Work Text:
Жизнь Мидоримы Шинтаро всегда была спокойной и размеренной. Он с легкостью оставался в первой десятке по успеваемости, занимался внеклассной работой, посещал кружки и дополнительные занятия. В конце концов, он всегда досконально знал свое расписание и следовал ему — минута в минуту. Ну кто вообще из его сверстников мог бы таким похвастаться?
А потом что-то идет не так.
Мидорима знает даже, в какой именно момент его жизнь летит под откос. Команда Шутоку только готовится выйти на первую тренировку, да что там, Мидорима все еще держит в руках свою футболку, когда звучат эти слова.
— Привет. Ты ведь Мидорима Шинтаро? Я Такао Казунари. И я сделаю тебя в баскетбол.
Он стоит, покачиваясь с пятки на носок, и улыбается. Руки он держит в карманах, чуть сутулится и от того кажется еще ниже. Мидорима смотрит в темную макушку сверху вниз, и его накрывает краткий приступ паники. Вообще-то он совершенно не представляет, что следует ответить — все эти игры молодых горилл его нисколько не интересуют. Этому парню следовало подкатить с такими заявлениями к кому-то вроде Аомине Дайки.
— Внутрикомандное соперничество способствует повышению мотивации у игроков, что ускоряет рост их навыков, вот что, — отвечает наконец Мидорима и лезет головой и руками в футболку. Под взглядом Такао он ощущает себя крайне неловко: нет ничего более беззащитного и жалкого, чем человек, застрявший в вороте, пытающийся уместить и протиснуть свои локти еще чуть дальше. Сложно выглядеть холодным и отстраненным, когда ты похож на двухметровую безголовую гусеницу с торчащими лапками рукавов.
— Ты всегда так выражаешься? — интересуется Такао, когда Мидорима снова видит его. Нет, он никуда не ушел, хотя, черт, да, Мидорима на это надеялся. Обычно людям неловко пялиться, как другие люди переодеваются.
Такао просто стоит, смотрит и улыбается. Мидорима даже начинает подозревать его в психической неполноценности.
— В баскетбольном клубе я предпочитаю никак не выражаться, — сообщает Мидорима и наклоняется, чтобы затянуть шнурки. — Я прихожу играть в баскетбол.
Такао смеется. Мидорима сказал ему нечто, эквивалентное словам Аомине «А в жопу иди!» — а он просто смеется. Подозрения перестают быть только подозрениями.
Как ни странно, это даже несколько успокаивает Мидориму. Это все объясняет и делает Такао простым и понятным. Что Мидорима, блаженных не видел? В конце концов, он же играл в одной команде с Мурасакибарой и Кисе. В Поколении Чудес вообще сложно найти хоть одного нормального человека. Мидорима как-то заранее смирился, что в Шутоку придется привыкать к новым формам отклонений.
И все же он надеялся, что лично его эти формы будут задевать как можно реже.
— А ты забавный, Шин-чан, — говорит Такао, и Мидорима думает, что с такими тяжелыми случаями еще не встречался. — Сходим куда-нибудь после тренировки?
— Не заинтересован, — сообщает Мидорима, пялясь в свой кроссовок. Узел недостаточно идеальный, и виноват в этом, конечно же, Такао Казунари. Подумав, Мидорима прибавляет для вескости: — Вот что, — и принимается завязывать кроссовки по-новой.
И в тот момент он абсолютно уверен, что на этом все и закончится. По крайней мере, вероятность этого — не менее восьмидесяти семи процентов. Через неделю он убеждается, что с Такао Казунари не действуют проценты, математические аксиомы, понятия социальных норм и, кажется, иногда — законы физики.
По крайней мере, Мидорима готов поставить талисман дня, что видит Такао почти одновременно в совершенно разных местах, что встречает его трижды, просто пройдя школьный коридор из конца в конец, и даже — что наблюдает одновременно двух или трех Такао.
— Шин-чан, — говорит он одновременно в оба уха Мидоримы, — эта лягушка похожа на тебя.
Мидорима начинает задумываться, что ему необходима консультация Аомине. Стоит записать пару конспектов и процитировать их Такао.
— Я бы предпочел, чтобы ты оставил меня в покое и позволил подготовиться к следующему уроку, — отвечает Мидорима. Такао, улыбаясь, переводит взгляд с лягушки на его лицо. Потом снова на лягушку. Мидорима держится двадцать секунд и все-таки спрашивает: — Чем же?
Он с ужасом ощущает, что начинает сдавать позиции. Он позволил втянуть себя в самый настоящий разговор, а люди вроде Такао воспринимают подобное так, будто в одночасье превратились в лучших друзей, чуть не в братьев по крови.
— У нее такая же постная физиономия, — сообщает Такао и подпирает подбородок кулаком. — Ты когда-нибудь улыбаешься, Шин-чан?
— Я просил не называть меня так, — Мидорима морщится.
Все-таки вопреки его надеждам Такао не простой и уж точно не предсказуемый. Он, если уж придумывать определение, парадоксален. Сейчас Мидорима ожидает от него какой-нибудь очередной нелепицы. Вместо того Такао щурится. Его взгляд становится цепким и ярким, будто кто-то повернул бриллиант новой гранью.
— Не всегда можно получить все, что хочется, — отвечает Такао. — Ты же отказываешься посидеть где-нибудь после занятий. Нельзя быть таким замкнутым, Шин-чан.
— У меня много дел, — Мидорима трогает лягушку, берет ее и тут же отставляет, понимая, что пытается хоть чем-то занять руки. — Терпеть не могу бессмысленное времяпрепровождение, вот что.
Такао смеется, как всегда — чуть запрокинув голову, подрагивая горлом и блестя белыми зубами. Потом снова смотрит серьезно. Он весь такой подвижный, текучий как ртуть, и Мидорима просто не успевает уследить за ним, за его переменами и заскоками.
— Налаживание крепких полноценных социальных связей является одним из важнейших аспектов становления человеческой личности в подростковом периоде, — медленно и торжественно произносит Такао. Мидорима поднимает брови и внимательно глядит на него. — Что? Ну я затвердил это наизусть.
— Даже ни разу не сбился. Да у тебя талант.
— О, спасибо, — Такао всплескивает руками, — приятно слышать. Мой прадедушка был попугаем.
— Он мог бы гордиться таким внуком, — бормочет Мидорима и утыкается взглядом в свои руки. Такао ничего не отвечает, его уже нет рядом, темная макушка мелькает где-то в другом углу класса. Его феноменальное чутье на неприятности просто поражает. Каждый раз, когда Мидорима не может справиться с желанием придушить Такао, тот просто исчезает.
И все-таки в тот момент Мидорима еще не осознает всех масштабов катастрофы. Не понимает он, даже когда через две недели Такао, присев на край его парты, легкомысленно улыбается и говорит:
— Спорим, до конца этой недели ты пойдешь со мной в кино, а, Шин-чан?
— Это будет бессмысленный спор, потому что я никуда не собираюсь, — отвечает Мидорима. — Я не хожу в кино.
— Увидишь.
Мидорима забывает этот разговор тут же. В его голове файлы с маркировкой «Такао Казунари» отправляются прямиком в корзину. Или хотя бы в пыльные дальние закоулки, туда, где громоздятся уже залежи смайликов Кисе, редкие скучные разговоры с одноклассниками и телевизионная реклама. Болтовня Такао сродни очередному мигающему письму с заголовками вроде «Феноменальные СКИДКИ!!!» или «Как быстро увеличить член на ПЯТЬ сантиметров! ГАРАНТИЯ!!!» Только от писем помогает кнопка «делит», а от Такао кнопок еще не придумали.
