Work Text:
Пятьдесят. Ваня честно не ожидал, что вообще доживет до такого возраста. Экологи на пару с астрологами каждый год обещают гибель планеты, а он, Ваня Янковский, все-таки смог догрести до юбилея. Осознать это сложно, особенно когда среди череды съемочных дней и смен в театре впервые останавливаешься, чтобы оглядеться кругом.
— Мам, чё, салат нести или потом? — Олег надеется докричаться с кухни в большую столовую, где собрались сразу две семьи. — А то там уже на столе места не хватает!
Ваня улыбается украдкой: с сыном давно не виделись, но тот смог все-таки вырваться после матча и приехать. Его товарищи с футбола, судя по рассказам, не очень радужно восприняли, что вечеринка остаётся без главной звезды команды, но от того вдвойне приятно, что Олег, всё же, выбирает быть здесь.
— Неси-неси, — Диана суетливо впархивает на кухню, жестами показывая, что и для салата место найдётся, а потом отрывисто поправляет прическу, ища собственное отражение в стеклах кухонных шкафов.
— Вот думала же, что подкрасится надо, а не стала, — она критически осматривает свой пробор. — Буду теперь как Бабка Ёжка.
Ваня подходит ближе и привычно обнимает её за талию одной рукой.
— Ты у меня самая красивая, — и тут же ловит чужую довольную улыбку. — Как Мэрилин Монро.
— Ой, фу, какая банальщина, — она кокетливо отмахивается и выпутывается из объятий, утягивая мужа за собой в столовую. — Пойдем уже.
Такая нарядная и счастливая, что Ване все больше и больше кажется, что это всецело её праздник. Как бы там ни было, центр внимания, королева бала сегодня точно Ди.
— О, а вот и виновник торжества, — улыбается с другого конца стола Жизневский, который, кажется, не выдержал долгой праздничной суеты и уже начал что-то жевать. А ещё кажется, что он единственный при появлении супругов смотрит на Янковского, а не на Янковскую. «Собственно, — не без иронии думает Ваня, — на Диану ему и не положено смотреть, получит по лбу».
Ксюша, сидя по правую руку от Тихона, о чем-то увлеченно спорит с дочерью Лилей и получает в ответ разозленный полушепот «Мам, Боже, мне уже восемнадцать, не нужна мне салфетка!». Лиза обсуждает с подошедшей Ди шикарное платье последней, Саша с сыном в четыре руки безуспешно пытаются нарезать курицу, а Филипп с заранее уставшим видом ковыряет вилкой салат, принесенный Олегом. Идиллия.
— Ну что, раз все наконец в сборе, давайте тост, — Оксана отодвигает стул и терпеливо ждет, пока утихнут разговоры. Не дождавшись, слегка бьет о бокал вилкой, как делают на свадьбах, и все пристыженно замолкают, опуская глаза.
— Давайте тост, — сдержанно повторяет та. — Я начну, если никто не против.
Поворачивается к сыну и улыбается своей фирменной.
— Ваня. Ты актер, ты играл и играешь много ролей, как в театре, так и в жизни, — говорит Оксана с присущим только ей изысканным официозом. — Ты сын, папа, муж, брат, дядя, — она скашивает глаза к семейству Жизневских, явно подбирая слова, — друг и крёстный отец. И я хочу выпить за то, чтобы каждая роль в твоей жизни была оскароносной!
После такого тоста нужно аплодировать, но семьи невпопад выкрикивают поздравления и чокаются, шутливо ругая друг друга за то, что проливают алкоголь на салаты. Ваня впервые за много дней чувствует, что он дома.
— «Крестный отец» все-таки слишком криминально звучит, — внезапно подает голос Лиля, вызывая волну усмешек, — А я, получается, «крестная» называюсь? Ну, по отношению к Вам?
— Крестница, — мягко поправляет Ваня.
С Лилей у них, по мнению Янковского, забавные отношения. Они очень редко общаются наедине, но когда это происходит, то обязательно влипают в какую-нибудь историю.
Самый яркий из этих случаев вдруг всплывает в памяти, и настолько живо, что не получается сдержать тихого смеха.
***
Когда в тот день Тихон звонит ему в середине рабочего дня Ваня, если честно, даже удивляется. На съемках в Питере у него единственный выходной за долгие дни, и сонный мозг в начале одиннадцатого утра соображает плохо.
— Вань, привет, ты же сейчас в Питере? — с места в карьер начинает тот. По непривычно суетливому голосу и одышке понятно, что дело срочное, — Дело срочное, — подтверждает он.
— Да, что такое? — Ваня массирует виски, силясь сосредоточится.
— У меня тут горит, ЧП по всем фронтам, — судя по звукам из трубки, Тихон бегает туда-сюда по квартире, — в общем, родственник один лежит на кладбище в Разметелево, и сейчас оттуда позвонили, говорят, что его место по ошибке кому-то другому отдали. Там люди приехали, скандалят, надо разбираться.
Янковский кивает, запоздало понимая, что Тихон его не видит, после чего угукает в трубку.
— Короче, ты не мог бы на пару часиков с Лилей посидеть? Просто Ксю в больнице, а я не знаю, насколько вся эта бадяга затянется, — он обреченно выдыхает. — Пожалуйста?
Жизневский писал недавно о жене, та и правда пару дней назад поскользнулась во дворе и сломала ногу. Беда не приходит в одиночку, как говорится. Даром, что конец декабря: веселье, видимо, начинается ещё за неделю до праздников.
Ваня, конечно же, соглашается.
Когда он, слегка помятый, звонит в дверь Тишиной квартиры, тот ураганом вылетает в парадную.
— Ванько, спасибо огромное, буду должен, — он спешно упаковывает какие-то документы в рюкзак, сует дочери связку ключей. — Еда вся в холодосе, если что, звони, — и, помахав рукой Лиле, бегом спускается по лестнице.
Ваня переводит взгляд на Жизневскую младшую в дверях. Она, кажется, совсем не выглядит озадаченной или хотя бы удивленной: буднично проводив отца взглядом, протягивает Янковскому руку.
— Здравствуйте, дядь Вань.
— Привет, бандитка.
«Большая уже такая, — думается ему, — И на одуванчик похожа».
Лиля в ответ улыбается до ушей и внезапно протягивает ему игрушку довольно большой ярко-розовой антропоморфной собаки.
— Это Плаксик.
Сдержать улыбку не получается. Он жмет псу деревянную лапу.
— И тебе привет.
Со всех редких праздников или выходных, которые две семьи проводили вместе, Ваня запоминает, что по уровню неугомонности Лиля явно пошла в папеньку, а поэтому среди родственников давно получила ярлык «ребёнок-катастрофа». Даже празднование её последнего шестого дня рождения умудряется обернуться погромом детского кафе.
