Work Text:
Вместо пролога
Из телефонного разговора Александра Романова.
— … кутили, конечно, по молодости, а кто не кутил? Ну, ничего, Ника за всех нас отдувается. Мамина радость. Не пьёт, не курит, за девчонками не бегает, школу с медалью кончил, компания приличная. Представляешь, в полночь уже дома. Не по тусовкам ходит, а по библиотекам! Не то что мы, да.
В то же время на чёрной лестнице где-то в Петербурге.
— Я так соскучился, — прошептал Ника, потираясь носом о мошонку.
Паша умирал от того, какой всё-таки пиздатый у Ники нос.
Маленький нюанс, Никино “я так соскучился” обращалось не к Паше, не ко всему Паше, не целиком. Если конкретней, то только к Пашиному члену. Паша был уверен, его член отвечал Нике взаимностью. Ника с Пашей не виделись неделю (ужасно долго для них), вдобавок Паша, знатно выебанный преддипломной подготовкой, не дрочил почти столько же. Зато сегодня выскочил за кофе (в комнате кончился даже самый поганый три-в-одном, даже соседский, даже в заначке на самый чёрный день) и на улице наткнулся на Нику. Раз — тот схватил Пашу за рукав; два — они свернули во двор и заскочили в закрывающуюся за стайкой девчонок дверь чёрной лестницы; три — Ника скинул своё модное пальто на перила, Паша бросил на пол свою куртку; четыре — Ника опустился на неё коленями; пять — между Пашиным членом и Никой произошёл обмен любезностями.
— Я сейчас кончу.
Паша обычно держался дольше. Правда. Просто сейчас он очень-очень хотел спустить в Никин чудесный рот. Потом вздёрнуть того на ноги и показать, что Паша вообще-то тоже скучал. Возможно, не только по члену Ники. Возможно.
Тот знал (Паша сам ему сказал), как Пашу торкало от Никиных стонов с членом во рту. Так торкало, что Паша сжал челюсть, чтобы не вторить ему. Ника одновременно со стонами высасывал из Паши сперму с такой жадностью, что из удовольствия ласка рисковала превратиться в боль. Дальнейшие планы пришлось корректировать: Ника совершенно бездумно огрызнулся на попытку Паши его поднять, сам расстегнул свой ремень, вытащил член из белья. Паша бухнулся на колени сбоку, перегнулся через чужую руку и успел подставить рот ровно так, чтобы Ника не испачкал свой классный свитер. Неодобрительное ворчание в противном случае пришлось бы слушать до вечера, сначала вживую, потом в чате. Ника был тем ещё чистюлей, за исключением моментов, когда мозги у него отрубались. По стечению обстоятельств, это были именно те моменты, когда они с Пашей находились рядом друг с другом и могли уединиться.
Началось всё вообще-то прилично, со встречи в библиотеке.
На вписке у Кати Лаваль, куда Паша явился прямо из полицейского участка, к его приходу все перепились до самого свинского состояния. Ровно то, что нужно, чтобы Трубецкой согласился играть в твистер и держался на нём в невероятной позе с практически сидящим у него на бёдрах Серёжей Муравьёвым-Апостолом. Паша опрокинул в себя парочку штрафных и отправился осматривать двухэтажную Лавалевскую квартиру на предмет, с кем зацепиться. С Катей у него были определённые договорённости, так что видел он чужие хоромы не в первый раз. А вот высокого худого парня, массировавшего виски в полутёмной библиотеке (“Охренеть вы, Лавали, конечно, своя библиотека, ещё и с каталогом”) в первый.
— Может, таблетку найти?
Незнакомец выразительно поморщился, когда свет от открытой двери упал на его лицо. Не перепой, не ранее похмелье и не банальная головная боль.
— Мигрень, да?
Найти в аптечке амигренин и утащить из шкафчика в ванной чистое маленькое полотенце было делом пяти минут. Незнакомец недоверчиво посмотрел на блистер с таблетками (хорошо, Паша догадался не вытряхивать таблетку, а принести так), прочитал название и выпил сразу две. Протянутое следом холодное полотенце он принял уже благосклонней. Паша свалился в соседнее кресло и принялся скролить ленту. Круговая порука на всех студенческих тусовках действовала безотказно, даже странно, что незнакомца никто ещё не нашёл и не помог.
