Work Text:
невротикам
БОГАЧИ
«Блаженны нищие духом»
Евангелие от Матфея (Мф.5:3)
I
Бичевание
Ты постучи три раза, постучи, постучи, постучи. Или умрешь, Лолла, непременно умрешь. В зеркало посмотрись. В это потное вонючее зеркало посмотрись. Ты смотришь на себя, Лолла. Видишь себя, Лолла? Или видишь не совсем себя, Лолла?
Вот твои блестящие глаза, прошитые нитками сосудов. Кто-то, может, Господь Бог, а может, Вселенная, а может, инопланетный разум, кто их знает; кто-то взял иглу, продел в ушко эти склизкие красные ниточки и прошил ими твои глаза, пока ты спала. Кто-то окрасил впадинки под глазами в фиолетовый цвет, подумал, слишком ярко, и разбавил серым. Кто-то измазал лицо твое белым мертвенным цветом. Кто-то нарисовал на тебе усталость, Лолла. А ты и рада.
Открой кран, Лолла. Умойся, Лолла. Закрой кран, Лолла. Не так. Вот так. Открой. Закрой. Смотри в зеркало. Непременно умрешь, если не будешь смотреть. Умрешь, умрешь, и никто о тебе не вспомнит, Лолла, никто не вспомнит твои яркие, блестящие глаза, ниточки сосудов никто не вспомнит тоже, и волосы твои никто не вспомнит. Русые, чуть грязные, ты их два дня не мыла, Лолла. Если волосы привыкли, что их моют каждый день, будь добра, Лолла, мой их каждый день, сделай хотя бы вид, что любишь себя, Лолла.
Раз, два, три, четыре несчастливое число, кто-то тебе вбил в голову, что это дьявольское число, но на одном интернет-сайте ты выяснила, что это твое счастливое число, а еще говорят, что святое число – три, но ты будешь считать до семнадцати, Лолла, потому что так лучше звучит, сем-над-цать, отличная цифра, считай до семнадцати, Лолла. Считай.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, не втягивай так воздух сквозь зубы, цифры выходят нечетко, раз, два…
Не можешь даже посчитать нормально, не зря в школе говорили, по математике ты никчемна, ваша Лолла никчемна по математике, да и по другим предметам так себе, девочка скурвилась, Лолла ваша скурвилась. Читать Лолла умеет, читает Лолла хорошо; а что сейчас, Лолла? Кровяные нитки в глазах твоих цепляются за буквы, спотыкаются, и глаза теперь не скользят по тексту, они ползут по нему, как умирающее тело ползет по грязному вспаханному полю, а вокруг ямы, впадины, взрывы, выстрелы и обрывки колючей проволоки.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, один
Раз, два, три, четы
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, се
Если сполоснешь лицо водой, лучше не станет, слышишь, Лолла?
(Когда ты успела вырасти)
Легко подушечкой пальца нажать на кран. Польется вода. Умыться, вода не горячая не холодная.
Не бойся, Лолла, лицо твое будет на месте, такое же бледное, и скулы твои, и нос, и губы, испещренные ранками, обветренные, будут на месте.
Бойся, что умрешь, если не досчитаешь до семнадцати.
Раз два три четыре пять шесть семь восемь девять десять одиннадцать двенадцать тринадцать четырнадцать пят
Никчемно считаешь, никчемно-никчемно, если досчитаешь, пойдешь спать.
(А что если представить на минуточку представить что все в порядке и можно просто пойти спать слушать музыку уснуть проснуться а в ушах уже тихо и только наушники создают неестественную тишину и гул а за окном рассвет и хочется встать и дышать и замереть и любоваться и)
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.
Иди спать, Лолла. Все хорошо, Лолла. Иди спать.
Перед тем, как спать, мы зайдем на кухню. Возьмем воду. У тебя вечно пересыхает во рту, жадная, эгоистичная Лолла.
Закрыт ли холодильник. Закрыт ли холодильник.
Знаешь, Лолла, ты все-таки красивая девчонка. И парням ты нравишься, Лолла. И даже девушкам ты нравишься. А тебе никто не нравится по-настоящему. Каждый раз по-настоящему, а потом не по-настоящему. Каждый образ горит так ярко, что, не выдержав, сгорает. Кто возродится из этого пепла, Лолла?
Кто-то должен, ведь кто-то должен. Кто-то должен.
