самому показалась чужой. Всполошился и Ричард. Больше обычного: едва не вытянулся, словно стоял в строю, прямо с тяжёлой папкой в руках. Позолоченный уголок впивался в ладонь.
— Не больно, Дикон? — усмехнулся Рокэ, взглядом указывая на отчаянно сжатый кулак. — Хочешь повторить лечение с первого дня службы?
Он попробовал забрать папку, но Ричард прижал её к себе как величайшую драгоценность.
— Или чтобы я прогнал боль поцелуем?
— Монсеньор!
Как же Ричарда всегда было славно дразнить: глаза блестели, рот округлялся в тихом изумлении. Словно все ужасы и сплетни, которые он годами слушал про Кэналлийского Ворона, не подготовили его к тому, что оный Ворон будет хотеть целовать его не только дома, а и в куда более открытых, едва ли не опасных местах.
— Монсеньор, у вас совещание. — Красный под стать лучшей кэналлийской клубнике Ричард так старался говорить нарочито сухим, официальным тоном, что голос у него то и дело срывался на искреннее возмущение. — Полковник Ансел уже прибыл, я слышал, как внизу докладывали.
Папка наконец спокойно улеглась на стол к другим, похожим на неё как две капли воды. И чем ему именно эта так приглянулась?
— И… и я тогда пойду, как вы позволили.
Ричард снова бросил взгляд на папку и нервно закусил губу. Стихи он тут писал, что ли, пока Рокэ с кардиналом беседовал? Спрятал случайно в папку для военных бумаг, а теперь, видимо, неловко и всю целиком утащить, и карманы набивать исписанными бумажками. И сказать прямо стесняется, всегда стесняется.
Противно кольнуло недовольством. Рокэ бы никогда не стал от него требовать делиться тем, что Ричард не захотел бы поведать сам, но всё равно — как же злило иногда. Злило то, как сложно было найти способ вытравить из Ричарда глупое стеснение и неуверенность, как временами казалось, что такого способа и вовсе не существует.
Часы отбили четыре удара. Пуще всего сейчас злило то, что ни минуты лишней не было сгрести его в охапку, расцеловать розовые щёки и искусанную от переживаний губу, распустить ремень…
Рокэ снова думал не о том, о чём стоило бы думать, глядя на заваленный бумагами стол.
— Иди. — Он махнул рукой, Ричард кивнул и почему-то попятился к двери, тоже так и не сводя глаз со стола. Хотелось бы верить, что они думают одну мысль на двоих, но не стоило питать иллюзий. Рокэ и не представлял, сколько времени понадобится на то, чтобы склонить упертого и правильного герцога Окделла к подобным глупым маленьким шалостям.
Дверь захлопнулась.
Рокэ из интереса приподнял ненаглядную ричардову папку, и из неё выпало сразу несколько листков, будто их нарочно так и положили. Любопытство разгорелось; могло ли так быть, что Ричард сжимал её, как заветный клад, чтобы сохранить тайну до нужного момента? Могло ли быть и так, что нужный момент настал сейчас — пока Рокэ один?
Он поднял один из листков, ожидая увидеть сонет, письмо, чистую бумагу. Что угодно, кроме того, что увидел на самом деле.
Не сложнее было и с шеей, и с губами — мигом ожили все те часы, что он провел, глядя на Ричарда вблизи, но издалека. Рокэ выучил его лицо наизусть, Рокэ видел его во снах и фантазиях. Именно такими воображал эти губы, раскрытыми ему навстречу, податливыми и мягкими. Шею, так удобно запрокинутую для поцелуев, схваченную у основания воротником в цветах Алва — один Леворукий ведал, как Рокэ сводило с ума целовать Ричарда и расстёгивать на нем сине-черный камзол.
В горле пересохло от того, как ярко заиграло воображение: Ричард, сосредоточенный, насупленный Ричард, сидел перед зеркалом и старательно срисовывал себя. Специально для Рокэ тайком готовил до одури узнаваемые наброски и мечтал о его реакции.
— Господин Первый маршал, позволите войти? Простите за небольшое опоздание.
Рокэ резко захлопнул папку и только теперь понял, как тесно стало в штанах. Кровь прилила к паху мгновенно, стоило только взять рисунки в руки, но он так крепко задумался об увиденном на них, что даже не обратил внимания, не ущипнул себя побольнее, пока мог.