Пожалуй, Мидорима купился бы на спам-рассылку «Как быстро и незаметно избавиться от трупа», но таких ему отчего-то не приходит. Особенно остро он жалеет об этом через два дня, когда Танака-сенсей объявляет:
— Вы все непременно должны посмотреть экранизацию «Сказания о Ёсицунэ», которая идет сейчас в кинотеатрах. Устроим урок обсуждения разницы между современной адаптацией и первоисточником. Вы напишете сочинение на тему отличий и того, какие тенденции современного общества обуславливают эти изменения. Так что смотрите внимательно.
Класс взрывается шумом, летят шепотки и записки. И только Мидорима сидит, сжимая карандаш, и смотрит в затылок Такао. Его голова слегка качается из стороны в сторону — этот затылок насмехается, совершенно точно издевается над Мидоримой. Никаких сомнений. Наверное, если он полезет в гугл набирать что-то вроде «как спрятать труп», «методы расчленения человеческого тела», «где купить соляную кислоту», а потом Такао пропадет, следователи смогут связать это с историей поисковика?
Да, точно свяжут.
Стоит прозвучать звонку, как Такао оборачивается, тянется к Мидориме, почти ложась грудью на парту. Мидорима чувствует даже запах его волос и его улыбку, будто воздух сдвинулся от нее, как от горячего дыхания.
— Ну что, Шин-чан, пойдем завтра вечером? — спрашивает Такао. — Между прочим, это чертовски длинный и скучный фильм. Мы могли бы пойти на какой-нибудь нормальный блокбастер, да хоть на диснеевский мультик про принцесс, не знаю, что там тебе по вкусу. Если бы ты согласился сразу.
— Не знаю, как ты это провернул, — говорит Мидорима и поправляет очки: разговаривая с Такао, он испытывает странную необходимость чем-то занять руки, — но я по-прежнему не собираюсь никуда с тобой идти, вот что.
— О, да ладно тебе! Нам же придется писать сочинение. Неужели ты хочешь смотреть эту нудятину в одиночку?
Мидорима медленно и аккуратно складывает учебники корешок к корешку и убирает в сумку.
— Ты раскладываешь их по цветам? Или по алфавиту? — спрашивает Такао, заглянув внутрь.
— По расписанию, — отзывается Мидорима, чувствуя, как неприятно сокращается желудок. Такао, помимо всего прочего, слишком уж наблюдателен.
— Логично.
— Вот именно, — забросив сумку на плечо, Мидорима идет прочь из класса. Он слышит, как Такао возится позади, его взгляд цепляется за плечи. Мидорима передергивает лопатками, ежится, будто так можно стряхнуть чужое назойливое внимание, и останавливается. — Слушай, поискал бы ты для общения кого другого. Я не очень-то компанейский человек, вот что, — говорит он, не оборачиваясь, и выходит.
Такао не пытается последовать за ним — только на следующий день Мидорима понимает, как ошибся, в очередной раз решив, что этого хватит, чтобы остановить его. Не спасает ни третье место в гороскопе, ни красная линейка, которая должна вообще-то надежно прикрывать его от всех превратностей судьбы.
Впрочем, неприятное предчувствие посещает Мидориму еще на перемене, когда он замечает, как Такао разговаривает с Танакой-сенсеем.
Чутье не подводит.
— Я подумал, — звучит сразу после звонка, — что многие из вас, как всегда, постараются отделаться рецензиями и пересказами содержания. Кроме того, совместный просмотр позволит вам обсудить свежие впечатления. Так что сегодня вместо двух последних уроков мы отправимся в кинотеатр.
— Здорово, правда? — говорит Такао, косясь через плечо. — Групповые экскурсии — это так круто.
— Просто сдохни, Такао, вот что, — Мидорима давит слова сквозь стиснутые зубы. Он как-то разом забывает о вежливости и любых иносказаниях.
— Ух ты, Шин-чан, ты назвал меня по имени! — радостно заявляет Такао и снова утыкается в учебник.
Среди шума и радостного гомона треск сломавшейся линейки почти теряется. И хотя на следующей перемене Мидорима покупает новую, спасти день это уже не может.
— Я не люблю людей, которые комментируют фильмы в процессе просмотра, — заявляет он Такао, когда тот садится в соседнее кресло. Конечно, Мидорима может поменяться с кем-нибудь местами, но скорее всего у Такао есть решение и на этот случай.
— О, я буду тихим, как...
— Как твой дедушка попугай?
— Я разве не рассказывал, что другой мой дедушка был немой? — Такао ерзает в кресле, задевая Мидориму локтем, — того передергивает от каждого случайного прикосновения — и шуршит ярким ведерком. На экране уже ползут первые титры, а локоть Такао окончательно утверждается катастрофически близко от бока Мидоримы. — Хочешь попкорна, Шин-чан?
Становится понятно, что это будет чертовски длинный киносеанс. Мидорима запоминает каждую его секунду, будто все они впечатываются одна за другой в его затылок вместе с тихим дыханием Такао, с каждым вдохом и выдохом. И совершенно не запоминает фильм. Вроде бы он и пялился в экран, глядя, как мелькают кадры, но ни они, ни слова актеров в памяти не откладываются.
— Как он его, а, Шин-чан? — Такао размахивает пустым ведерком, пытаясь жестами изобразить и «он», и «его», и «как».
— Да, — говорит Мидорима и качает пустой головой, — да, конечно.
Они вываливаются в вечернюю прохладу, под спелые рыжие фонари и едва начавшийся дождь. Влажный холод тут же облепляет Мидориме щеки и шею, но не может забраться в черепную коробку, под завязку набитую темнотой кинозала, размеренным дыханием и чужим горячим локтем, прижавшимся к боку.
Мидорима всегда считал, что следует ввести уголовную ответственность за вторжение в чужое личное пространство.
Такао закапывается в сумку и вытаскивает мятый оранжевый зонтик. Раскрываясь, он возмущенно шуршит, и становится ясно, что одна спица погнута. Впрочем, Такао это нисколько не смущает: он деловито вертит зонтик и сует его Мидориме. Тот машинально берет. Пытается вернуть, но Такао отступает на шаг и машет руками.
— Мне здесь пять минут добежать, — заявляет он. — А тебе далеко. Завтра отдашь.
И растворяется в сумрачном дождливом вечере, как будто его разом смыло. Мидорима перекатывает в руке оранжевый зонтик. Бамбуковая ручка еще хранит тепло чужих пальцев. Медленно выдохнув, Мидорима думает, что надо выбросить зонтик в ближайшую урну, но вместо того просто сжимает это тепло ладонью и идет вниз по улице.
— Дай мне свой номер, Шин-чан, — говорит Такао на следующий день, когда Мидорима сует ему просохший за ночь оранжевый сверток.
— Это еще зачем? — спрашивает Мидорима.
— Вдруг потребуется связаться? Сообщить о переносе тренировки или о дополнительных занятиях.
Вообще-то это даже логично. Вот только Мидорима чувствует, как Такао одним махом пересекает еще одну границу.
Но все равно логично.
Вытащив телефон, Мидорима диктует цифры. Конечно, он и без того отлично помнит свой номер, но смотреть в заставку куда спокойнее, чем в лицо улыбающегося Такао.