Но сейчас, как ни странно, Жизневская довольно смирная. Она не выпускает из рук Плаксика, показывает Ване, как он может гавкать. Янковский внимает, нахваливает, походя разогревая из холодильника что-то похожее на голубцы. В конце концов, проходит пара часов и одна «Тайна третьей планеты», когда девочка внезапно встает и без объяснений уходит в свою комнату.
Ваня ловит её стоящей у окна.
— Ты что тут делаешь, м? — присаживается рядом. — На снег смотришь?
За окном и правда метет не на шутку, настоящая питерская зима. Янковский и сам заглядывается на снежинки, это зрелище усыпляет.
— Да нет, — Лиля качает головой. — Просто скоро три часа дня, и должен прийти дядя с биноклем.
Ваня моментально просыпается.
— Кто-кто?
— Дядя с биноклем, — буднично повторяет он. — Он приходит по средам в это время. Уже недели три, наверное.
Янковский закашливается. Лиля показывает пальцем на расположенное через двор окно. Ну конечно. У дома Тиши двор-колодец, старый фонд, все дела, и между расположенными напротив окнами тут от силы метров тридцать.
— А он всегда только к тебе в комнату смотрит или...
— Ну, с такого расстояния не поймешь, — жмурится девочка, — может ко мне, может в спальню к маме и папе.
— В спальню к маме и папе, — тупо повторяет Ваня, силясь переварить информацию. — Ты им об этом говорила?
— Да нет, они не спраши...Вот! Пришел!
Лиля радостно подскакивает и принимается махать рукой в приветственном жесте. Янковский не очень верит своим глазам, потому что в окне напротив действительно обнаруживается мужчина, кажется, средних лет. Метель застилает часть обзора, но даже так видно, что в руках у него армейский бинокль, направленный четко в их сторону.
«Какой пиздец», думает Ваня.
— Так, — он подскакивает и трет глаза. — Вставай, собирайся.
— Куда?
— Пойдем с этим дядей сейчас поговорим.
Действовать нужно немедленно, застать этого извращенца на месте преступления, однако Лилю одну в квартире не бросишь: пострадает или Лиля, или квартира.
— К нему пойдем? — девочка выглядит восхищённой. — Ура!
Она тут же бежит к шкафу. Сам Ваня нарезает пару кругов по коридору, нервно одеваясь, помогает девочке влезть в уличные ботинки и, схватив её вместе с Плаксиком практически подмышку, вылетает из квартиры.
— Я сейчас с ним поговорю, а ты постой в сторонке, ладно? — пальцы дрожат и не слушаются, пока Ваня спешно запирает дверь на вверенные ему ключи.
Несформированная ОПГ успевает преодолеть пролет, когда сверху слышится недовольный голос.
— Молодой человек! Остановитесь немедленно!
Ваня резко тормозит, поднимая взгляд на грузного вида пожилую женщину в цветастом халате. Соседка, очевидно.
— Куда вы собрались с ребёнком? Кто вы?
Она спускается к ним и преграждает дорогу. Ваня только отмахивается и пытается проскочить мимо, сейчас явно не время для разборок со сварливыми тётками, но его останавливает мертвая хватка на поясе.
— А ну стойте! Лялечка, — приторно обращается она к девочке, устроившейся на Ваниных плечах, — ты его знаешь?
Та часто кивает и трясет своими кудряшками, разводя руками в криво надетых варежках.
— Конечно, это мой дядя. Ну, то есть, он друг моего папы...
— Это он тебе так сказал?
«Блять, серьезно?». Соседка выглядит все более и более обеспокоенной, перемещает руку на куртку Лили.
— Женщина, ей Богу, мы очень торопимся, пропустите нас, — Ваня уже повышает голос, толкается.
— Ещё чего! Я вас никуда с ребёнком не отпущу, я вас не знаю! — кудахчет она. — И вообще, где Ксюшенька? Я её уже два дня не видела. Ляль, где мамочка с папочкой?
Янковский выходит из себя окончательно.
— Да отстанете вы, или нет?! В больнице ваша Ксюша, а Тихон — на кладбище!
Он понимает, что сказал что-то максимально неподходящее к ситуации, когда соседка ахает и в ужасе прислоняет ладонь ко рту.
— Помогите! Убивают! — опомнившись, кричит во всё горло, а потом резко дергает Лилю на себя, стараясь стащить с чужих плеч.
— А ну, отпустите! — девочка внезапно замахивается и со всей силы ударяет особо мнительную гражданку по плечу зажатой в руке игрушкой.
«Полный пиздец» думает Ваня. Женщина вскрикивает и отстраняется, и он использует её заминку, пробегая по лестнице вниз. Лиля вцепляется в плечи и радостно визжит, пока возмущённые крики соседки остаются эхом где-то выше по этажам.
— Что ж ты делаешь, — пыхтит Ваня. — Людей бить ни в коем случае нельзя, тем более пожилых!
Допустим, сейчас Янковский Лиле действительно благодарен, но ей об этом знать совсем не нужно.
Он вылетает из подъезда и пересекает двор, чуть было не поскальзываясь и не повторяя судьбу Ксюши. Хотя, если сегодня все закончится плохо, он сможет и судьбу Тишиного родственника повторить, в теории.
«Дядя с биноклем», обнаруживается выходящим из подъезда. Он в черной дутой куртке, лицо максимально неприметное, шапку на глаза надвинул: типичный маньяк из криминальных сводок по НТВ. Ваня ссаживает с себя Лилю. Он до последнего настраивается на цивилизованный диалог, но, когда видит грустный и слегка потерянный вид мужчины, злость срывает мозги окончательно. «Что, расстроился, что мы ушли? — думает он, — Не насмотрелся?»
— Мужик! Пойди-ка сюда, разговор есть.
Янковский решает игнорировать тот факт, что вряд ли выглядит достаточно грозно наперевес с маленькой девочкой и розовой деревянной собакой.
— Чего тебе? — хмуро огрызается тот.
Ваня окончательно забывает о присутствии Лили и с силой толкает мужика в грудь, да так, что он отлетает в так и не закрывшуюся до конца подъездную дверь.
— Вы же сказали, что людей бить плохо, — растерянно тянет Жизневская откуда-то из-за спины. Мужик пыхтит и пытается встать, скользя.
— Вон! Вон тот, в красной шапке! — слышится знакомый вопль от Тишиного подъезда. Ваня оборачивается и замирает: соседка указывает на них паре рослых ребят и одной девушке с какой-то увесистой сумкой. — Он меня ударил и Лялечку украл! Держите его!
Несколько разозленных до предела человек тут же бросаются в их сторону настолько быстро, насколько можно бежать по неочищенному льду двора.
— Черт, — вздыхает Ваня, рывком поднимает неудачливого преступника с земли и вместе с Лилей затаскивает в подъезд, захлопывая за собой железную дверь.
В неё тут же начинают ломится, а Янковский оборачивается на сидящего на ступенях мужчину. Тот выглядит как-то совсем напугано, и кроме того, при ближайшем рассмотрении, оказывается куда моложе, чем изначально показалось.