Холодильник закрыт, и плита сияющей чернотой отражает потолок, как бесконечные звезды отражают непробиваемую конечность бытия.
И твоего тоже, Лолла. Все равно ты умрешь.
Но все мы мним себя значимыми, все хотим поглотить больше из того наказания, что дал нам Он. Он смеется (или плачет), глядя на нас, а мы, как собаки, радостно прыгаем, пытаясь достать мячик в Его руках, и в мячике этом весь смысл, но Он мудр, Он знает, что, как любое животное, достав этот мячик, мы будем в восторге, в экстазе; мы не станем держать его бережно, мы сгрызем его, закатаем, изомнем, а потом остынем, и даже если он закатится под диван, мы будем пытаться достать его, а потом забудем, забудем, ведь нам с самого начала не было ясно, нашим дурным, начитанным, якобы умным головам не было ясно
что это всего лишь мячик.
Лолла, Лолла, нравится тебе прыгать за мячиком, Лолла?
Холодильник закрыт. Чайник наполнен. Наполнен водой.
Лолла встанет завтра утром, пойдет на кухню, потрогает чайник, и он будет чуть теплый, потому что мама уже в пути на работу, и с утра она пила чай, и поэтому чайник теплый.
Сейчас Лолла идет спать.
Засыпая, думай о том, Лолла, что в любой момент ты можешь проснуться в любом месте, в любой стране, любой национальности, любым человеком.
Смысл в том, чтобы остаться собой, Лолла, но в любой момент ты можешь проснуться другой.
Хуже, если тело твое будет еще при тебе, а ты уже не ты, ты потеряла себя, совсем потеряла, и за мячиком прыгает уже кто-то другой в твоем теле, использует твое тело, как мужчина проститутку.
И все узнают и не узнают тебя, и сама ты видишь в зеркале знакомое лицо, и пытаешься вспомнить, будто встречаешь на улице старого знакомого, но не помнишь его имя.
Жалкая, жалкая Лолла, оставайся собой, жалкая Лолла, в своей навозной куче мыслей, Лолла, а потом придет время и
Я хочу остаться собой.
Я хочу остаться.
Я хочу.
Я.
17.03.2017
II
Принятие
Это невыносимо. Оставалась бы. Не приезжала бы. Оставалась бы в своем Нью-Йорке. Чего ей там не сидится?
В Нью-Йорке лучше, чем в Москве. Не из-за людей, не из-за цен или климата, не из-за возможностей. Эти вещи не имеют никакой ценности.
В Нью-Йорке лучше, потому что Москва – это здесь и сейчас; Москва – это привычка, скатывающаяся в рутину, как булыжник из дрожащих рук Сизифа вниз по склону.
В Нью-Йорке лучше просто потому, что меня там нет.
Там есть она.
Пусть остается там. Зачем приезжать?
Но ей нужно сменить паспорт. Что-то вроде того.
Маленькая бытовая деталь.
Затем – обратно в драгоценный Нью-Йорк.
А я так и буду здесь и сейчас. Застрявший между прошлым, которое вцепилось в меня клещами воспоминаний, и будущим, надежда на которое не хотела покидать меня, цеплялась, как ребенок цепляется за платье матери в попытке обрести защиту.
Солнце скользило по моим рукам; руки лежали на столе, недвижимые, казалось, они впитывали каждый луч, но бледная кожа не становилась здорового цвета; не загорала ни черта.
Солнце коснулось пустого стакана, на котором засохли капли виски, беспорядочно разбросанные по стеклу.
Есть не хотелось. Немного гудела голова – но я давно поборол сон, часа два назад.
Солнце сомкнулось в приветствии на моих ресницах; я зажмурился.
Не ехала бы в Москву, честное слово. Зачем ей Москва? Паспорт, да. Но, по правде, зачем?
Когда ты собираешься не спать всю ночь, главное – перебороть тот момент, когда мозг попытается обмануть вас и погрузить в сон. Если вы…
Все это неважно. Все это лишь факты. Факты имеют свой жесткий вес и иногда помогают выжить, дарят иллюзию контроля, но существуют они только в одном варианте, закованные в рамки, изредка опровергаются, становятся другим фактом, но никогда
никогда
никогда
не объясняют л ю б о в ь.
Вчера я был у психолога, он провоцировал меня. Снова. Всегда.