— И мой запиши, — говорит тот, щелкнув ногтем по пластику своего мобильника.
— Мне не требуется, вот что, — отвечает Мидорима. — Я не буду тебе звонить.
Такао вдруг подается вперед, прижигает пальцами руку. Секунда — и он уже вынимает телефон из безвольной ладони Мидоримы и щелкает кнопками. Возражать поздно, да Такао и не даст ему ни слова вставить.
— Накатани-сенсей велел всем обменяться, — заявляет он, подтверждает действие и вкладывает мобильник обратно. Мидорима только теперь осознает, что все еще держит руку на весу. И все еще чувствует прикосновение. — И я уверен, что не пройдет и недели, как ты позвонишь мне, Шин-чан.
— Не позвоню, — Мидорима прикрывает глаза. — Не позвоню, вот что.
— Увидишь, — улыбается Такао.
У Мидоримы нехорошо скручивает живот.
В его голове выстраиваются друг за другом цепочки планов, все эти бесконечно ловкие, хитрые штуки, которые наверняка провернет Такао. Все, что может заставить Мидориму набрать один номер. Он может, например, тайком изменить запись в справочнике, и Мидорима уверен будет, что звонит тренеру или в химчистку — да куда угодно. Он может... через три минуты у Мидоримы начинает трещать голова, а мысли все ползут и ползут.
Но все получается куда проще. На следующий день Такао Казунари не приходит в школу.
— Такао-кун предупредил, что заболел и не сможет присутствовать на тренировке, — объявляет Накатани-сенсей, когда Мидорима касается пальцами кроссовок. Мышцы немного гудят, растягиваясь. Мидориме нравится это ощущение, так что он слушает в пол-уха. Кто-то обменивается расстроенными репликами. Мидорима даже не поворачивается. Плевать он хотел на все это.
Впервые с начала занятий в Шутоку никто не цепляет его, никто не пытается влезть ему под кожу, в его голову. За весь день он даже не вздрогнул ни разу от очередного «... а ты как думаешь, Шин-чан?»
Мир снова в том самом равновесии, которое так нравится Мидориме.
Если Такао надеется, что такая простая манипуляция сработает, значит, он ничего не понимает в людях, ничего не понимает в Мидориме Шинтаро. И это хорошо.
Равновесия хватает на два с половиной часа, не больше. Не так много, как ожидал Мидорима. Да что там, он вообще представить не мог, что у равновесия есть запас прочности, что оно рассыплется, как давно треснувшая чашка — прямо в руках.
— Эй, Мидорима-кун, я собираюсь отнести Такао-куну конспекты и задания, — говорит Мияко, будто знает, что Мидорима не просто так вдавливает губку в давно уже чистую доску, а пытается собрать свой мир по кускам. Будто она специально ждала этого. — Вы же друзья? Хочешь что-нибудь передать?
— Мне плевать, — говорит Мидорима. Мияко кивает, собирая какие-то бумажки, и отворачивается. Просто Мидорима не умеет врать. — Мы не друзья, вот что, — а это уже почти не ложь, но Мидорима не уверен, что может теперь точно отличить ее.
Назавтра Такао все еще нет. Его парта прямо впереди, и эта пустота раздражает, лезет в глаза. Мидорима никак не может сосредоточиться. Все проносится мимо его внимания, физика и древняя литература сливаются, смешиваются с историей и английским. Мидориме кажется уже, что минуту назад он разбирался, почему в отрывке «Повести о доме Тайра» использован Презент Перфект. То и дело он закрывает глаза и массирует веки, приподнимая очки пальцами, но даже тогда в пиксельно-цветной черноте он видит чертову пустую парту.
Это просто плохой день, вот и все. За годы жизни по гороскопу Мидорима научился распознавать его куда раньше, чем посмотрит утреннюю передачу. Невозможно ошибиться, предчувствие плохого дня накрывает раньше, чем твои ноги коснутся пола. Хуже сегодня только Скорпионам.
Мидорима пялится на краешек стула Такао и пытается не думать, почему вообще помнит его знак зодиака. Этот хлам не должен был задержаться в голове дольше трех секунд. Такао не должен был задержаться в его жизни дольше.
И все-таки это слишком просто, чтобы Мидорима повелся. Он думает так до самого вечера — и еще половину следующего дня. А потом просто нажимает кнопку.
— Такао. Если ты думаешь, что я куплюсь на такую нелепую уловку, — замечает он безо всяких вступлений, — лучше возвращайся в школу, вот что. Нелепо пропускать занятия из-за глупого спора.
— Шин-чан, — в трубку словно натолкали крошеных гвоздей. — Вообще-то я действительно заболел. Нет, — Такао кашляет, — у меня, конечно, был длинный и сложный план. Веришь, нет, это был прекрасный план. Даже немного обидно, что теперь придется выбросить его. Слушай, давай я его все-таки выполню, а ты мне еще раз позвонишь, а?
Мидорима слушает, как тот бормочет в трубку голосом столетнего старика, и чувствует себя обманутым куда больше, чем после всех хитрых планов. Он обманул сам себя.
— Не надо, — говорит Мидорима. — Лучше найди синюю пуговицу. Это счастливый предмет для Скорпионов на сегодня. Твой знак на последнем месте, между прочим. Ты же не хочешь дурных последствий?
— Мне кажется, что мое горло едят изнутри. Куда хуже?
— Это потому что у тебя нет синей пуговицы. Как только найдешь, тебе станет лучше, — Мидорима сжимает трубку, будто это спасет его от осознания собственной глупости. — И это все еще не значит, что ты можешь считать себя моим другом.
— Спасибо, что уточнил, Шин-чан, — Такао пытается смеяться, но получается у него, откровенно говоря, фигово. Мидорима испытывает от этих звуков мстительное удовольствие. — А то я бы ни за что не догадался.
— Ну теперь-то ты знаешь, — церемонно сообщает он и кладет трубку, не дожидаясь очередного приступа кашля.
То, что Такао возвращается в школу через три дня, Мидорима приписывает исключительно чудодейственному влиянию синей пуговицы. Иначе и быть не может.
Это знание немного помогает ему смириться с тем, что Такао заболел из-за него. Именно Мидорима Шинтаро с оранжевым зонтиком в руке и никто иной виноват в том, что Такао Казунари неделю валялся в постели, а его горло словно бы пожирали изнутри. Мидорима впервые по-настоящему, вплотную знакомится с чувством вины. Ему не нравится это знакомство.
Кажется, будто его тоже кто-то ест.
Поэтому когда Такао говорит что-то глупое, вроде «Давай купим после тренировки собу в той кафешке на углу?» — Мидорима не возражает, только складывает и убирает в сумку грязную футболку.
— Ты не заболел, Шин-чан? — спрашивает Такао. — Выглядишь хреново. Правда хреново, а ведь я неделю видел в зеркале труп, так что поверь моему опыту.
— Я в порядке, вот что.
Он действительно очень плохо умеет врать. Но Такао ничего не возражает. Так Мидорима узнает, что иногда он умеет быть тактичным. Или, что не исключено, так работает его чувство самосохранения.
А где же его собственное? Этот вопрос Мидорима задает себе, когда они выходят из школы. Такао закидывает руки за голову и говорит:
— Спорим, ты не смотрел «Звездные войны», Шин-чан? Я съем свои кроссовки, если ты их видел.