Принятая вовремя двойная доза заставила ни к месту начинающуюся мигрень отступить. Интересно, парень узнал его и поэтому помог? Такую вежливость и участие к Нике обычно проявляли после произнесения его фамилии. Романов, из тех самых, брат, сын, внук. Наследник солидной части бизнеса, опора и поддержка, в целом неплохой куш для многих. Когда Ника стащил минут через двадцать нагревшееся мокрое полотенце со лба, парень, нахмурив брови, строчил что-то в телефоне. Красивый. Жаль, что из тех скучных прихлебателей, достававших Нику всю жизнь. Но воспитание требовало его поблагодарить, ты же Романов, Ника, веди себя как Романов.
— Спасибо.
Произношение у недоверчивого было немного с придыханием, то ли мигрень ещё не до конца отступила, то ли по жизни такое. Завлекающее. Как и сам парень, в принципе. Паша рассчитывал с кем-то зацепиться языками и сбросить накопившееся за день напряжение. Но зацепиться языками можно было и в другом смысле. Он улыбнулся своей самой флиртующей улыбкой (“Паша, это не улыбка, это оскал, прекрати” — “Лёша, пока на неё покупаются, он не прекратит”). Встал с кресла и потянулся, чтобы рукава плотно облепили бицепсы, а низ футболки задрался, демонстрируя живот. Опустился на корточки перед чужим креслом, положил руки на подлокотники и предложил, особо ни на что не надеясь.
— Может ещё с чем-то помочь?
Недоверчивый в кресле удивлённо оглядел Пашу сверху вниз. Красивый зараза, у него, наверное, таких, как Паша, по пять штук в день было.
— И что, кто-то на это покупается?
Что и требовалось доказать.
Когда парень в ответ на Никин вопрос запросто поднялся и пошёл к двери, Ника опешил. Он же Романов! Если его начинали добиваться, то так просто не отступали.
— И всё?
Паша обернулся в дверном проёме.
— Да значит да, нет значит нет. Не парься, красавчик. Я из понимающих.
Жаль, конечно, но Паша, как повнимательней рассмотрел парня, понял, что предложение мимо кассы. Красавчик был холёным, как Трубецкой, такие любили другие ухаживания с хождением кругами, с широкими жестами, с изысканно обставленными свиданиями. Вот только красавчик смотрел на Пашу так непонимающе и так потеряно.
— Или ты любишь, когда уговаривают?
Кинки разные бывают, Паша готов был и поупрашивать немного. Может, даже на коленях. Такое тонким и звонким мальчикам и девочкам из высшего общества часто нравилось. По крайней мере, тем, с которыми Паша спал.
— Я могу, если ты хочешь. Если тебе нравится.
Нике абсолютно точно не нравилось, когда его уговаривали. Было в этом что-то мерзкое и противное, когда ты сказал своё железное нет, а в ответ тебе устроили целый спектакль. Но тут, прямо в эту минуту в тёмной библиотеке чужого дома, его настигло откровение. Оказывается, бывало по-другому, бывало, когда тебя спрашивали с целью узнать ответ и ответ твой уважали. Не рыдали, выпрашивая номер и встречу, не обрывали потом телефон, не заваливали ненужными подарками, не устраивали пугающих романтических случайностей и не подстерегали у университета с цветами. А просто вставали и уходили.
Парень на студенческой пьянке оказался приятней и адекватней большей половины детей Сашиных партнёров (и самих партнёров из тех, кто помоложе), которые твёрдо намеревались забраться в сердце и банковский счёт Ники с ногами. Ну, и от его вкрадчивой манеры и откровенного предложения либидо, почти забитое учёбой, напомнило о себе. Один раз можно было и попробовать, нырнуть в безбашенность студенческих дней, о которой много говорили братья. Один раз. В конце концов, Нике тоже хотелось. Если парень правда не догадывался, кто такой Ника, если рассчитывал только на секс, если, в отличии от Ники, знал, что делать в процессе, то...
— Хочу.
Вместо того, чтобы вернуться на место между ног Ники, парень шагнул за спинку его кресла и накрыл ладонями затылок.
— Как насчёт того, чтобы я сделал тебе хорошо, красавчик?