Он правильно делает. Ничто так не вытаскивает на свет истинные эмоции, как провокация. Они не хотят выходить, как ребенок из утробы матери. Они сопротивляются. А оказавшись на свету, кричат, окровавленные, слепые и беспомощные.
Лучи настойчиво бьются в стекло и прорываются на обеденный стол. Мои руки безмятежны. На ладонях четко выделяется линия жизни. Довольно длинная. Гадалка бы сказала, что я счастливчик.
Но я стану возражать, потому что… Потому что это и правда длинно. Достаточно длинно, чтобы сердце сгорало и возрождалось из пепла бесчисленное множество раз, пока не сгорит совсем, похороненное в собственном пепле, бессильно повисшее где-то в грудной клетке.
Солнце светит слишком ярко, и я ухожу в гостиную. Сажусь на диван, поворачиваю голову вбок. Смотрю на себя – на стене большое зеркало, с меня высотой. Или выше.
Я снова смотрю перед собой. Но где-то рядом – тоже я. Справа – я.
Я.
Мне страшно смотреть.
Мама, мамочка, мне страшно смотреть.
Там – чудовище.
Там – монстр.
Там – я.
Он смотрит.
Я чувствую, как он смотрит, вопреки всем законам физики.
И мне нужно посмотреть в ответ, я знаю это.
Мне нужно перестать думать.
В голове стучит ее имя. Ее имя. Ее имя.
Зачем она приехала?
Ее имя.
Ей хорошо без меня.
Ее имя.
Зачем ей сюда?
Она не помнит обо мне. Частичка ее помнит, но…
Ее имя.
Я думал нам было хорошо вместе думал я достаточно хорош я ей нравился это точно нравился ей и ее губы они были влажные теплые и ее руки холодные постоянно холодные две ледышки я очень хотел их согреть очень-очень но она не давалась никогда не давалась говорила что за глупости Артур и так редко звала меня по имени а когда зовешь по имени человеку это нравится человек располагается к тебе и я называл ее по имени всегда и потом когда она ушла я звал ее мысленно а что если я ее случайно встречу где-нибудь в городе скажу привет изображу удивление будто не знал совсем-совсем не знал и что тогда будет дальше она улыбнется знаете так искренне и открыто как ребенок или натянет улыбку на лицо как кожу на барабан и не пустит меня туда куда пускала так редко куда-то под ребра где и ее сердце неоднократно сгорало и возрождалось и где оно бьется кашляя от пепла сгустившегося в грудной клетке но я хочу чтобы меня пустили всегда хотел что ей нужно в Москве почему она не в Нью-Йорке там же
Это не твое дело, болван.
И никогда не было твоим.
Я поворачиваю голову, и мы смотрим друг другу в глаза.
Я пронзаю себя взглядом.
Я чувствую, что мое сердце сгорело.
Я плачу.
Я улыбаюсь.
Эмоции вырвались с воплем. Они взмывают в воздух.
В отражении видно, как блестят мои слезы.
И радуется мое тело, и я вместе с ним.
31.03.2017
III
Смирение
Каждая буква приносит исцеление.
Из буквы складывается слово. Из слов – предложение. Из предложений – абзац. Из абзацев – текст.
Дождевая капля падает в ручеек. Ручеек смешивается с другим ручейком. Они образуют реку. Река впадает в море.
Море шумит. Море обволакивает. Внутри моря – жизнь. Рыбы, растения, существа, прячущие свои щупальца в такой глубине, какая неподвластна человеческому восприятию.
Никуда не уйдет. Оно никуда не уйдет – это чувство, этот голос в голове, навязчивый, вязкий, липкий. Испуганный голос собственного «я».
Я закрываю глаза.
Я – море.
Он не уходит. Он кричит, вопит, истерично дергается в припадке. Он требует послушания.
Я – море.
Он сбивает, заставляет руки дрожать.
Я – море.
Лоб немеет, все немеет, дышать нельзя, задыхаешься, ладони холодные, как морские камни.
Я – море.
Руки дергаются, костяшки пальцев бьют деревянные косяки дверей, руки бьют сами себя, истязают, наутро будет синяк, лиловое пятно на бледной коже.
Я – море.
И что бы ты ни делал, кем бы ты ни стал, чего бы ни захотел, он выведет тебя на твой путь. Ты его заложник. Ты его господин.
Я – море.
Он – враг. Он – друг. Он – праздник, который всегда с тобой.
Море – это я.
11.06.2018