Закатное солнце высвечивает край его щеки и блестит в уголке глаза, когда он смотрит искоса, из-под челки. Мидорима ловит этот взгляд и сглатывает колкую, враз остекленевшую слюну, она проваливается в пустой желудок, царапает его изнутри.
— Не видел, — выдавливает Мидорима с трудом.
— Так и знал. — Такао улыбается, а он снова думает: куда же оно подевалось, это чертово самосохранение? Он уже знает, что Такао скажет дальше. — Придется заняться твоим образованием. Быть подростками в наше время и не смотреть «Звездные войны» — просто стыдно.
— А я, например, считаю, что каждый разумный человек должен прочесть «Тысячекрылого журавля», «Объяли меня воды до души моей» и «Золотой храм», — замечает Мидорима.
— А я читал, — отвечает Такао и глядит коротко из-под челки. Его острый, немного насмешливый взгляд впивается в горло, и Мидорима отчего-то знает — он не врет. Хотя вряд ли Такао из тех, кто не умеет. — Так что тебе придется посмотреть «Звездные войны», Шин-чан.
Мидорима думает, что все это — маленький звездный час Такао, его крошечная сладенькая месть за все те усилия, которые ему приходится прикладывать. Сказать по правде, Мидорима даже понимает его, странно было бы не понять. Пусть Мидорима и растерял всякое самосохранение, его самокритичность все еще при нем. Он нельзя-быть-таким-занудным-сукиным-сыном-Мидорима, как сказал бы кто-нибудь вроде Аомине или Мияджи. А Такао говорит со смешком:
— В эту субботу у меня, — и звучит очень похоже. — Приходи в час.
Мидорима не соглашается и не отказывается, просто смотрит на Такао. А через два часа обнаруживает, что Такао каким-то образом унес с собой его учебники по истории, химии и японскому. Телефон вибрирует в кармане. Мидорима может, не глядя, сказать, что там.
«В субботу в час».
«Это было лишнее», — набирает он.
«Твои учебники у меня в заложниках, — приходит в ответ. — Если ты не придешь, я буду пририсовывать усы к одному портрету в час».
«Ты ненормальный».
«Ты тоже».
Прикрыв глаза, Мидорима думает, что Такао прав. И это почему-то успокаивает.
«Я хочу убедиться, что с ними хорошо обращаются», — пишет он.
В ответ приходит фотография: его учебники сложены стопкой корешок к корешку, строго по алфавиту. Рядом, в раскрытой прозрачной упаковке — набор разноцветных ручек. Каким-то невероятным образом Такао добился того, что они даже выглядят угрожающе.
Сейчас Мидориме хочется, чтобы прогноз Оха-Аса давал немного более подробные предсказания. Например: «Сегодня вас ожидает встреча с психом, который искорежит всю вашу жизнь. Пожалуйста, сверните на перекрестке налево, чтобы избежать этого».
Или хотя бы: «Расслабьтесь и получайте удовольствие».
В последующие недели он еще не раз жалеет об этом. С появлением Такао его жизнь больше нельзя назвать спокойной, размеренной и распланированной хотя бы потому, что не остается времени на составление планов. Такао воплощает свои куда быстрее и надежнее.
«Я уверен, что тебе понравится ходить в школу вместе».
«Знаешь, Шин-чан, я точно знаю, что ты захочешь поехать погулять в Осаке».
— Я не езжу в поездах, — возражает Мидорима. — Терпеть не могу, когда ко мне прижимаются незнакомые люди.
На следующий день Такао притаскивает откуда-то велорикшу. Пожалуй, Мидорима даже не хочет знать, где и как он ее добыл. С Такао ни в чем нельзя быть уверенным, а чем меньше Мидорима знает, тем меньше сможет рассказать на допросе.
— Значит, я буду ездить, как король? — высокомерно спрашивает Мидорима, забросив сумку внутрь. — Всегда хотел личного слугу, вот что.
— Надо же, — говорит Такао, и Мидорима силится угадать, что за выражение скользит по его лицу, на секунду согревая глаза и смягчая линию рта, — у тебя все-таки есть чувство юмора, Шин-чан. Я уже начал подозревать, что инопланетная раса посылает замаскированных андроидов, чтобы собрать сведения о человечестве и подготовить вторжение, и мне удалось обнаружить одного из них.
— Я не раз говорил, что вовсе я не похож на С3РО! Если ты приставал ко мне, чтобы спасти человеческую расу, то теперь, надеюсь, я могу быть свободен?
— Я все еще уверен, что тест Тьюринга ты завалишь, Шин-чан. И вообще, я всегда мечтал о собственном роботе. — Такао смеется, вздернув подбородок и немного приоткрыв белую шею, и Мидорима почему-то ничего не может возразить, только смотрит и молчит. — А что касается этой таратайки, я думаю, мы решим вопрос по-мужски.
— Подеремся до первой крови? — скептически интересуется Мидорима.
— Среди каких варваров ты рос, Шин-чан? Раскинем в камень-ножницы-бумагу.
Мидорима выставляет вперед руку. У него есть талисман дня, его знак достаточно высоко в списке, в отличие от Скорпиона. Он предупрежден, ко всему готов и просто не может проиграть. Хотя все-таки неплохо было бы побольше конкретики и системного подхода в предсказаниях. «Тенденция прошлого месяца сохранится, и ваша жизнь сегодня станет еще большим ебаным пиздецом».
— Тогда тебе следовало бы знать, что я не проигрываю в азартные игры. Даже в такие глупые.
—Я даже не думал, что ты когда-либо пробовал играть в азартные игры. Но запомню, — сообщает Такао и выбрасывает свою бумагу. Большая часть игроков мужского пола первым выкидывают камень. Семьдесят процентов опытных игроков начинают с бумаги. Мидорима знает, что выиграл, даже раньше, чем смотрит на руки. А еще он знает, что Такао отлично известно, что Мидориме всегда везет. Просто ему нравится весь этот фарс.
Мидорима с трудом понимает, как можно испытывать удовольствие, оставаясь в дураках. Как можно радоваться, когда статистика не на твоей стороне. А статистика бессердечна. Еще до конца месяца Такао проигрывает восемнадцать раз и не выигрывает ни одного. Он всегда начинает с бумаги. Глядя в его затылок, в напряженную шею, покрытую мелкими каплями пота, Мидорима подсчитывает все это, раскладывает цифры, но уравнение упорно не сходится.
Он все еще не понимает, зачем Такао все это.
Но игра продолжается.
«Шин-чан, ты же никогда не был на Комикете?»
«Твой счастливый красный рис подгорел, Шин-чан, как и лапша на прошлой неделе? Я приготовил лишнюю порцию сегодня утром»
Мидорима отказывается. Увиливает. Планы Такао становятся все изощреннее и изощреннее. В попытках всучить бенто он наверняка нарушает половину школьных правил и как минимум парочку законов. Сдается Мидорима, когда ловит Такао на покупке оборудования для перехвата телевизионного сигнала, чтобы подменить выпуск Оха-Аса.
Статистика все еще не на стороне Такао, и это позволяет Мидориме чувствовать себя хоть немного отомщенным.
«Захвати пижаму, Шин-чан, родители уехали в отпуск в Саппоро. Устроим ночь хорроров».