— Ребят, что происходит? Что я сделал то? Вы, вы меня с кем-то спутали!
Ваня медленно опускает на землю Лилю и присаживается на корточки перед парнем. Сил ни на драку, ни на разборку уже не остается, поэтому он просто спрашивает:
— Ты за нашими окнами в бинокль смотрел?
— Смотрел, — он тут же мешкает. — Ну, то есть, не за вашими. Я не знаю, какая квартира там, но крайние окна справа.
— Зачем смотрел?
Ваня запоздало думает, что надо было повторить манеру речи Дона Корлеоне, но теперь уже поздно что-то менять.
— Да, вы знаете, — он смущённо опускает глаза, — давайте не при ребенке.
— Лиля, заткни уши.
Девочка кладет Плаксика на ступеньки и прижимает ладони к голове.
— Ну, неловко мне, но я узнал, в общем, что мне жена изменяет, — прокашливается парень. — Всё время по средам отпрашивалась в какой-то фитнес-клуб, а я недавно застал её, когда она в ваш подъезд заходила. Ну и решил поймать, проверить.
— Ну и чё, — Ваня приближает свое лицо к чужому, — проверил?
Тот кивает, как болванчик.
— Да-да, вот сейчас... Сейчас и поймал, в общем.
Янковский шумно выдыхает и садится рядом. Конечно, он может лгать. Но его слова никак не проверить, а без мотивов наезжать тоже бессмысленно. Лиля отводит варежки от ушей и подходит ближе, деловито устраиваясь у Вани на коленках. Тот обнимает её поперек живота. Ну и наворотил же. Походя вспоминается, что он, до кучи, ещё и сотовый в спешке сборов оставил в квартире.
— Молодой человек, полиция уже едет! — звучит писклявый женский голосок по ту сторону двери.
Парень рядом упирается лбом в колени и сипит:
— О, моя.
Ваня вскидывает брови.
— Та, с сумочкой? Это твоя жена?
— Ага.
Усмехается грустно. Бывает же.
— Слыш, мужик, ты прости меня, — он протягивает парню руку. — Сам понимаешь, подозрения возникли.
Тот хмыкает и отвечает на рукопожатие.
— Понимаю. А почему люди кричат, что ты ребенка украл?
— Потому что они идиоты, — вклинивается Лиля. Даже нет настроения ругать её за такие слова.
Парень смеется.
— Она твоя дочь?
— Крестница, — мягко поправляет Ваня.
Они сидят в обреченной тишине ещё с пару минут. Судя по окошку под потолком парадной, на улице уже успевает стемнеть. На время крики соседей утихают, пока кто-то не басит внезапно:
— Живой!
Лиля тут же вскидывает голову и переводит возбужденный взгляд на Ваню. «Приехал», понимают оба. С улицы за гомоном голосов слышится Тишино привычное бурчание и обрывки фраз. Янковский испытывает внезапное острое желание покаяться в содеянном, поэтому подхватывает девочку на руки и бесстрашно открывает подъезд.
Вихрем галдящих людей его чуть с ног не сносит. Тихон среди них возвышается пожарной каланчой.
— Папа! — визжит девочка.
— Лиля, — удивленно бормочет Тиша.
— Миша? — застывает девушка с сумкой, переводя взгляд за спину Ване.
— Катя.
Янковскому, ей Богу, хочется добавить «осёл», настолько глупо вся эта сцена выглядит, но его тут же сгребают в охапку и прижимают к себе вместе с Лилей.
— Ну вот и хорошо, — бормочет Тиша куда-то ему в волосы, и желание покаяться во всех грехах спадает, уступая место желанию постоять так ещё минут десять. Лиля зажата между ними двумя, а где-то вообще посередине — Плаксик, но её это, кажется, совсем не волнует. — Вот и хорошо.
Тихон принимается целовать ей щеки, а потом внезапно переключается на Ваню. Пока тот успевает сообразить, что происходит, ему достается целых два чмока: в висок и волосы.
— А, так в этом смысле «крестница», — раздается саркастичный смешок откуда-то сзади.
Ваня чувствует себя странно. Так, как будто он крадет чужое место, как будто не он должен тут стоять и участвовать в киношном стереотипе о счастливом воссоединении семьи. Может, поэтому, а может, почему-то ещё, он отстраняется и смущённо отходит, на удивленное Тихоново «Что вы тут натворили?», бросая «Долго объяснять».
***
Ну а сегодня, в настоящем, за столом все взрываются смехом, когда Ваня припоминает эту историю.
— Да уж, забудешь такое, — отдышавшись, выдыхает Тихон. — Я потом с соседями ещё полгода помириться не мог, мне кажется, они на меня до самого переезда косо смотрели.
— А я не помню такого вообще, — пожимает плечами Лиля. — Но знаете, дядь Вань, звучит как что-то абсолютно в нашем стиле.
«Вот так-то, — думает Янковский, чувствуя странную гордость где-то под ребрами, — Дядя я, а никакой не крестный отец».
— Ну, между первой и второй перерывчик небольшой, — Саша потирает ладони. — Лиз, говори ты, что ли.
Та в ответ смотрит на мужа заговорщицки и принимает из его рук флешку.
— А я, знаешь, лучше не скажу, а покажу.
Пока над столом гудит удивленное «у-у-у», Ваня давит улыбку и прячет лицо в ладонях. Сестра неугомонна по жизни, а теперь у неё ещё и два постоянных помощника во всех коварных планах.
Лиза включает проектор и направляет его в стену, пока Паль выключает в комнате свет. Сестра запускает ролик.
— Мне не нравится, когда говорят «старый».
На экране появляется Ваня, лет десяти от роду, в большой серой кофте. Он там что-то вещает с серьезным лицом, а за столом сплошные умиленные вздохи. Оксана с Дианой так вообще приходят в восторг, беспорядочно указывая на маленького Янковского.
— Все люди молодые, — продолжает он. — Стареет что... кожа, всё стареет, а душа-то остаётся молодой.
Дальше кадры сменяются на какие-то фотографии и видео. Лиза, конечно же, выбрала всё самое нелепое и смешное, но сейчас Ване даже не стыдно. Он улыбается до ушей вместе со всеми. Под какую-то попсовую мелодию мелькают их детские фото с Лизой, взрослые с Дианой, с последнего матча Олега и даже проскальзывает одна, на которую Ваня обращает больше внимания. На ней они стоят с Лизой, Тихоном и Сашей, а на руках у Вани только что родившийся сын сестры, Лёша. Фотка смытая, на телефон, а стоят они на фоне сельской больницы. Ваня улыбается воспоминаниям и косит взглядом на двенадцатилетнего уже Лёшку, который щурит глаза в светящийся экран.
Видео затухает, Саша включает обратно люстру, а гости начинают хлопать.
— Надо же, Лиз, ну ты, как всегда, гений! — веселится Оксана, притягивая дочь для поцелуя в щёку. Все выпивают. — Слушайте, ну после такого только подарки и торт нести надо!