Подумать только, считанные минуты назад он искренне верил в неспособность Ричарда устраивать любовные шалости! Тот и не знал о том, как Рокэ его недооценил, а уже сподобился отомстить.
Со времени вступления в должность Рокэ провёл бессчётное количество совещаний и советов — и все они казались сущей пыткой. Ричард показал ему, что не стоило быть столь наивным. Оказывается, он просто не пробовал здороваться с командирами полков и битый час решить вопросы о форме для всех видов войск с ноющим от возбуждения членом.
Закатные твари, и ведь он сам, собственным неразумным языком отпустил Ричарда до самого вечера! Как бы ни загнал Моро по дороге на улицу Мимоз, как бы конь ни бил резвыми копытами по мостовым, всё без толку. Ричард болтался где-то в городе, Хуан покачал головой — мол, и не появлялся после того, как с вами утром отбыл.
— Вина тогда принеси, — устало махнул рукой Рокэ. Хуан кивнул и вышел, он отвернулся к очередному столу с очередными бумагами — работы невпроворот было и дома. Есть дела, чтобы скоротать время до того, как подлец нагуляется. Дела есть — а с настроением, увы, проблемы... Рокэ рассеянно тряхнул один из конвертов с данными по гарнизонам в Сэ.
Никаких сюрпризов. А ведь подспудно надеялся, что Ричард ему везде картинок оставил; но нет, подкладывать такое дома для него, видать, было недостаточным приключением. Рокэ вытащил из кармана сложенные рисунки, провёл ногтем по графитной шее на белой бумаге. Если бы прямо сейчас мог также погладить оригинал…
Зашёл Хуан, оставил винные бутылки; и потянулся скучный вечер ожидания. Рокэ вчитывался в документы, делал себе пометки — и посреди недописанной страницы бросал перо, подходил к окну и нетерпеливо вглядывался в рыжее закатное небо, искал глазами крохотную отсюда Сону на улице. Чернильница напоминала о рисунках, обычная стопка бумаги вовсю отправляла мысли в полёт. Писал о гарнизонах, но перед глазами стоял образ Ричарда, пробующего на обрывках бумаги разные цвета.
— Дор Рикардо прибыл, — смешливая служанка присела на пороге кабинета. — Рэй Суавес сказал, вы велели доложить.
— И не думал велеть, — хмуро бросил Рокэ и следом сразу же: — Спасибо. И зажги у него свечи.
Поймал Ричарда прямо на лестнице в полутьме, едва тот поднялся на второй этаж по скользким мраморным ступеням. Ричард в его руках мгновенно обмяк, расслабился, соскучившимся по ласке щенком прильнул головой к плечу. Тихонько упало между поцелуями сдавленное "Рокэ", и Рокэ рассмеялся:
— Днём был сугубо монсеньор, сейчас и эра отбросил?
— Днём другое. — Светлые брови сердито съехали к переносице, но рук Ричард не расцепил и тем паче — выпутываться не стал. — То есть, не днём, а там. Что ты придираешься?
Кто бы мог подумать, что мальчишка, в первый день ходивший по этому дому настороженным, затравленным чужаком, будет таять в объятиях здешнего хозяина? Будет улыбаться, будет лезть целоваться сам, будет лавировать между "вы" и "ты", каждый день всё чаще выбирая второе.
Кто бы мог подумать, что и Рокэ станет утаскивать своего гордого и обидчивого оруженосца за портьеры в коридоре и сцеловывать с его вихров тусклые отблески свечей? Будто снова стал отчаянным юнцом из Кэналлоа, вынужденным таиться в собственном доме и скрывать свои проделки от сурового родителя.
Он был соберано. Он был Первым Маршалом королевства. Никакой нужды играть в прятки, но как же Рокэ нравилось зажимать Ричарда в тёмных нишах и слушать, как у них сердца в едином порыве замирали от чужих шагов.
— Ты меня ждал? — полуутвердительно спросил Ричард в поцелуй, и Рокэ, нимало не смущаясь, в самое ухо прошептал ему "Ещё как" и прижался носом, проехался лицом вниз по изгибу шеи, к укрытому сукном камзола плечу. Ричард пах городом — смесью пыли и реки, трактирных пряностей и дурного вина. Ждал.
Обычно Ричард оставался в покоях у него: больше места, шире кровать. Сегодня манило другое.