Постепенно Мидорима даже почти привыкает ко всему этому безумию. Настолько, что почти не удивляется, когда Такао подается вперед над столиком и тихо-тихо, будто в пустом доме есть от кого прятаться, произносит прямо ему в лицо:
— Не пройдет и недели, как ты поцелуешь меня, Шин-чан, — его дыхание касается щеки, от волос пахнет шампунем и снегом, они еще влажные с улицы, челка чуть липнет ко лбу. Такао очень много, слишком много, так что слова даже не сразу доходят до сознания Мидоримы. Он сидит и смотрит на подбородок Такао, на его узкий рот, на кончик носа — куда угодно, лишь бы не в глаза. Это стратегическая ошибка. Такао быстро облизывает сухие губы. Воротник прикипает к шее, и жар ползет все выше, охватывает затылок, щеки, уши.
Мидорима все ждет, что Такао заржет и объявит это шуткой. Но он даже не улыбается, только дышит приоткрытым ртом. Мидорима видит кончик его языка.
— Я не... — В голове тихо как в безъязыком колоколе — ни одной мысли. Мидорима силится наскрести хоть немного слов для ответа.
Я не гей.
Ты мне не нравишься.
Я не стану делать этого, просто не стану, Такао, почему бы тебе для разнообразия не смириться с этим?
Он может сказать все это и еще немного больше, а потом добавить сверху, но говорит:
— Ты ведь придумаешь план?
— Однозначно. — В его голосе нет ни капли насмешки, он спокоен и серьезен. Выдыхая, Такао прикрывает глаза. На ресницах — капли воды от растаявшего инея. На улице — кромешный ад, кажется, пока они сидели, прикипев к полу, по телевизору передали штормовое предупреждение. — Придется придумать что-то грандиозное.
— Кажется, — говорит Мидорима, хотя слово «черт» куда лучше отражает его ощущения, — у меня нет выбора, вот что.
— Почему же, — выдыхает Такао, и от звуков этого голоса Мидорима вдруг вспоминает его болезненные всхрипы в трубке. — Ты можешь выбрать любой из дней в течение недели.
Он сидит очень близко, и даже до того, как пальцы касаются его шеи, Мидорима знает, что он напряжен так, что почти трясется. Волосы на затылке тоже мокрые, должно быть, по дороге Такао здорово натекло за шиворот, но кожа — пекло, огненный ад, в который Мидориму бросает всем телом. Он ведет снизу вверх, от растянутого ворота свитера до коротких колючих волосков.
— Я не откладываю ничего на потом.
— Я думал, ты сторонник сист... — Такао запинается на невысказанной остроте, давит языком на нижнюю губу, будто пытается сосредоточиться на своем рту, на своих словах. Кажется, эту битву он проигрывает. А Мидорима проиграл уже все. Впервые в жизни, зато по крупному.
Наклонившись совсем немного, — они так близко, что многого и не требуется — он трогает губами там, где только что был язык. Горло перехватывает, сдавливает до боли. Кажется, будто трахею перемололо в пыль. Мидориме хочется укусить, отомстить за эту боль.
Такао дышит ему в рот. Он дрожит, как загнанное животное, Мидорима ловит эту дрожь пальцами. Его и самого потряхивает. Губы ватные и непослушные, Мидорима скользит ими по рту Такао, цепляет кончик шелкового языка — короткое мокрое касание.
От этого ощущения Мидорима отдергивается, будто нащупал ядовитую змею, но тут же захлебывается, давится воздухом. Между ключиц так больно и горячо, что Мидорима трогает проверить, не течет ли кровь.
Его рука все еще лежит на затылке Такао, и тот запрокидывает голову, подается к ладони, прижимаясь к ней, почти ластится.
И тогда Мидорима целует его снова, облизывает уголок приоткрытого рта, нижнюю губу. Секунда — и Такао отвечает, высовывает язык, чтобы попробовать поцелуй на вкус. Мидориму лихорадит. Он болен, его засыпало снегом там, на улице, он видит какой-то смазанный бред.
Все это жарко, немного неловко и потому — мокро. Мидорима ожидал, что чужая слюна во рту будет отвратительной, да что там, он вообще никогда не думал об этом всерьез. А сейчас его кроет отчаянно и сладко — и от вкуса чужих губ, и от щекотного, почти неприятного скольжения языка по небу, и от влажного, стынущего отпечатка губ в углу рта.
Очки неприятно давят на переносицу, и когда все заканчивается, когда они наконец отваливаются друг от друга, тяжело дыша, Мидорима обнаруживает, что оправа совершенно сползла на сторону. Половина картинки расплывается, он видит только обтянутое джинсами колено Такао и его подрагивающий локоть.
Рот горит, как от хабанеро, будто Мидорима взял и сжевал целый стручок. Раздраженные губы ноют, когда Мидорима давит на них ладонью.
— Шин-чан, — хрипло шепчет Такао. — Шин-чан...
— Мне надо умыться, — говорит Мидорима и поднимается на негнущихся ногах. Ему надо отдышаться. Выдохнуть Такао из своей груди. Это уже слишком — чувствовать, как он занозой засел глубоко внутри. — Я помню, где ванная, — добавляет он, хотя Такао и не делает никаких попыток подняться и проводить.
Мидорима действительно помнит, но ковыляет туда целую вечность. Или, может, ему просто так кажется. Потом так же бесконечно долго он стоит, вдавившись животом в раковину, и плещет себе в лицо. Холодная вода стекает по носу, по губам и подбородку, а Мидорима не понимает, как она не испаряет тут же — так горит лицо.
Еще одна вечность требуется, чтобы нервные импульсы начали снова проходить по выгоревшим нейронам, чтобы в голове зашевелились хоть какие-то мысли.
Чертов прогноз Оха-Аса — вот первая из них. Чертов Оха-Аса, почему он не может предупреждать о таком? «Сегодня вы поцелуете своего назойливого приятеля, и вам понравится до трясучки в коленках. Добро пожаловать в гомосексуальность».
— Шин-чан, — говорит Такао за дверью, и голос у него почти нормальный. Мидорима отчаянно завидует. — Если тебе нужно полотенце, скажи. Или салфетки. Я могу сказать что-нибудь пошлое, если хочешь, уверен, тебе понравится, как я это делаю.
— Что? — Мидориме приходится еще раз плеснуть себе в лицо, чтобы понять, о чем он говорит. — Такао, ты идиот, вот что! Не стал бы я таким заниматься! По крайней мере, не в твоей ванной.
Но воображение уже не остановить. Мидорима представляет, как стоял бы, привалившись боком к холодной раковине и сжимая свой член, а Такао за дверью рассказывал бы этим низким голосом разные пошлые вещи. Почему-то Мидорима уверен, что у него и правда отлично получится.
— В этом нет ничего постыдного, — сообщает Такао снаружи. — Вообще-то это даже лестно.
— Сдохни, Такао! — Мидорима вылетает из ванной, потому что от всей этой абсурдной ситуации, от воспоминаний о горячем мокром поцелуе у него и правда начинает вставать.
Впрочем, за следующую неделю подобная реакция становится привычной. Мидорима возбуждается от запаха пота Такао, от того, как он тянется всем телом, чтобы размять затекшие мышцы, от короткого движения языка, собирающего капли воды с края стакана, от прикосновений, кратких случайных столкновений, от тепла рук на баскетбольном мяче, даже от чертовых насмешек и бессмысленной болтовни. Мидорима весь — оголенный натянутый нерв под улыбками Такао, под его дыханием, если он придвигается ближе.
Вот как сейчас — рассыпая тетради, карандаши, листы распечаток.