Все согласно мычат, пока Лиза подходит обняться с Ваней и шепнуть ему на ухо «Надеюсь, ты доживешь до ста лет, чтобы я и перед твоими правнуками смогла тебя опозорить». Он только смеётся в ответ и искренне надеется, что так и будет.
— Пока мы не перешли к тортам и подаркам, я метнусь покурить? — спрашивает в эфир Тихон, получая протяжное «о-окей» сразу и от Ксюши, и от Оксаны. — Юбиляр, вы со мной?
— Да, пожалуй.
В столовой слегка душно, и Ваня понимает, что действительно хочется если не покурить, то подышать свежим воздухом. Они выходят в коридор и возятся у курток в поисках сигарет, когда в затылок им прилетает Сашино:
— Мужики, я с вами.
Ваня оборачивается и уже хочет сказать «конечно», как вдруг сестра одергивает мужа за рукав рубашки.
— Саш, эм, погоди-погоди, — она запинается слегка, глаза бегают. — Можешь мне пока на кухне помочь торт порезать, а потом вместе покурить сходим?
Паль явно в легком замешательстве, но соглашается, и они отходят в сторону кухни. Янковский не успевает до конца додумать мысль о том, что это было странно, потому что Тиша за локоть утягивает его на крыльцо.
На улице хорошо. Ноябрьский холод ещё не вступил в силу, а поэтому даже в кардигане стоять не так уж холодно. Тише с его серым свитером и закалкой северного человека тем более. Провести праздник на даче, а не в городе, все же было хорошей идеей. Ваня не считает себя интровертом, но вот так на пару минут спастись от духоты, яркого света и шумных разговоров приятно.
— Та фотка, — вдруг подает голос Жизневский, — где мы все с Лёшкой у больницы стоим. Я даже не думал, что она сохранилась у кого-то.
Ваня мысленно записывает сегодняшнее число в таблицу «Разы, когда мой лучший друг Тихон Жизневский угадывал мои мысли» и мычит в знак согласия.
— Да уж. Я даже не помню, как и кто нас сфоткал, если честно.
Тот день он вообще помнит как-то слабо, а казалось бы, всего ничего прошло. Впрочем, пятьдесят лет, оказывается, проявляются не только в слабеющей памяти, но и в слабеющих ногах, а поэтому Ваня без слов уводит Тишу за собой к беседке в саду.
— Ещё бы ты что-то помнил, ты тогда испугался больше Лизки и Саши вместе взятых, мне кажется, — хрипловато смеется тот и усаживается на лавку, наблюдая, как Янковский включает рядом с беседкой слабый фонарь.
— Ну давай тогда, рассказывай, как все было, — на деле он просто дает Тише возможность выступить, зная, как тот любит травить байки, но именно сейчас почему-то действительно хочется оживить в памяти тот день.
***
С возрастом Тихон всё чаще и чаще свои отпуска проводит вдали от города. Шумным вечеринкам и попойкам предпочитает дом на отшибе, Москве или Питеру — область. Однако, с Ксюшей и Лилей наперевес становится почти невозможно уезжать совсем уж далеко, поэтому Жизневский, ни с кем особо не советуясь, решает ввести в моду съемные дачи. В Ленобласти, Московской или Калининградской — не суть важно, дом и участок с легкой руки Тихона снимается там, где необходимо провести выходные.
— Нормальное ты себе тут местечко выбрал, Тихон Игоревич, — улыбается Саша, наблюдая в окно авто за мелькающими мимо полузаброшенными участками, наполовину захваченными лесом. Они в его, Паля, машине, вчетвером с Ваней, Лизой и Тишей едут по глубокому по Подмосковью на снятую последним дачу. — У тебя тут соседи вообще есть? А то складывается ощущение, что ты нас на кладбище везёшь.
Тихон только посмеивается и отточенными движениями объезжает ямы на просёлочной дороге.
— Да, конечно. Знаменитый ритуал, между прочим, — Он выезжает из леса в небольшой посёлок. — Выбирайте, кого первым принесём в жертву.
Лиза смеётся как-то тускло и прикладывается к Сашиному плечу.
— Вообще я с одним соседом точно знаком, — уже серьезно продолжает Жизневский. — Через два участка от меня. Охотник, вроде бы, мировой мужик.
— Ага, и кличка у него «Хозяин», знаем такого, — усмехается Ваня с пассажирского, не без удовольствия наблюдая, как брови Тиши ползут вверх, а потом он тоже начинает смеяться.
— Блин, ну ты вспомнил конечно, — они дружно подпрыгивают на очередном ухабе. — Я ж теперь его нормально воспринимать не смогу.
Лиза болезненно сводит брови.
— Тиш, долго ещё ехать? А то меня, кажется, укачало.
— Да-да, тут метров триста, во-он уже мой забор-
Машину резко подкидывает, перед тут же проседает, и нос медленно начинает уходить вниз.
— ...чик.
Сели.
— Вот чёрт.
Ваня первым выпрыгивает из машины и оценивает масштабы катастрофы в виде полностью потонувших в грязевой яме передних колёс.
— Ну вот, а сказал, что знаешь тут дороги.
Остальные тоже понемногу вытекают на улицу и осматриваются.
— Да честное слово, не было тут этой ямы. Может, дождем размыло...
— Да ладно вам, ребят, — Саша поднимает руки в успокаивающем жесте и помогает вылезти жене. — Тут до участка три с половиной шага, щас Лизу доведем и выкопаемся как-нибудь.
Все согласно кивают и принимаются обходить яму.
В следующую секунду Янковская цепляется за Сашу мертвой хваткой и облокачивается на капот.
— Парни, не хочу нагнетать обстановку, но, похоже, началось.
Три пары глаз в ужасе смотрят на девушку.
— Как так, ещё месяц же, — недоуменно спрашивает Паль. — Может, ложные схватки?
Лиза кривится и с трудом приземляется на какой-то рядом стоящий пенёк, держась за живот.
— Блять, — все хором.
— В скорую звоните! — кричит Саша, принимаясь слегка панически гладить Лизу по плечам. — У меня телефон разрядился!
Он моментально забывает обо всех инструкциях, которые давал лечащий врач на случай, если схватки начнутся все больницы. В голове только бегущая строка из «Черт, что делать» и «Господи, помоги».
— Да какая скорая, она сюда на доедет, — заторможенно отвечает Ваня, у которого от неожиданности как по кнопке отключаются все эмоции и мозг заодно. — Правда, Тиш?
Он оглядывается, пытаясь найти друга глазами, но того как след простыл. Лиза болезненно стонет, возвращая к себе всё внимание и наверняка до синяков сдавливая Саше предплечье.
— Где Тихон?
— Блять, Вань, я не знаю, — Паль лихорадочно оглядывается и суёт жене бутылку с водой. — Надо что-то придумывать, давай машину выталкивать, что ли!