Он запустил руки в волосы, растрепал Никину уложенную причёску и осторожно помассировал голову. После неслучившегося приступа прикосновения ощущались благом. От головы ладони скользнули на шею, наклонили голову Ники вперёд, сильные пальцы с нажимом размяли мышцы и плавно спустились к плечам. Когда парень дошёл до бицепсов, Ника убедился, в безбашенном студенчестве были свои плюсы. Шикарный внезапный массаж на вписке, например.
— Так хорошо?
Шёпот раздался у самого уха, запуская вереницу мурашек. Ника кивнул, не хотел отвечать голосом, выдавая, насколько ему было хорошо. Всего пара вопросов с утвердительными ответами превратили чужие прикосновения из липких и нежеланных в приятные и возбуждающие.
— А если ты мне позволишь, будет ещё лучше.
Парень всё-таки опустился Нике между ног и начал разминать их от щиколоток до колен. Огладил колени, сминая идеально выглаженные брюки, и перешёл на бёдра. Похоже, все предыдущие ухажёры Ники серьёзно прогадали, когда вместо массажного салона приглашали его в рестораны, на выставки и свежие театральные премьеры.
К тому моменту, когда Паша добрался до ширинки, под тонкими (слишком тонкими для октября) брюками красавчика наметился неплохой бугор. Молния на собственных джинсах давила Паше на член, но он от слов своих не отказывался никогда. Да и чужое сбившееся дыхание льстило его самолюбию. Не растерял навыки за буйное протестное лето и, забитую попыткой совмещать активную гражданскую позицию и учёбу, осень.
Когда парень оторвался от наглаживания Никиных бёдер и намекающее уткнулся в ширинку, Нике пришлось разжать пальцы на подлокотнике и зажать рот. А парень ещё и говорил. Что-то отвратительно пошлое, про свой рот и Никин член, которым нужно было этот рот заткнуть. Что-то, от чего хотелось кончить в штаны. И это было совершенно недопустимо, когда его буквально умоляли положить член на чужой язык и воспользоваться предложением по максимуму.
Красавчик не сопротивлялся долго. Расстегнул молнию на брюках, позволил стянуть их с бельём ниже колен, уселся голой задницей в кресло и радушно позволил Паше заглотить влажный от смазки член. Не брыкался, не толкался бёдрами, не пытался трахать в горло, хотя Паша был и не против. Но партнёр ему попался исключительно вежливый, перед самым концом зарылся Паше в волосы и потянул наверх. Паша усмехнулся, посылая по чужому телу дрожь, и в противовес опустился ниже. Сперма хлынула в горло.
Ника пребывал в блаженном ахуе. Парень между его ног не терялся и ответной услуги не ожидал, дрочил себе сам, оставляя на голых Никиных бёдрах засосы и укусы.
Уже приведя себя в порядок (мокрое полотенце очень пригодилось в процессе), Паша заметил капельку спермы на запястье и по-простому слизнул. Красавчик, полностью одетый, с приглаженными волосами, развалился поперёк кресла, перекинув свои длиннющие ноги через подлокотник, и наблюдал за ним, как за диковинкой. Такой внимательный, ощупывающий взгляд, как будто он не верил в Пашино существование.
— Захочешь, чтобы тебя ещё поуговаривали — зови.
Они даже не познакомились, понял Ника, когда парень ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Сходил на вписку называется.
На вписку к Трубецкому Ника опоздал специально. Не хотел идти. Но Серж так смешно бесился каждый раз, когда видел его слишком близко к Кате Лаваль и почему-то Серёже Муравьёву-Апостолу. В общем, Ника пришёл исполнить свой святой долг побесить Трубецкого, заодно поговорить с Кондратием о новом выпуске студенческой газеты, послушать последние сплетни про студенток (и студентов), надеющихся запрыгнуть в постель к Милорадовичу (Ника их, с одной стороны, понимал. С другой стороны, отношения с преподом, соблазнение которого уже тридцать лет — любимая межфакультетская забава?). Встретить того самого парня из библиотеки он не хотел. Лучше помнить приятное маленькое приключение, чем разочароваться. У того самого парня было другое видение. Они столкнулись на кухне, Ника с полным бокалом вина, едва не споткнулся о парня, разливающего коньяк.
— Пойдём покурим?
Паша сказал первое, что в голову пришло. Красавчик при нормальном освещении оказался ещё прекрасней, чем в полутёмной библиотеке.
— Не курю.
— Рядом постоишь.