Пластиковый корпус какой-то ручки хрустит под коленом, когда Мидорима подается к Такао, стискивает пальцы на его бедре. Обломки впиваются в кожу даже сквозь штаны, но Мидориме плевать — губы от каждого поцелуя жжет сильнее. Его коротит до искр в глазах.
На самом деле, Мидорима знает все о серотонине, окситоцине и тестостероне, о фенилэтиламине, который превращает его грудную клетку в полигон для ядерных испытаний. Он прочитал обо всем этом еще лет в двенадцать, чтобы знать, к чему готовиться.
Стоит ли говорить, что это ни хрена ни к чему его не подготовило. Ни капельки.
Да, он отлично знает, что его подталкивают в спину дофамины и адреналин, но это все равно не может остановить его язык, когда через несколько дней — в горячке Мидорима сбивается со счета — он говорит, наклоняясь к Такао:
— Я знаю, что в ближайшие десять дней мы займемся сексом, вот что, — и это не вопрос. Скорее это похоже на их привычную игру. Только теперь Мидорима превратился в охотника. Колено Такао прижимается к его бедру под столом, пальцы почти задевают ладонь. В кафе шумно, никто не может услышать Мидориму, он шепчет куда-то в косточку за ухом Такао, но Мияджи все равно подозрительно косится на них. Кожа Такао красная, раскаленная даже там, в этой самой точке за ухом. Мидорима чувствует губами исходящий от нее жар.
— У тебя и план есть? — спрашивает Такао. Мияджи уже увлечен каким-то спором с Ооцубо, гвалт за столом стоит безумный, и Мидорима, морщась, узнает слова скорее по движениям губ.
— Естественно, — произносит Мидорима степенно. И добавляет, как обычно: — Я вообще сторонник системного подхода ко всему.
У него действительно есть прекрасный план: тридцать восемь пронумерованных пунктов на линованном листе, и Мидорима даже начал его выполнять. Презервативы жгут ему бедро сквозь стенку сумки и слои аптечного пакета. Когда ладонь Такао ложится ему на колено, поглаживая слабо, едва-едва, Мидорима понимает, что пунктов в плане все-таки недостаточно. Они не отражают всего, что он хочет сделать с Такао. Всего, что ему необходимо сделать.
И хотя некрофилия никогда не входила в сферу его интересов, он даже готов рассмотреть эту идею.
Такао улыбается, тянется губами к соломинке, шутит о чем-то с набитым ртом. Мидорима не слышит, в ушах мчатся поезда, проносятся через его голову насквозь. Пальцы Такао скользят выше, задевая внутреннюю сторону бедра.
Мидорима медленно выдыхает сквозь зубы. Он сидит так прямо, что спина начинает болеть минут через пять, и старается, отчаянно старается не закрывать глаза. Если пялиться на Мияджи или там на Кимуру, даже получается дышать. Ладонь Такао скользит от колена вверх, к самому паху, не задевая его, но этого хватает, чтобы поезда все катили и катили, а Мидорима мог только сжимать губы. Интересно, если взгляды на Кимуру помогают ему чуть остыть, если эти, другие, ничуть не возбуждают его, может, он все-таки не гей?
Как назвать человека, которого возбуждает только определенный человек?
Влюбленный идиот. Мидорима все-таки жмурится, когда пальцы Такао задевают стоящий член, едва заметно трут головку. Молния брюк болезненно давит на чувствительную кожу, и от этой странной смеси боли и удовольствия Мидорима едва не кончает на месте. Кажется, Такао как-то понимает это, потому что рука отодвигается, снова сжимает коленку, да там и остается.
— ...Мидорима!
— Что? — он почти невидяще моргает на Мияджи.
— Я уже третий раз говорю! — выплевывает тот через стол. — Послезавтра игра, придурок. И только попробуй заболеть!
— Я полностью здоров, вот что, — он никак не может сосредоточиться на том, что ему говорят. Рельсы в его голове все еще вибрируют за последним поездом, да он сам вибрирует от пяток до макушки. Шею ломит, когда Такао чуть сжимает пальцы, и Мидорима приподнимает подбородок.
— А выглядишь, как будто вот-вот отключишься, — вмешивается Ооцубо. — Шел бы ты домой. Выспался бы.
У Мидоримы нет сил протестовать. У него вообще нет никаких сил, все они нужны, чтобы дышать и сидеть вот так — ровно.
— Я провожу, — улыбается Такао и наклоняется к Мидориме, так что его дыхание щекочет щеку. — Шин-чан, Шин-чан, хочешь я тебе грелок налеплю, а?
— Нет, — отвечает он низким голосом, позволяя вытащить себя из-за стола и стараясь только прикрыть сумкой и складками пальто чертов стояк. — Не хочу.
На самом деле ему жарко. Все время, пока они бредут под влажноватым мягким снегопадом, Мидорима задыхается. Холод тыкается в лицо, как разыгравшийся щенок, его мокрый нос то и дело касается шеи и щек и тут же отдергивается. Снежинки тают на лбу, очки тонут во влажной дымке. Мидорима то и дело останавливается, протирает их краем шарфа. Такао встает поодаль и ждет. Он молчит, смотрит серьезно, спокойно и немного жадно.
Мидорима старается не думать о планах, не думать о том, что будет через десять, двадцать тридцать минут, хотя уже точно знает — что. И он благодарен Такао за это молчание.
Вечер накрывает улицы тишиной, бело-желтые фонари все в золотых искрах клубящихся снежинок, деревья облипли так, что даже немного светятся. Снег расчленен на рыжий под фонарями и синий — в тенях. Вдруг Такао тормозит, дергает Мидориму в эту синеву, к темной, неосвещенной стене, тянет на себя, едва не сдирая с шеи шарф. Его губы горячие и мокрые, Мидорима слизывает не успевшую растаять снежинку, переступает на месте, поскрипывая ботинками.
Такао целует его и лезет пальцами под ворот, гладит и греет замерзшие руки о его шею. Почему-то эта дурацкая холодная ласка кажется правильной и острой до отключки, до темноты перед глазами.
Это совсем не похоже на поцелуй, простое слово «целоваться», такое глупое, со вкусом белого шоколада и розовых сахарных блесток кажется вдруг Мидориме совершенно неуместным. Такао прижимается к нему через слои одежды, и они пытаются забрать друг друга себе.
Снег стережет их, выдает случайного прохожего скрипом, и они отступают, каждый отскакивает на шаг, но Мидорима чувствует на губах вкус Такао, внутри — частичку Такао. Глядя в его серые шальные глаза, почти желтые в свете фонаря, Мидорима знает, что и он — тоже.
— Тише, — говорит Мидорима, когда они разуваются в прихожей, заливая холодную плитку талой водой. Грязноватая снежная каша подтаивает вокруг ботинок.
— Родителей нет дома, — говорит Такао — почему-то шепотом. — Они в Саппоро, я же говорил.
— Я знаю, вот что.
Они чинно развешивают куртки, берут сумки и поднимаются в комнату Такао, будто собираются готовиться к очередному тесту по физике, а не... Мидорима запинается на пороге, едва не налетев грудью на Такао. Наклоняется, почти уткнувшись ему в шею, вдыхает запах снега и легкого свежего пота.
— Шин-чан, — Такао все еще шепчет, непривычно притихший.
— У меня правда был план, — говорит Мидорима. — Только я не помню.
Он и правда не может вспомнить ни одного чертова пункта, ни одного слова с аккуратно разлинованного листа, лишь цифру тридцать восемь, обведенную кружком.
— Значит, придется действовать без плана, — отвечает Такао и разворачивается. — Практически наугад.