Янковский осоловело хлопает глазами и кивает, подрываясь помогать Саше в этом бесполезном, как ни посмотри, процессе, когда недалеко слышится рёв мотора, а потом на дороге показывается Тихон за рулём здорового квадроцикла.
— Сань, скорее грузитесь! — командует он, паркуясь рядом. — Я у соседа одолжил, этот вездеход точно проедет.
Все стоят и молчат с секунду, медленно обдумывая план действий, а потом подхватываются воодушевленно грузить Лизу на сиденье. На квадрике чертовски высокие колёса и чертовски мало места. Паль втискивается с женой позади Тиши, пока Ваня цепляется за багажник и встает на подножку.
— А как же машину, бросаем? — перекрикивает мотор Янковский, всё ещё слабо соображая.
— Да забудь ты про неё, тут до завтра дай Бог никто больше не поедет, — Тиша рывком газует с места, — и, если что, сосед присмотрит.
Ване всё происходящее больше напоминает родео. Они едут так быстро, как, неверное, никто ещё по проселке не гонял. Колеса давят огромные комья грязи, а лужи рассекают так, что все пассажиры моментально оказываются забрызганы. Лиза кричит, как на аттракционах, и ещё, кажется, смеётся, но это наверняка нервное.
— А если мы её растрясем, и она родит раньше времени? — вопит Саша Тихону, пока Ваня сзади судорожно хватается за багажник и просто пытается не улететь в придорожный овраг.
— Я и так рожаю раньше времени, так что сделайте всё, чтобы это не произошло посреди леса! — кричит ему в ответ Янковская и покрепче перехватывает плечи мужа.
Персонал ближайшей сельской больницы явно оказывается не готов к подобному эпическому появлению. Да и вряд ли к такому вообще можно подготовится. Все бегают, носятся, а узнав в прибывших известных артистов, одна из санитарок даже рискует попросить у Паля автограф, за что получает самый убийственный взгляд из его арсенала.
Когда Саша и Лиза скрываются в палате, Ваня осознает, что у него ходуном ходят ноги, а сердце стучит где-то в районе горла. То ли от волнения, то ли от резвой поездки по русским дорогам. Так или иначе, на плечи привычно ложатся чужие руки, и не отпускают, пока двери палаты не открываются и врач не сообщает радостно, что у сестры здоровый мальчик весом три кило.
— Я покурю.
Черт, у Лизы теперь сын. Его племянник. Так крыло последний раз, наверное, только после рождения Олежи. Да, Ване жизненно необходимо покурить.
Он выходит с черного хода и встает под козырёк у тусклого желтого фонаря. На улице темно, тихо и свежо. Из летнего воздуха под ночь уходит вся духота, и ярко чувствуется запах сосен, с четырех сторон окруживших больничку.
Скрип ржавой двери за спиной нарушает атмосферу покоя.
— Ваньк, ты как? — почему-то полушепотом спрашивает подошедший Тихон. За все время томительного ожидания в коридоре они ни слова друг другу не сказали.
— Да я-то нормально, — посмеивается он. — Руки только болят.
Он молча делится с Тихоном сигаретой.
— Я ж дядя теперь, Тиш. Настоящий. Представляешь?
Тот только кивает и светло улыбается.
Они молча курят ещё с пару минут, и Ваню неожиданно пробирает хохотом.
— Чего ты? — Тихон явно ничего не понимает, но на всякий случай тоже начинает ржать.
— Да вспомнил, как ты на этой колымаге подъехал, ещё и из дыма такой, — Ваня смеется, и внутренняя дрожь постепенно отступает. — Этому посёлку нужен свой супергерой.
***
Ваня из настоящего смеётся тоже, а Тихон тоже ему вторит.
— Ой да ладно тебе, сам был не лучше! Видел бы ты свое лицо, когда мы ехали.
— Да я вообще мало что видел, на багажнике там дрыгался всю дорогу.
Янковский думает, что с тех пор, по сути, мало что изменилось: они также посреди леса, также курят и ржут. Разве что постарели на каких-то двенадцать лет, мелочи.
На этой злополучной съемной тихоновой даче что только не происходило. Он не изменял тому месту лет десять, пока поселок совсем не опустел, и владелец не перестал сдавать участок. За много лет то место въелось в память. Воспоминаний разного эмоционального окраса оттуда накоплено и правда более чем достаточно: как Олег словил клеща, Лиля притащила дворовую кошку, как они с Тихоном бежали из магазина под грозой, и ещё, как...
— А помнишь, как мы с тобой подрались? — неожиданно вслух выдает Ваня. Они не поднимали эту тему ни разу с того дня, будто ничего и не было, но язык развязывается, и теперь странно проговаривать это, что называется, словами через рот. Расслабленный и довольный Жизневский в момент подбирается.
— Помню, конечно, — кивает он после пары тяжелых тиков молчания. — Ещё злишься?
— Совсем дурак? — Ваня даже закашливается, выдыхая дым, но потом сам опускает глаза. — А ты?
— Совсем дурак?
— Тогда хорошо.
***
В тот день, кажется, лет восемь назад, они с Дианой ссорятся. Не то, чтобы серьезно и не то, чтобы вдрызг, но оставаться дома нет никакого настроения, а поэтому Ваня спонтанно вызванивает Тихона.
— Бро, привет, ты на даче?
— Ага, — знакомый голос заставляет невольно улыбнуться. — Сегодня пока один, завтра Ксю с Лилей подгребут.
— Можно я приеду?
Пауза.
— Приезжай.
И всё. Вот так просто.
В итоге они сидят допоздна на улице и жарят шашлыки. На дворе начало октября, ночной воздух прозрачный и стеклянный, изо рта выходит пар. Жизневский весь день выслушивает Ваню, механически обнимает, когда надо, а сам пришибленный. И смотрит как-то так. Сейчас от шашлыков остается только грязная миска, в мангале догорают угли, а в воздухе висит непривычно напряженное молчание.
— Может, ты расскажешь? — не выдерживает Янковский. За столько лет он этого придурка уже вдоль и поперек изучил, но таким апатичным и тусклым его видит впервые. Ваня кутается в какую-то телогрейку, которая велика на три размера, а Тихон стоит в одной футболке. — Что случилось то?
Ожидает, что он начнет отнекиваться и отмахиваться, как делает всегда, но тот только молчит и долго, в затяг, курит.
— Я хочу от Ксюши уйти.
Янковский дымом давится. «И молчал ещё», думает.
— Что? Почему? — Он встает перед Тихоном, смотрит на нахмуренные брови и подёрнутое тревогой сосредоточенное лицо. — Она тебе изменила?
Тот глаза удивленно вскидывает и мотает головой.
— Не-не, ты чё. Просто, — он пожимает плечами и выглядит таким уверенным, будто собирается с мостика в речку нырять, а не разводится с женой, с которой прожил в стабильном браке чёрт знает сколько лет. — Разлюбил.
Ваню аж на смех пробирает. Или это зубы от холода уже стучат. Но о том, чтобы зайти в дом, сейчас не думается совершенно.