И красавчик послушался, оставил едва отпитый бокал и пошёл с Пашей на балкон. Вообще-то, Серж разрешал на пьянках курить на кухне, но к концу пати запахи табака, одноразовых сосок и айкоса смешивались в такую адскую смесь, что легче было дойти до балкона.
Курил парень красиво, даже показушно. Примерно так же он потягивался в библиотеке, прежде чем опуститься на колени в первый раз. Ника и хотел бы не вспоминать, но врать себе дурное дело. Засосы с его бёдер до сих пор не сошли, только выцвели и перестали отзываться приятной болью на прикосновения. Как он тогда сказал: захочешь, чтобы тебя поуговаривали, зови?
— Уговори меня.
Паша определённо нравилась чужая прямота. Пару минут ненапряжной тишины, игр в гляделки и стремления представить себя в лучшем свете (от Паши точно) — и, вуаля, красавчик снова заговорил своим чарующим голосом. Опустил глаза и повторил.
— Уговори. Меня.
Второй раз прозвучало совсем по-другому. Такой яркий упор на слово “меня” не пропустил бы даже совершенно глухой к намёкам человек.
— Уговорить тебя, чтобы ты мне отсосал?
Ника чуть не ушёл с балкона. Звучало ужасно, но именно это он и пытался сказать. Парень затушил недокуренную сигарету, шагнул к Нике вплотную и осторожно взял за руку. Рычащие нотки в голосе и следующие слова в нежную картинку не вписывались.
— Пойдём, красавчик, пока я сам не встал на колени.
Вторая ванная в квартире Трубецкого существовала только для того, чтобы в ней трахались на вписках. Хорошо, что на клининговой службе Труба не экономил. Красавчика, оглядывающего бело-оранжевый интерьер, сюда, похоже, не водили. Неужели Серж отошёл от роли доброго хозяина и даже краткий экскурс ему не провёл?
— Здесь обычно все трахаются, в шкафу смазка и презервативы всех размеров, — красавчик дёрнул носом, и Паша поспешил его успокоить, — у Сержа отличный клининг, а мы сегодня явно первые.
Ника стоял в чужой ванной, где неизвестно сколько народа занималась сексом. Стоял и собирался сделать тоже самое. Надо было хотя бы руки помыть.
Стоило намылить ладони, как парень прижался сзади, похоже, поднялся на носочки, чтобы догнать Нику в росте.
— Привет, я скучал.
— Да?
Ника представлял сценарий немного иначе, но его члену было всё равно. Знакомая тяжесть зародилась внизу живота и от укуса в мочку, и от шалого взгляда через плечо, видимого в зеркале.
— Да. Вспомнил, как отсасывал тебе неделю назад, и у меня снова встал.
Паша не врал, в его чуть за двадцать, чтобы возбуждение затопило тело, нужно было не так уж много. Побольше, чем в пятнадцать, но, честно говоря, несильно. А тут был доступный красавчик, высоченный, худой, надменный, с проявляющимся на скулах румянцем.
— Поможешь мне?
Паша прижался ближе, толкнулся в чужие ягодицы. Красавчик схватился за раковину, но тон остался таким же холодным.
— С чего бы мне тебе помогать?
Пашу никогда не вело от банальнейшего в жизни отыгрыша с такой силой. Но и партнёра, с которым Паша не знал, пошлют его в следующую секунду или поцелуют, у него раньше не было.
— С того, что я в долгу не останусь.
Ролевые игры (Ника не разбирался, но на них, по крайней мере, происходящее было похоже) Ника раньше не пробовал, но всё в нём отзывалось на слова парня и собственные ответы. Он точно знал, что будет дальше, но при этом как бы не знал ничего. Восхитительно.
— Ты чувствуешь, как я хочу тебя. Возьми мой член в свой охуительный рот и отсоси мне.
Что парень сбивался на мат от возбуждения, Ника заметил в прошлый раз. Что самого Нику, кажется, такое заводило, он понял только что.
— Больше ничего не хочешь?
Зря он конечно спросил, у Паши никогда не было проблем с озвучиванием своих желаний. Обычно проблемы были с тем, чтобы Пашу заткнуть.
— Хочу, чтобы ты встал на колени, расстегнул мне брюки, стащил бельё и взял в рот мой член. Пососал головку, подрочил ствол, спустился к яйцам и вылизал их. Обожаю, когда так делают. Вернул после этого свой рот на член и позволил в него кончить. В идеале проглотил. Охуеть, как заводит, когда сглатывают и облизываются после.
