Work Text:
— Еще и конюшни? — Шон, кажется, уже успел обежать все поместье. В принципе, немудрено, что он проявил активность раньше всех. Мойра держится профессионально-вежливо; Алекс и Хэнк стесняются — привет из разных вариаций одной проблемы под названием «трудная молодость»; Рейвен не до ностальгических прогулок — она всем помогает. Это даже мило — то, как она взялась за роль хозяйки дома и неформального лидера среди младших. Чарльзу вообще не надо думать о быте, можно сосредоточиться на планах операций, на тренировках, на помощи Хэнку в его исследованиях. Мойре, правда, это дико не нравится, ей кажется, что ее, агента, с которого все началось, великого организатора и взрослую женщину, пытаются подвинуть. Но, как бы Чарльз ее ни жалел, одергивать сестру он не будет. Та всю жизнь страдала от неспособности сделать что-то по-настоящему полезное, а теперь она управляет всеми бытовыми вопросами в этом подобии общежития и вполне собой довольна…
— Конюшни, псарня, бункер под землей, оборудованный всем необходимым, огромная библиотека, личная лаборатория, гараж на десять машин... — отвечает Чарльз, улыбаясь. — Ты не видел Рейвен?
— Сказала, что пойдет в прачечную…
— Точно, — многозначительно тянет Чарльз. — Вот что я забыл. Еще прачечная.
Шон, которого позвал Алекс, кивает вопросительно и, не дождавшись ответа, уходит. Впрочем, то, что кивнул, уже хорошо. Значит, готов признать существование дисциплины, авторитетов... Боже, он рассуждает как Эрик. Даже смешно, на него прежде никто не оказывал такое влияние, разве что отец в раннем детстве.
— Все продолжаешь дразнить несчастных детишек? Чарльз, успокойся, они уже завидуют. — Легок на помине. Широкая улыбка и тонны язвительности прилагаются.
— Просто не хочу, чтобы они были шокированы. Или заблудились. Рейвен тут несколько раз умудрялась потеряться в первые дни. Тогда еще мы держали доберманов и бладхаундов, а она боялась собак. И забрела к ним. Крику было... Пришлось убедить мать продать свору. — И Чарльз выразительно помахал пальцами, намекая на вполне конкретный способ убеждения.
— Ей повезло, что она наткнулась на тебя, — пробормотал Эрик со вздохом. Он о раннем детстве Рейвен слышал лишь в общих чертах, но этого хватало, чтобы понять. У самого за плечами точно такой же опыт скитаний черт-те где, когда не на кого положиться. Только хуже, гораздо хуже. У него вообще нет воспоминаний о нормальной жизни. А теперь ее перспектива появляется снова, только уже поздно.
— Нам всем повезло.
Чарльз уже успел пообещать и Эрику, что не будет читать его мысли без разрешения, поэтому он не слышит наскакивающих друг на друга горьких «не мне», и «вам не повезло, вы не представляете, с чем вы связались», и «почему ты не появился в моей жизни пятнадцать-шестнадцать лет назад, когда еще можно было что-то исправить? Или хотя бы десять». Зато слышит вопросы о лошадях (проданы), библиотеке (эта коллекция была гордостью отца), клумбах (хотел от них избавиться, но это память о матери). И ловит себя на мысли, что хоть он и бесконечно доверяет Эрику, а говорить об этом всем эмоционально не может. Это как жаловаться на ангину перед смертельно больным.
Но ничего. Чарльз поможет ему, и потом они преодолеют этот барьер. Все барьеры. Рейвен взрослеет морально, становится другой, и, хоть Чарльз безмерно любит ее и гордится ей, на роль его главного утешения она больше не подходит. Новый объект уже выбран, идея полного равенства со своим утешением, кажется, стала привычной. Теперь осталось вспомнить, в каком ряду стоят книги по психологии, раз телепатией пользоваться нельзя. И все будет хорошо. Утешение у маленького мальчика, ненавидящего свой огромный дом, будет всегда. Он же себе обещал.