— Ты че, спятил, старик? Ты себя то слышишь? — он прикладывает ладонь к чужому лбу в притворной попытке измерить жар. — В смысле «разлюбил»?
Тихон убийственно безэмоционален.
— Ну вот так. Знаешь, как отрезало.
Он бросает окурок в пепельницу и смотрит прямо, ровно, будто уже всё решил. Он такой — пугает. Его такого хочется за плечи взять и растормошить, чтобы привычным стал.
— Ты головой ударился? У вас семья, дочь. У тебя, блять, от неё дочь.
Ваня неожиданно ловит себя на приступе беспричинной злости. Он чувствует иррациональную обиду, личное оскорбление, как будто Тихон с непроницаемым спокойствием маньяка распотрошил в нём что-то, давно забытое и зарытое поглубже.
— Ты кого-то нашёл что ли?
Закипает, сам не понимая, почему.
— Да никого я не нашёл, что ты заладил, — Тихон отмахивается от него, как от мухи. — Я с тобой по-дружески поделился, думал, поможешь советом, не знаю, поддержкой, а ты мне нотации вычитываешь.
— Советом? Серьезно? — Ваня совсем срывается. — Ну тогда держи совет, от всего сердца: завязывай с этим говном и жди завтра дочку и жену, которые тебя любят, и которых ты, напомню, тоже любишь.
Тихон садится на скамью и поднимает на него взгляд. Безразличие сменяется каким-то отчаянным, разбитым весельем.
Он начинает аплодировать.
— Браво, Вано, речь на Оскар просто, — улыбка язвительная, как оскал. — Такой добропорядочный, такой молодец. Герой. Только не у всех всё так гладко складывается, как у Вас с Дианкой.
В последнем предложении Ване слышится такой нескрываемый сарказм, что злость переходит через край. Сигарету в траву, вцепляется в Тихона, за грудки хватает, дёргает с лавки.
— Ты про Диану сейчас ничего не смей, понял? Я её люблю, она мне семья.
Жизневский ощутимо пихает его в грудь, отталкивая.
— Чего ты завелся, а? Чего завелся? Как будто кто отрицает. Не жизнь у вас, а именины сердца.
Ваня заряжает ему в челюсть.
Наотмашь, неумело, собственный кулак тут же начинает гудеть. Тихона относит назад, он с гулким стуком падает задницей на деревянные ступеньки и хватается за лицо.
— Ты совсем ошалел, что ли?
Кидается на него в ответ. Они, пыхтя, бодаются ещё секунд пять, и в конце концов, сцепленные, опрокидываются куда-то между морковкой и луком пореем.
Холодная земля под макушкой Ваню отрезвляет. Холодная земля и резкое ощущение чего-то обжигающего на шее под ухом. Он подскакивает, спихивая с себя Тихона, и понимает, что приземлился на собственный же незатушенный окурок. Цирк, да и только.
Жизневский дышит тяжело, глазами его жжёт, а потом, видимо, что-то для себя решая, встает и уходит в дом, хлопая дубовой дверью.
Ваня отряхивается. Злость в нём прогорела, как спичка, оставив за собой только опустошение. Это первый раз, когда они всерьез ссорятся и первая Ванина реальная драка со времен, кажется, одиннадцатого класса.
Ничего путного в голову не идет, поэтому Янковский просто раздвигает ворота, забирает с крыльца ключи от машины и газует со двора, забивая на оставленную в доме куртку.
За весь путь от глухого поселка до центра Москвы Ваня успевает сменить мысли «Я защищал свою жену, он сам виноват» на «Зачем я его ударил». Диана дома подскакивает, видя его, помятого, с краснеющим ожогом, на пороге в три утра. Потом успокаивает, забывая в момент об их собственной недавней ссоре. На кухне до рассвета сидит, толкует о кризисе среднего возраста, о перестройке организма, что Тихон скоро одумается и успокоится.
Да, Ди у него и правда самая лучшая. Самая понимающая.
Он убеждает жену, что с этим Брутом на мировую ни за что не пойдет, но через два дня метаний едет к Тихону сам. Правда, на даче обнаруживаются только Ксюша и Лиля, которые сообщают, что Тиша поехал к нему. Мирится. Ксюша ещё, кажется, добавляет что-то вроде «дибилы вы великовозрастные».
***
Тихон хмыкает, вспоминая всё, и давит сигарету в пепельнице.
— Глупо было, — а сам улыбается как-то грустно и тепло, совсем неподходяще под историю. С того раза они больше никогда не дрались и, кажется, никогда не ссорились.
Ваня ему кивает. И правда глупо. Тот вечер теперь оживает в памяти каким-то совсем не их, оставляет ощущение, будто не они там были. Но из песни слов не выкинешь, или как там?
— Спасибо, что мне тогда мозги вправил, — голос справа тихий и почти смиренный. — Я мог бы такого натворить, как вспомню — так вздрогну.
Янковский усмехается понимающе. Кризис среднего возраста, перестройка организма, знаем, плавали.
— Считай, отделались малой кровью.
На хиленький свет фонаря рядом с беседкой слетается парочка оставшихся ещё на октябрьском холоде мушек. Они с умиротворяющим стуком принимаются биться о стекло.
— Ты не замерз? — звучит под боком.
— Не-а. Посидим ещё немного?
— Посидим.
Ваня чувствует странное облегчение от того, что они обсудили это. Драка и ссора всплывали потом в голове ещё не раз, оставляя миллион вопросов и ни одного ответа, поэтому знать, что Тихон и правда не обижен, хорошо. А ещё смешно. Немного. Прошло восемь лет, а они впервые смогли найти смелость поговорить о случившемся.
— Не, ну знаешь, — голос Тиши вырывает из раздумий. — В той битве ты официально проиграл, я считаю.
Ваня почти успевает возмутиться, но видит в чужих глазах смешинку, а поэтому возмущается не по-настоящему:
— Размечтался. Я тебя почти уложил, просто решил сжалиться.
— Ага.
— Ага, — Ваня лезет схватить его за предплечье. — У тебя ж ни грамма мышц на массу.
— Да что ты говоришь, — Тиша саркастично щурится. — На себя бы посмотрел, я когда на тебя упал, думал, последние кишки передавлю, чем играть будешь...
Договорить мысль он не успевает, потому что Ваня с победным кличем лезет имитировать какой-то захват, очевидно, из китайского бокса. Драться понарошку, да ещё и сидя, идея оказывается так себе. Они честно возятся минуты три, хватая друг друга за плечи и бока, но толком ничего не делая, пока Ваня неожиданно не просовывает руки под чужой свитер. Тиша позорно высоко вскрикивает и тут же перехватывает за запястья.
— Что ж ты делаешь то, — он пару секунд пытается отдышаться. — Законом запрещено такими ледышками к живым людям прикасаться.
Ваня посмеивается довольно, мысленно решая, что в этой битве, всё же, победил. А потом Тихон берет и выдыхает ему на пальцы горячим воздухом. Хотя, может, ничерта он и не победил.