Что с уговорами (самая лёгкая попытка в жизни Паши) они на сегодня закончили, стало ясно к концу второго предложения. Красавчик бесцеремонно толкнул Пашу к стене с полотенцесушителем и элегантно опустился сначала на одно колено, потом на оба.
— Я никогда этого не делал.
Ох, блядь, Паше очень надо было уточнить, не делал минет на вписке? Не играл в уговоры перед этим? Или вовсе не брал чужой член в рот, неуверенно, неловко пробуя, приноравливаясь, облизывая губы и пытаясь понять, что делать с зубами?
Ника никогда не ласкал никого ртом, но ему дали достаточно подробные инструкции. Он пососал головку, обвёл её языком, прошёлся по отверстию уретры. С руками пошло легче. Себе же Ника дрочил, так что проблем с техникой не было, разве что угол непривычный. Вот с яйцами вышла небольшая заминка, но стоило открыть рот пошире и аккуратно втянуть одно внутрь, как парень сверху, не сдерживаясь, застонал. Ника получил подтверждение, что всё делает правильно, воспрял духом и продолжил исследования.
Паша был чёртовым везунчиком. Карма решила рассчитаться с ним за пятнадцать суток в изоляторе, из-за которых он чуть не вылетел из универа в прошлую сессию. И видимо, за следующие такие пятнадцать суток тоже. Красавчик не мудрил, но сочетания его вида на коленях и жадного энтузиазма Паше хватало. Когда красавчик перестал вылизывать поджавшуюся мошонку и поднял взгляд, Паша совсем пропал.
— Попробуй взять глубже, красавчик. У тебя такой пиздатый рот, должно получиться заебись.
Набрав в рот побольше слюны, чтобы процесс шёл легче, Ника снова насадился на член и попробовал сглотнуть.
— Блядь, если ты сделаешь так ещё пару раз, я кончу. Тебе в горло. Придётся глотать ещё и это.
В ответ Ника втянул щёки и повторил. Чуть не подавился, но повторил. Парень протянул руку к его лицу, нажал на губы большим пальцем и пропихнул в рот вместе с членом.
— Ёбанный в рот, если ты раньше не сосал, то у тебя талант.
Захотелось закатить глаза, но Ника их прикрыл и покружил языком вокруг члена и пальца во рту. Дождался стона и взял так глубоко, как получилось. Горло протестующе сжалось, по лицу потекли слёзы.
Паша выдернул палец из чужого рта и завёл руки за голову. Подальше от соблазна надавить на затылок красавчика, растрепать укладку и проверить, насколько глубокий у него талант к минету.
— Давай, помоги себе руками. Да, вот так, крепче, вот так, пиздец, красавчик.
Член затвердел ещё больше и запульсировал на языке. Вкус был так себе, но чужую сперму Ника проглотил. Раз парню так нравилось, почему бы и нет. Ника тщательно облизал головку, потом губы, потом подумал и облизал ещё и пальцы.
Паша даже джинсы не застегнул, когда толкнул красавчика спиной на пол и потянулся к ширинке очередных слишком тонких брюк. Надо было попросить его поберечься, отморозит ведь такое богатство. Твёрдое, длинное, чуть изогнутое богатство, не влезающее Паше в рот. Отличный член, Паша сто лет не был снизу, но ради такого члена…
Ника очень надеялся, что продержался под напором чужого умелого рта хотя бы минуту. Понимал, что вряд ли, конечно, но надежда умирала последней. Но парня это ничуть не смутило. Он также, как сам Ника до этого, тщательно вылизал член. Не удержался и спустился к бёдрам, оставил рядом с жёлтыми следами парочку фиолетовых, будто пометил Нику. Потом упал рядом и зажмурил глаза, о чём-то задумавшись.
Развалившись на полу, Паша пытался уговорить себя не возбуждаться по второму кругу от осознания, что красавчик так завёлся, отсасывая ему, что кончил почти мгновенно.
— Если ты не хочешь повторить, то нам нужно встать и выйти отсюда.
Третья встреча произошла также случайно, но была желанной. За полтора месяца от пары минетов остались только приятные воспоминания, да жалость, что Ника не решился спросить телефон или хотя бы имя. И вот парень из библиотеки (надо же было его как-то называть) встретился ему снова в библиотеке, на этот раз университетской. Ника оставил только что взятые книги на столе и направился обратно к стеллажам, уверенный, что парень пойдёт следом. Чисто теоретически: если бы Нику застукали в читальном зале на коленях и с членом во рту, ему грозило бы отчисление или фамилия Романов давала привилегии и в таком случае?