Свечи в отведённой Ричарду спальне горели обильно, как приказывал. Светло почти как днём, можно не напрягаясь читать все корешки книжек, сваленных на прикроватном столике. Взгляд зацепился за пару сентиментальных романов — кто бы сомневался. Кисточка закладки в одном из них свисала на огромный, едва не шире столика, альбом в кожаном переплёте.
— А к чему столько свечей? — Ричард озирался честными, недоуменными глазами, мигом оборвав свою болтовню о том, как провёл день. Раскрыл рот, явно собираясь задать следующий вопрос — почему пришли сюда, и следом захлопнул, как только Рокэ подхватил тяжёлый кожаный альбом в руки.
— "Пособие анатомическое для тех, кто желает научиться человеческое тело изображать таким, как оно есть", — вслух прочитал Рокэ первую страницу и усмехнулся, прищурившись. — Это у меня в библиотеке такое отыскал?
— Нет, заказал в лавке, ты посмотри, оно со станка едва-едва сошло. — Ричард с простодушным воодушевлением перелистнул обратно, ткнул ногтем в нижнюю печать: издано в Олларии мэтром Иоганном, года нынешнего, месяца прошлого. Рокэ накрыл руку Ричарда своей, едва не уронив альбом. Сложенные, их ладони выглядели точь-в-точь как на припрятанном в совещательную папку наброске.
Его собственные пальцы — загорелые после кэналлийской поездки. Тяжёлые серебряные кольца с крупными камнями. Бледные пальцы Ричарда, которым наверняка так шло держать любые художественные изделия — от кистей до заточенного угля.
— Ты нашёл, что я оставил!
Рокэ поднёс его руку к губам, глядя прямо в серые глаза, поцеловал подушечки пальцев. Альбом глухо хлопнулся о тёмное покрывало на кровати.
— А что, не должен был найти? — Ричард мотнул головой. — Кому-то другому предназначалось? Или просто забыл ненароком? Не хотел показывать, а пришлось? Мне забыть, что я видел?
— Ну нет, хотел, тебе и рисовал, ну прекрати!
— Что — прекратить? Так?
Рокэ держал его теперь за обе руки. Снова поцеловал пальцы, спустился к костяшкам на тыльной стороне ладоней. Перевернул и оставил поцелуй на загрубевшей от конских поводьев коже. Нашёл едва заметную мозоль между большим и указательным пальцем, пробежался по ней языком. Ричард тяжело перевёл дыхание.
— Так не прекращай, — сказал он, не в силах сопротивляться. — Я просто купил… и дурная идея в голову сама взбрела. Простите, если не стоило.
— Если будешь на вы, не прощу.
Ричард ткнулся носом ему в шею, задышал частыми, нервными вздохами и мазнул губами по коже в раскрытом вороте тонкой белой рубашки. На самом Ричарде было слишком много плотной, уличной одежды — вплоть до сапогов, хоть плащ оставил на входе в дом, и то хорошо. Раздеть хотелось немедленно, заласкать, обрести полный доступ к шее — беззащитно открытой, как на рисунках, торчащим, несмотря на все яства и тренировки, рёбрам. Острым коленкам, которые Ричард очень зря не стал рисовать.
— Тебе же понравилось, — пробормотал Ричард в ложбинку между ключицами Рокэ. — И ты меня ждал.
— Заждался, — согласился Рокэ и дёрнул Ричарда за руку, увлекая его к удачно стоявшему перед зеркалом креслу. — И знаешь что подумал, пока ты пил вино со своими бергерскими друзьями? Нечестно получится, если только мне сегодня придётся тренировать терпение.
— А ты сам отпустил до вечера… И свечи потому зажечь велел?!
Ричарду на колени упала мягкая стопка бумаги; оглядевшись, Рокэ подметил на столе увесистый резной ларец с выемкой под чернильницу. Попытался устроить его на одной из широких ручек кресла, но Ричард глянул недоверчиво, качнул головой и бережно спустил свои художественные сокровища на пол. Щёлкнул замок — на свет явился набор остро отточенных деревянных карандашей.
— И чернила разноцветные, — почти с удивлением сказал Рокэ, заглянув внутрь.
— Не чернила, просто краски. Там несколько цветов акварельных, водой разводить надо. И ещё новые есть, господин Пино сказал, смешанные с белилами, гуашевые называются. Этими… этими не умею пока, не пробовал.