***
Первые пару недель на «Топях» они только и делают, что стебут друг друга. Съемки наваливаются неподъемной ношей усталости, атмосфера давит, а сирены минских протестов не добавляют плюсов к настроению, поэтому приходится разгружать мозг всеми доступными методами.
— У каждого должен быть свой звёздный час, — и губки, губки дует, посмотрите на него. «Дедом дразнит, паразит» думает Ваня и улыбается.
В отместку он ему припоминает всё: рост, «амбассадорам Растишки слово не давали», повышенную кучерявость, из-за которой он «похож на Купитмана в худшие годы», и вообще «дед не может мне дедом попрекать, Тиш». Спустя несколько дней к словесным баталиям добавляются физические. Они друг друга исподтишка хватают, щипают, под ребра тыкают. Тихон однажды приносит лягушку и кладет Ване на голову, после чего не может прекратить истерически смеяться минут семь к ряду.
— Детский сад, ясельная группа, — язвит как-то Катя Шпица, наблюдая за устроенным ими фехтованием на палках.
Это помогает. Ваня понимает не сразу, но в определенный момент до него доходит, что такое дурачество неплохо так отвлекает от тотального рабочего стресса. С Тихоном вообще всё как-то легче проходит: и огонь, и вода, и медные трубы.
— Давайте, ребят, на падение один дубль!
Когда снимают драку в реке, он злится, хватает за грудки, материт. Кольцов, конечно. Сам Тихон между дублями хохочет, не сдерживаясь, над трясущимся в холодной воде Ваней.
— Ч-чё т-ты ржёшь? — Янковский беззлобно шлёпает его мокрой ладонью по руке.
Тишу только пробивает на новый приступ смеха от того, как у Вани зубы стучат. Ване и самому смешно становится, потому что нельзя так заразительно ржать. С берега им кричат собраться, а он присоединяется к Жизневскому в истерике, хохочет, икает, Господи, какой же кавардак.
Доснимают с горем пополам. На выходе из воды окончательно приходит осознание, что в озере было ещё не холодно, потому что вот теперь — холодно. Небольшой ветерок тут же пробирает до костей. Мирзоев дает пятнадцать минут на обсушиться и отправляет до трейлера, а Ваню даже уже в сменной одежде продолжает колотить озноб.
Тихон приходит тоже сухой и с феном подмышкой.
— Ух, да наших Галицких колбасит не по-детски, — он мимолетно кладет руку Ване на плечо и ощущает, как того трясет. Лицо у Тиши едва заметно меняется с откровенного веселья на осознание того, что сейчас ему надо кого-то веселить. Он прокашливается, как перед сценой, и начинает с акцентом, — Ну ладно, товар-р-рищи, как я погляжу, у нас тут молодой красивый труп, но не спешите резать, может, ещё воскресим!
Упрыгивает куда-то в сторону, пока Ваня подпирает голову рукой и, если честно, ждет представления. Тихон всегда так делает: если проблема, нужно устроить цирковой номер, чтобы никто не заметил, как ты взволнован. Тихон любит чужой смех, любит внимание, а Ваня не знает, почему об этом вообще сейчас думается.
— Вот и я, маг и волшебник с Ниагарского водопада, — Жизневский подходит с подозрительно знакомой, явно початой флягой чего-то прозрачного и неожиданно плюхается у дивана на коленки. — Раздевайтесь.
Ваня выдерживает паузу, даже не специально.
— Что?
— Сымай портки, Федос, — Тиша ржёт, дурится, а сам смотрит испытующе так, в глаза заглядывает. «Ну, смешно же, а? Посмеешься со мной?». Ваня не смеётся. Во взгляде чужом ему мерещится нечто, за чем хочется просто молча наблюдать, пока не поймешь, что это. Он послушно развязывает шнурки на спортивных штанах и стягивает их, по-пуритански складывая рядом на койку. Ни разу взгляд не отрывает. Как тут оторвать, когда представление продолжается.
— Вот и отлично, сейчас, Ван Филипч, оживлять Вас будем, — открывает флягу. — А то не гоже таким синим ходить, всех коров нам распугали, ей Богу.
Это вроде такая же игра, такой же дружеский стёб, как у них обычно, но Ваня вдруг совершенно не находится с ответом.
Тиша берет его за лодыжку и упирает ступней себе в грудь.
— Фу, какие холодные, противные лягушачьи лапы, — и всё несет-несет-несет какой-то бред, просто рот занимает, пытается расшевелить, раздраконить. Хотя Янковский слабо слушает примерно с того момента, когда Тихон выливает на ладонь немного жидкости из фляжки и начинает с силой растирать по его икрам.
— Что это? — глупо спрашивает Ваня и закрывает глаза. Просто потому что не знает, можно ли смотреть.
— Эликсир Бастинды, — улыбаясь, урчит Тиша, а потом, судя по звуку, отпивает немного, продолжая процедуру с другой ногой. Кожа моментально краснеет и начинает покалывать. Ваня не к месту вспоминает глупую рекламу какого-то массажера из 90х, «АмерикаСтар», кажется.
— Тепло ли тебе, девица?
Тихон перестает с силой втирать водку, но руки не убирает, просто гладит. Сидит на коленках перед Ваней и гладит ему ноги. Янковский убеждает себя, что голова у него кругом от запаха спирта, и всё, что он будет делать и говорить дальше, можно также этим оправдать.
— Нет, Вы знаете, холодно совсем, — врёт, ему жарко. — Так себе из Вас волшебник, я разочарован. Или, может, ещё какие-то средства имеются?
Он всё-таки открывает глаза и отвечает на удивленный взгляд своим вопросительным. «Что будешь делать?» Тихон подвисает на пару секунд.
— Да, имеется парочка, — он совсем забывает про наигранный акцент и отставляет флягу в сторону.
Наклоняется чуть ближе и берет чужие руки в свои ладони, а потом выдыхает на них. Трёт немного пальцы, снова обдаёт горячим дыханием. Ваня замирает.
***
И Ваня из прошлого и Ваня из настоящего, потому что Тихон из настоящего делает то же самое.
— Ты, похоже, с того момента так и не отогрелся, — он больше просто трогает и разминает пальцы, чем реально пытается согреть, но у Вани в голове другое. «Он тоже вспомнил, — думает, — тоже вспомнил сейчас про тот момент». Чужие руки за двадцать лет погрубели и подсохли, но всё такие же тёплые. И взгляд такой же. Следит за эмоциями, ловит малейшие изменения в лице.
— Знаешь, ты прям так не изменился, — перебивает его Ваня и смотрит умилённо. Он ничего не может с собой поделать, улыбается как пьяный, хотя на деле те полбокала, которые он выпил в начале застолья, давно выветрились.