И Мидорима наугад, почти вслепую находит его рот, кисло-сладкий от какого-то коктейля, который он пил в забегаловке, и солоноватый от загустевшей слюны. Под нажимом языка Такао стонет, слюна становится еще солонее — кажется, в прошлый поцелуй Такао умудрился рассадить губу. Мидорима лижет сильнее, теперь уже нарочно.
Все так же вслепую они отступают назад, проваливаются, падают, подсеченные под ноги кроватью. Такао ерзает в сбившемся покрывале, возится под Мидоримой, сдавливая в пальцах его ключицы, будто он — птица и может улететь. Горячие бедра трутся о его бок.
— Слушай, — говорит Мидорима, — слушай, Такао, это же страшно неловко, когда ты раздеваешься, а кто-то смотрит на тебя. И смотреть тоже неловко, вот что. Можно, я тебя раздену — сам? А потом...
Такао хрипло смеется, но тут же давится, Мидорима видит, как дергается его кадык, когда он сглатывает этот смех.
— Можно. Все можно, Шин-чан.
Комната тоже падает, превращается в какую-то лихорадочную круговерть, мечутся подушки, и книжки, и диски, и разбросанная одежда. Мидорима шарит по горлу Такао в поисках верхних пуговиц. Вообще-то на нем такая же форма, точь-в-точь, как та, которую Мидорима надевает каждый день. Но он никогда еще не снимал одежду с кого-то другого, и все выходит неловко. Кажется, еще нелепее, чем раздеваться самому.
Зато он видит белую голую грудь Такао. Это тоже знакомо, Мидорима видел ее сто раз в раздевалках и душевых. Но теперь кожа совсем другая, тело другое. Все другое. Теперь это интимно и... правильно, что ли.
Спину прикусывают мурашки, когда Мидорима вытягивает рубашку Такао из-за пояса, чтобы зацепить пальцами кожу на животе. Цепляет — и прилипает, ведет снизу вверх, до подрагивающих ребер. Такао выгибается так, что они вырисовываются жесткой дугой, и фыркает. Ему, должно быть, щекотно. И тогда Мидорима трогает маленький розовый сосок.
Тут уже никакой щекотки.
Под ними проминается и скрипит кровать, а Такао почти дерет одежду с Мидоримы, оскальзывается пальцами с пуговиц. Он ловчее, он щурится и бормочет что-то еле слышно, будто зачитывает по памяти инструкции или пытается сосредоточиться на мантре. Он не тормозит на пальцах. Раскаленный, мягкий, как мокрый бархат, язык прижигает шею, и ключицы, и грудь.
Такао елозит пальцами по бедрам оглушенного Мидоримы, скатывая его штаны и трусы, и вот они оба ошкурены и беззащитны. Теперь вдруг накрывает смущение. Не потому, что кто-то из них хочет вдруг передумать, нет, именно потому, что такое даже не приходит им в голову.
— Я думал, я помру раньше, чем это случится, — говорит Такао быстро, вздрагивая, когда их колени неловко соприкасаются. — Я думал, однажды просто скончаюсь, так сильно я тебя хочу.
У него член почти прижимается к животу, головка вся мокрая и поблескивает в желтом электрическом свете. Мидорима и сам немного задыхается, у него во рту — настоящая Сахара, горло сокращается от того, каким голосом Такао произносит все это.
— Можно, — бормочет Мидорима, — ты хотя бы сейчас не будешь болтать?
— Нет. — Такао сжимает его бедро, и Мидориму швыряет вперед, как намагниченного. — Нет, потому что на самом деле ты этого не хочешь, Шин-чан.
Чувствуя, как по спине скользят ладони, как жжет всюду, где кожа соприкасается с кожей, где дыхание смешивается с дыханием, Мидорима готов признать, что он прав. Не вслух, конечно, просто для самого себя. Так что он не возражает больше, только шарит наугад по плечам Такао, гладит его шею. Придавливая пальцами пульс, чувствует, как горло Такао выталкивает слово за словом.
— Мне все время хотелось увидеть, как ты смотришь, когда тебя трогают, какое у тебя будет выражение, когда я сделаю так, — он трет сосок, и Мидориму прикусывает жаркой, болезненной дрожью удовольствия. Он хочет закрыть глаза, хотя бы отвести взгляд, но не может, так и пялится. Взгляд Такао держит его жестко, как прозрачная леска, голос Такао, пальцы Такао держат его. — Или так, — прибавляет он тише и накрывает ладонью член.
Голова кружится, возбуждения так много, что кажется — сейчас оно пойдет горлом, и Мидориму вывернет на простыни этим сладким тягучим варевом. Он тянет Такао к себе, зарывается пальцами в короткие волосы, пока трет всей ладонью его подрагивающий живот. Головка задевает запястье, пачкает кожу смазкой, и Такао щурится, мотает головой. Его челка мечется лихорадочно, как короткие воробьиные крылышки.
— Ладно, — хрипит он, когда Мидорима трогает его член, придавливает, чувствуя, как он немного сокращается в руке, твердеет еще больше. — Ладно, Шин-чан, я был не готов. Хрена с два я смогу говорить, когда ты так делаешь.
Его бедра плывут по движениям Мидоримы, каждое касание, как волна, подбрасывает их. Когда Мидорима трет ладонью головку, размазывает влагу, собственный член задевает кожу Такао. На бедре возле паха она тонкая и кипящая, скользкая от выступившего пота.
— Я уже неделю хочу посмотреть, — говорит Мидорима и не узнает свой голос, свои слова, самого себя и реальность тоже не узнает, — как ты кончаешь. Я думаю, ты громкий, Такао.
Он сжимает пальцы и ведет вверх-вниз, оттягивая шкурку с головки. Такао сгибает, его горячий лоб тыкается в плечо, и стон приходится прямо в сосок. Такао дышит неглубоко и часто, Мидорима видит его напряженную шею с выступающим позвонком и как дергаются его лопатки.
— Туше, — бормочет Такао и подбрасывает задницу, вминаясь ладонью Мидориме в бедро. — Ты победил, Шин-чан. Сдаюсь, слагаю оружие, весь в твоей милости. Только еще, пожалуйста, еще.
И тогда Мидорима прижимается еще плотнее, ерзает, сминая покрывало. Член скользит по члену, шелковая кожа уздечки щекочет Мидориме головку. Он ведет ладонью по обеим сразу, сжимает, дурея окончательно. Голова кружится, и кружится, и кружится, а язык, ватный и бесчувственный, продолжает ворочаться, выталкивая между губ незнакомые слова. По крайней мере, в голове у Мидоримы их нет, там — только пустота и грохот скоростных поездов. Слова рождаются где-то еще, может, прямо в горле, минуя мозг.
— Я все думал, закричишь ли ты. Теперь уверен, что да, вот что, — Мидорима и сам уже готов кричать, потому что Такао высовывает язык и лижет его грудь, цепляет зубами сосок, а потом снова сдавленно стонет. — Я еще почти ничего не сделал, а ты уже ничего не соображаешь.
На самом деле, он и сам — уже почти ничего. У него даже рука, которой он снова ведет вверх-вниз, дрожит, а на макушку и плечи давит жаром, будто их накрыло толстым мокрым одеялом.
— Шин-чан, — бормочет Такао. — Боже, почему ты такой!..
Он не заканчивает, у него не хватает воздуха и голоса, но Мидорима чувствует движения его губ по коже, разбирает отдельные слова. Невыносимый. Сумасшедший. Охуенный.