Могло показаться, что свечное пламя отразилось в серых глазах мелкими, прыгающими сполохами, но Рокэ знал этот блеск — у Ричарда всегда так загорался взгляд, когда он наконец давал себе волю свободно говорить о том, что сидело в голове целыми днями. Когда пропадало стеснение, когда он искренне верил в то, что каждое его слово ценно и интересно.
— А то я графитовыми карандашами. — По щекам разлился румянец. Не иначе, разгорячился от воспоминаний, как рисовал для Рокэ самого себя.
Рокэ оперся на кресло, подался вперёд, целуя те самые приоткрытые, податливые губы. Только попытался отстраниться, как почувствовал зубы на своей нижней губе. Ричард куснул, потянул на себя — от его внезапной жадности едва не послал весь план к Леворукому, лишь бы только подмять Ричарда целиком и немедленно.
Но нет, ночь длинная — так тоже успеют.
— Покажи мне, как рисовал.
Ричард уставился вопросительно, покрутил один из карандашей. Рокэ надавил ему пальцем на губу и сдвинулся вбок, чтобы Ричарду отлично было видно их обоих в зеркале.
— Рисуй.
— Тебя?
— Обоих, — Рокэ присел рядом с креслом, языком вобрал в рот мочку уха Ричарда — так и не отрывая пристального взгляда от их отражений в мерцающих свечах. — Вместе. Не отвлекайся.
На верхнем из листов появилась первая неуверенная черта, на камзоле Ричарда — первая расстёгнутая пуговица. Рокэ ловко расправлялся с застёжками, нашептывая ему во всех подробностях, как тяжко пришлось во время совещания. Слушал Ричард сначала мирно, спокойно, как будто бы больше держа внимание на бумаге и карандаше; но чем дальше, тем труднее — Рокэ видел и замечал — было ему не дать волю распирающему смеху.
— Так и хотелось. Немножко боялся, что вы… что ты мне потом скажешь, как я себя Диамни Коро возомнил.
— Диамни Коро — деревенский лубок. Не думаю, что доверь я ему зарисовать твои руки, он бы преподнёс мне столь… интригующую картину. Из-за которой потом неловко в полный рост выпрямиться при подчинённых.
— Ты издеваешься, — шёпотом сказал Ричард и поцеловал его. — Алва не бывает неловко.
— А Окделлы не умеют шутить.
Первый черновик Ричард смял и кинул на пол. Рокэ дёрнул его за вышитую серебром манжету — Ричард покорно выбросил руку в сторону, позволяя стянуть с себя камзол. На нём теперь была одна лишь сорочка, лёгкое полупрозрачное кружево обхватывало запястья. Рокэ сквозь ткань надавил кольцом на едва просвечивающий розовый сосок, Ричард ахнул в ответ и подобрался в кресле, словно сам сейчас сидел на военном совете и обязан был скрывать, что у него стоит.
Попадали на пол забытые листы. Рокэ с наслаждением провёл карасом в сложной оправе по напрягшемуся соску и убрал кулак.
— Продолжай, — вырвалось у Ричарда таким же обиженным голосом, как раньше просил напротив — прекрати.
Возможно, при должном старании он бы мог заставить Ричарда излиться, просто играя с его сосками. Потерзать неровными перстнями, щипнуть потом пальцами, зализать сладкую боль — и снова вернуть безжалостный металл… Не сейчас.
— Нет, — Рокэ вернул ему бумагу. — Продолжай ты.
От оплывших свечей немного тянуло гарью, свет тускнел. Ричард глянул недовольно и оправил слишком тесные сейчас штаны, но спустя пару взглядов в зеркало, на Рокэ и ещё в зеркало рисование захватило его. Карандаш мелькал в его руках быстрыми движениями. Прямо перед Рокэ творилась истинная магия: стараниями Ричарда простые серые линии на белом фоне обретали жизнь, превращались в узнаваемые и волнующие образы. Горбатый нос, длинные ресницы, черный водопад растрёпанных волос — падавших на голое плечо с родинкой.
— Здесь на тебе ещё меньше одежды, чем я сейчас вижу.
— Искусство требует фантазии, а фантазия развивает и укрепляет талант, — заученным тоном проговорил Ричард и сразу стушевался: — Только не говори, что лучше бы я так фортификацию рассказывал.