Янковский осознает, что Тихон на самом деле изменился, и даже очень: в голове седина, на лице мимические морщины, на шее еле-заметные следы от задушенной в зародыше экземы. Но мозг отказывается это признавать. Как признать, если в глазах то же самое, что было тогда, в вагончике? Которое было потом, на свадьбе Вани и Дианы, было в холодном дворе с Лилей через плечо, на Новом Году, впервые проведенном двумя семьями, после награждения в двадцать четвертом, в сельской больнице.
— Вообще такой же.
Тихон всегда где-то рядом, всегда на периферии, в поле зрения, присутствует. За все эти двадцать с небольшим они будто совсем не расставались. И в горе, и в радости, что называется.
— Ну да, оф корс, — Жизневский смеется. — Как был дедом, так и остался.
Ваня его целует.
Ваня из настоящего, конечно. В прошлом он только сидел и загипнотизировано смотрел, как шершавые пальцы выводят щекотные круги у него на ладони. А сейчас собственные руки он обнаруживает в чужих волосах, на свитере сзади, на коленях. Тихон мычит шокировано и задыхается.
— Вань, ты чего это, — он отрывается спустя несколько секунд и так на Янковского смотрит, как будто не может сфокусироваться, как будто первый раз видит. — Чего это, а?
Ваня приближается к его лицу и трогает носом нос.
— Так тебе и надо, — бодает слегка и совсем не соображает, что несёт, — Чего ерунду говоришь? Старый он, видите ли. Нам же всего тридцатка, а, Тиш?
— Вань.
— Мы одинокие волки все-таки, можем делать, что захотим...
— Вань, перестань.
Тихона по-детски кусают за нос, а потом они целуются опять.
У них и правда ничего не было, никогда. Подумать только. Пьяные, трезвые, на одной кровати в отеле или под одной курткой на съемках: они всегда умудрялись сохранять метафорическую дистанцию. Но ощущение какой-то неуловимой, будто бы очевидной интимности происходящего не покидало ни разу. Ваня много думал: неужели никто не считает то, как они общаются, странным? Чрезмерным? Он и сам периодически так считал. К Тихону отпрашивался, как школьник на свидание с девчонкой, а когда Диана спокойно отпускала его, Ване, ей Богу, пару раз хотелось спросить «ты уверена?».
Теперь все становится все более и более ясным.
— Ванька, Ванечка.
Ему хочется сказать Жизневскому, что называть так полувекового мужика с сединами попросту кощунственно, но в итоге получается выдавить только придушенное «ау?».
Тихон гладит его по щекам, целует там же, по векам, вискам, скулам. И всё что-то шепчет, бубнит, но Ваня не разбирает ничего, кроме своего имени и нескольких матерных слов. Он останавливает Тихона, когда чувствует поцелуи под ухом, на шраме от сигареты, и с чувством полного бессилия утыкается лицом в чужое плечо. Плохо.
У Вани нет ощущения, что его мир перевернулся, но есть ощущение, что мир, оказывается, был перевернут всегда. Потерянная 20 лет назад страница в книге, без которой уже давно всё прочитано, теперь обнаруживается за диваном и изменяет весь усвоенный сюжет полностью.
Плохо. Горло сдавливает слезами, голову — мыслями. Кажется, что почти тошнит.
— Эй, люди добрые, — зовет голос Лизы откуда-то с подъездной дорожки. — Вы там где застряли-то? Ждём же, торт нарезали.
Судя по звуку шагов, она заходит в беседку, но Ваня не двигается. Тихон, впрочем, тоже: его руки привычно крепко сжимают чужие плечи поверх кардигана. Лиза присвистывает.
— Мама родная, — она посмеивается. — Что ж вы тут курили, что вас так развезло? Может, поделитесь?
Присаживается рядом.
— Лизок, веришь нет, вроде обычную марихуану двинули, а эффект — как от цикория, — смеется Жизневский. Ваня чувствует еле заметную дрожь в чужом голосе и надеется, что её не чувствует Лиза, — И правда, что-то мы засиделись, да, Ванько?
«Ванько» кивает ему в плечо.
— Ну давай, вставай, пойдем, там торт, там ждут, пойдем, — тараторит себе под нос Тихон и поднимается. Слегка натужно улыбается Лизе и, не оборачиваясь, проходит к дому. Делать нечего, Ваня тоже встает, плетётся на ватных ногах вслед за сестрой.
— Лиз, — он останавливает её у террасы, поймав за рукав. — Лиз, я хочу тебе кое-что сказать.
Та в момент хмурится.
— Ау? — она выглядит искренне обеспокоенной, перехватывает руку брата и сжимает в своей. — Ты чего, юбиляр? Что-то случилось? Серьезное?
То, как Лиза с легкостью читает его, с самого детства Ваню пугает. Периодически кажется, что сестра знает о нем чуть больше, чем он сам. Вот и теперь в чужом голосе чудится полное понимание происходящего в его, Ваниной, голове. За окнами в доме хлопает шампанское и раздаются веселые вскрики. Он хватает Лизину кисть обеими руками.
— Серьезное, — кивает он. — Я тебя люблю очень сильно. Знаешь, прям очень-очень. Вас всех, вообще.
«Поэтому и не расскажу».
— Фу ты, господи, — она выдыхает и расплывается в улыбке, шутливо выдергивая руку из захвата и отвешивая щелбан по лбу. — Умеешь напугать, дурень. Пошли уже к столу.
В гостиной за эти двадцать минуть, как ни странно, ничего не меняется. Также шумно, отец также ковыряет вилкой салат, Ксюша препирается с Лилей, а Саша кружит вокруг курицы и подливает сыну сок. В этой комнате всё также собраны люди, за которых Ваня, не раздумывая, отдал бы жизнь. Только что-то все-таки не также.
— Ну, Тихон, сейчас точно всё, — Оксана разводит руками и встает, — все свои тосты сказали, теперь твоя очередь.
Тихон выглядит настолько комично-потерянно, что все за столом начинают смеяться.
— Что, прям я, да? — он тоже подхватывается со стула и суетливо вытирает вспотевшие ладони о свитер. — Я надеялся, вы забудете, а то я уже устал каждый год про него что-то хорошее выдумывать.
— Всё, Тиш, не отвертишься, — усмехается Диана и приготавливается внимать тост.
Ваня приготавливается тоже: прикрывает глаза, вздыхает коротко, сжимает в пальцах ножку бокала. Уговаривает себя дышать. Шум за столом слегка оседает, а Тихон, кажется, всерьез задумывается над тем, что сказать. После такой МХАТовской паузы обычно выдают пафосную речь на пару страниц, но Жизневский обходится без этого.
— Я хочу, чтобы ты всегда оставался, — наконец говорит он.
Пару секунд все вопросительно молчат, ожидая продолжения, пока Тихон не чокается с Ксюшей, давая понять, что тост окончен.
— Просто оставался. Я думаю тем, кто собрался сегодня здесь, этого будет вполне достаточно.
За столом наконец прерывается тишина, все восторженно улюлюкают и чокаются друг с другом бокалами.
Ваня проглатывает комок в горле и тянется своим к Тихонову.