— Подними голову, Такао, — говорит Мидорима. Не говорит — приказывает. — Я хочу видеть.
Тот отваливается, послушно и тяжело, откидывается, падает назад, опираясь на локти. Живот его ходит ходуном, глаза бессмысленно шарят по лицу Мидоримы — почти черные, радужки и не видно толком за расширенными зрачками. И в этот момент, все так же неотрывно глядя, Такао вскрикивает, коротко и высоко, и сперма брызгает на пальцы Мидориме, ложится белесыми ниточками на живот и бедра. Вообще-то они еще только начали, не так уж много движений успел сделать Мидорима. Его собственное возбуждение только нарастает, сгущается, запекая губы и сковывая движения.
А у Такао — плывущее мягкое лицо, скулы, шею и уши заливает краснотой, и приоткрытый рот влажно блестит. Мидорима смотрит в него, на неподвижный язык, и сжимает основание своего члена испачканной рукой.
— Черт, — бормочет Такао и закрывает лицо локтем, — черт, прости, Шин-чан.
— Преждевременная эякуляция нормальна в нашем возрасте, вот что, — отвечает Мидорима.
Такао тихо и нечленораздельно рычит в ответ.
— Я просто слишком завелся. Ты слишком...
— О, только не рассказывай, что я слишком хорош. Я и с собой не очень-то часто это делал, вот что, — Мидорима прижимается к нему, чуть размякшему, раскидавшему ноги, трется о пах, жестковатые волоски царапают бедра.
— Готов поспорить — по расписанию, — из-под руки язвит Такао и обхватывает его ногами, приподнимает напряженный живот. Головка проскальзывает по его сперме.
— По вторникам и пятницам. Я предпочитаю системный подход во всем.
— Знаешь, дрочить по расписанию, это вообще-то ненормально.
Такао снова утыкается ему в плечо, лижет и прикусывает, и Мидорима теряет нить разговора, он двигает бедрами, задыхаясь от жара между их телами. Как же чертовски хорошо быть подростком! Одна эта мысль гудит и гудит в его голове заезженной пластинкой, пока окситоцины и серотонины долбят его мягкий раскаленный мозг, а у Такао снова встает.
Этого простого ощущения, а еще укуса в плечо оказывается достаточно, чтобы Мидорима кончил в грохоте и красном мареве под веками.
— Шин-чан, — слова едва достигают его слуха, хотя он и чувствует, как Такао отводит волосы с его лба. — Видел бы ты себя сейчас, видел бы ты.
— На себя посмотри, вот что — тяжело ворочая языком, отвечает Мидорима.
Плечом и подрагивающим боком он стекает вдоль тела Такао, втягивает носом запахи его пота, спермы и возбуждения, а потом прихватывает головку губами. Мидорима не думает, каково это будет на вкус, не думает, о том, что собирается отсосать Такао, да он вообще ни о чем не думает. В голове блаженно и сладко плывет туман, и даже когда Такао отчаянно, до боли стискивает его волосы в кулаке и почти скулит, Мидорима только сильнее сжимает губы. Раздраженный поцелуями рот ноет, скольжение гладкой, солоноватой плоти ощущается еще острее. Мидорима жмурится, цепляясь пальцами за бока Такао. Того потряхивает каждый раз, когда Мидорима давит языком сразу под головкой, лижет отверстие, смазка смешивается в нем с последними каплями спермы — Мидорима чувствует во рту этот густой тягучий привкус.
— Ты меня, блядь, убить хочешь, — хрипит Такао таким голосом, будто последнюю тысячу лет провел мумией с горлом, забитым песком. — Я точно знаю, Шин-чан... ты решил... ох, блядь!
О да, Мидорима хотел убить Такао Казунари когда-то до всех этих планов, до Осаки и Комикета, до его собственного плана в тридцать восемь пунктов, а теперь ведет языком по уздечке, чувствуя, как подрагивает член. Горло сжимается, когда головка трется о небо и дальше, Мидориму чуть не выворачивает, в уголках губ липко от слюны, смазки и смешавшейся спермы.
Но все это мелочи. Потому что Такао под ладонями течет, как мягкое масло. Его распластало по кровати, размазало. Глянув вверх, коротко, искоса, Мидорима видит его бешеные, совершенно чумные глаза поверх ладони — Такао зажимает рот и смотрит неотрывно. Кажется, взгляд Мидоримы он замечает, потому что тихий скулеж прорывается даже сквозь пальцы. Судя по движениям ладони, Такао кусает их изнутри.
Если бы Мидорима мог, он сказал бы, как любит его в этот момент, как разрывается грудная клетка — чертов гребаный фенилэтиламин! — это же так остро, что почти больно. Он бы говорил и говорил, он бы рассказал все. Как же хорошо, что говорить он не может, что у него занят рот.
И все же Такао будто бы что-то понимает по тому, как Мидорима цепляется за его пальцы, по тому, как упирается лбом ему в живот, по еще одному короткому взгляду. Предупредить он не успевает, только судорожно тянет за волосы. Сперма наполняет рот, щекочет небо и язык, течет из уголка рта. Мидорима отстраняется немного, и в этот момент из члена выплескивается еще немного, пятнает щеку и волосы. С челки капает на лоб, на веки, стекает по ресницам.
Наверное, это ненормально, но Мидориму от всего этого скручивает острым приступом возбуждения. У него бы встал, вот-вот встанет, и он торопливо наполняет голову чем-нибудь спокойным и безопасным. Он пытается вспомнить, что ел на обед и что задали по истории и географии. Сколько километров до Саппоро. Через сколько дней вернутся родители Такао.
Мидорима вытирает рот о свое предплечье. Горло немного саднит. Вообще-то, вот этого как раз в его списке не было. Нет, конечно, он был бы не против, если бы Такао ему отсосал — пункт за номером двадцать два, — но сам ни о чем таком не думал. Мидорима полагал, что сексуальные открытия подобного толка не для него.
— Прости, — бормочет Такао и трогает его лицо. Щека все еще мокрая и липкая.
— Заткнись, Такао. Просто заткнись, — Мидорима тщетно возит по лицу углом покрывала. На его коже слишком много физиологических жидкостей. И, пожалуй, больше всего Мидориму беспокоит то, что он нисколько из-за этого не переживает.
— Ты не злишься, — это не вопрос.
— Нет, я в ярости, вот что, — серьезно отвечает Мидорима. — Сейчас отдышусь и откушу тебе член.
— Мне показалось, что тебе понравился мой член, — Такао переворачивается, тянет его на себя.
Мидорима секунду молчит. Он и правда переводит дыхание, собирая жалкие остатки мыслей со стенок черепа. На самом деле, ему не хочется не только что-то откусывать, но даже шевелиться.
— Да, — говорит он наконец. — И у меня большие планы. Я сильно недооценил все факторы, когда решил, что хватит тридцати восьми пунктов. — Такао щурится на него. Кажется, в его-то черепе вообще никаких мыслей не осталось. И никаких планов. — Кстати, я считаю, что это неправильно, что у нас не было ни одного свидания. Поэтому завтра оно будет.
— Но я...
— Я уже все прикинул. И надо заняться составлением долгосрочного плана. Пока на ближайший год.
Такао смотрит на него, приоткрыв рот, и молчит. Мидориме так спокойно и хорошо, как не было никогда в жизни.
Во всем он предпочитает системный подход.