Рокэ расшнуровал ему ворот сорочки, обнажая ту самую родинку. Стал так, чтобы в зеркале отразилось его лицо — рядом с макушкой Ричарда. Длинный темный хвост тяжело упал на воздушные складки белой ткани. Ричард в отражении фыркнул от щекотки.
— Когда я собираюсь стать на колени между твоих обнаженных бёдер, меньше всего мне хотелось бы слышать о фортификации.
Зажатый в кулаке карандаш хрустнул, вторая ладонь Ричарда непроизвольно метнулась к паху.
— А об искусстве хотелось бы? — буркнул Ричард, и Рокэ рассмеялся, проезжаясь руками вниз по всему его распаленному телу. Погладил член сквозь ткань штанов, собрал в горсть и надавил основанием ладони на пах. Зеркало бесстрастно отражало все захлестнувшие Ричарда чувства: распахнулись глаза, загорелись щёки едва ли не ярче потускневших свечей. Рокэ скользнул языком в раскрытые губы, и Ричард глуховато рыкнул ему в рот.
— Скажу тебе честно, что больше любых разговоров предпочёл бы слышать, как ты стонешь моё имя.
Рокэ обошёл кресло, сел перед ним — ничего не делая, почти не шевелясь, просто глядя на Ричарда снизу вверх. Он всё ещё ужасно смущался от таких слов, вот и сейчас попытался прикрыть заалевшее лицо рисунком, будто совсем недавно не умолял касаться кольцами его сосков. Будто не подсунул Рокэ вреднейшие для трезвости ума рисунки прямо перед совещанием.
— Ты целуешь своё же творение? — насмешливо спросил Рокэ, когда Ричард так и не отнял бумагу от лица. Мгновенно дёрнулась нога — хвала судьбе, уже избавленная от обуви — и Рокэ в грудь прилетел мстительный пинок. Вложи Ричард чуть больше силы, мог бы и опрокинуть его на ковёр.
Вместо Рокэ туда отправились тёмные форменные штаны, чулки, исподнее; Ричард остался в одной сорочке, широко развёл сильные бёдра, позволяя встать между ними. Тяжёлый, возбуждённый член натягивал ткань, по ней расползалось влажное пятно от того, как Ричард бесстыдно тёк нетерпеливым желанием. Рокэ и самому хотелось просто вылизать его сверху донизу, почувствовать упирающуюся в нёбо головку, дать трахнуть себя в рот быстро и горячо.
Но сегодня — урок терпения для них обоих.
— Пожалуйста, — сказал Ричард прямо в лист бумаги. Рокэ потерся лицом о его бедро, прикусил тонкую, влажную от пота кожу и шумно втянул в рот. Завтра он будет целовать расцветший здесь синяк.
— Рисуй, — повторил он, отстранившись. — Сколько получится.
— Я… — начал Ричард, но вся его последующая фраза потерялась в сдавленном хрипе, когда Рокэ на пробу лизнул мошонку. Скрипнул графит, чересчур сильно вдавленный в бумагу, Ричард задышал тяжело, ругнулся. У Рокэ губы расплылись в улыбке: эдак ещё и кэналлийской брани с надорским акцентом однажды наслушается.
Он тронул губами влажную головку, насадился ртом. В волосы зарылась ричардова рука, сначала просто уводя в сторону рассыпавшиеся по его бёдрам щекотные пряди, потом он жёстко потянул Рокэ на себя. Что там он думал о терпении… Такая ли это, в самом деле, важная и существенная ценность?
Рокэ вернулся к головке и сжал её губами так плотно, как только мог, и Ричард сорвался на пронзительный, высокий стон. Его смущало слушать о том, как Рокэ нравятся его стоны, всхлипы, крики — но Ричард нисколько не сдерживался их издавать. Просил ещё, просил сильнее, повторял имя, и очень скоро Рокэ почувствовал, как по губам потекло липкое семя. Сквозь пелену в глазах и голове сунул руку себе в штаны, пара прикосновений — и кончил тоже, пачкая одежду.
— Рисунок я испортил, — послышался выше разочарованный голос Ричарда сквозь шуршание бумаги. Перед глазами возник набросок, где и лицо Рокэ, и плечо Ричарда наискосок прорезала жирная неровная линия, напоминающая хребты кэналлийских гор. Рокэ огладил ричардовы голые бёдра, сдавил кулаком круглую коленку.
— Если ты ждёшь от меня сожалений, то не вижу для них ни малейшего повода.