Когда красавчик зашёл за стеллаж и утянул Пашу следом за собой, тот и не думал сопротивляться.
— Привет.
— Привет.
Они дышали друг другу в губы, знакомые незнакомцы, безымянные любовники. Про таких писала книги в мягких обложках, такие были в каждой студенческой компании.
— Можно…
— Хочу…
Красавчик оборвал своё хочу, но рука на Пашином запястье сжалась. Паша хотел удариться головой о полку за чужой спиной. Или может быть, он ударился давно, в день первой встречи, и лежал где-то под капельницами, а в грёзах к нему приходил неопытный, но очень горячий парень и просил удовлетворить его желания.
— У меня сосед по общаге уехал, зайдёшь?
Вахтёрша при виде красавчика даже документов не спросила, только поражённо посмотрела им вслед. Паше было некогда разбираться, Паша очень хотел раздеться и радовался, что утром перестелил постельное бельё.
Комната парня оказалась небольшой, но чистой, две узкие кровати по разные стороны, два сдвинутых стола у окна, широкий шкаф, маленький холодильник, древний телевизор.
— А где можно руки помыть?
Пока красавчик мыл руки, Паша спешно сдёрнул с кровати покрывало. С бельём получился один просчёт. Комплект был не простой, а почти золотой — Мишкина благодарность за Пашину способность допиздеться до чего угодно с комендой общежития и за уведённые у Трубы старые конспекты по дипломатии. В общем, комплект белья был с динозаврами. Паша плюнул и решил сгладить впечатление старым добрым способом.
В комнате Нику встретила расправленная кровать и парень, бесстыдно голый, с налитым членом в руке. Худой, но подкачанный, с незаконченной татуировкой на груди и очаровательно наглой ухмылкой.
— Чего хочешь сегодня, красавчик? Мне тебя немного поупрашивать? Или сделать так, чтобы просил ты?
Ника стащил водолазку и бросил её на стул, видимо служивший вешалкой. Он хотел ради разнообразия заняться сексом голышом и в постели.
— Второе.
На постельном белье с динозаврами красавчик смотрелся богично. Очень худой, очень голубоглазый и очень голый, если можно было так говорить по правилам русского языка. Но Паше на правила было сейчас сказочно похуй. Паша увлечённо вылизывал красавчику грудь. Выкручивал твёрдые соски, зацеловывал, зализывал, прикусывал на грани боли, выкручивал, повторял. Красавчик выгибался, комкал простыню и стонал, но пока не просил.
Парень стойко игнорировал Никин твёрдый член. Зато вылизал грудь, впалый живот и спустился к бёдрам, расцвечивая их засосами. Он обещал, что Ника будет просить, и от этого Нике одновременно хотелось и сдаться сразу, и на чистом упрямстве молчать подольше. Когда ему раздвинули ноги и подсунули под бёдра скомканное одеяло, Ника на мгновение запаниковал — домолчался. Но парень легко погладил его по бедру и широко лизнул от ануса до мошонки.
— Я в душе не был с утра.
Ник ляпнул первое, что в голову пришло, вместо того, чтобы признаться, что и так он тоже никогда не делал.
Вот же чистоплюй! Паша поднялся повыше, прижался своим членом к чужому и доверительно сообщил красавчику.
— Секс грязное дело, но чтобы тебе было спокойней.
И потянулся к верхнему ящику стола, где вместе с самыми важными конспектами хранилась смазка и презервативы.
Ника не был уверен в том, что парень задумал. Но они оба голые в постели, у Ники раздвинутые ноги и чужие пальцы в презервативе возле ануса. Не так много вариантов.
— Не паникуй, красавчик. Если передумаешь, просто скажи, и я остановлюсь, — Паша успокаивающе поцеловал чужую коленку, — но пара пальцев в заднице — это охуенно. Неужели ты так себе никогда не дрочил?
Красавчик на Пашины слова спрятал лицо в сгибе локтя, но мышцы под пальцами расслабились. Один палец скользнул внутрь, неглубоко, на пару сантиметров. Принять в себя парочку пальцев нетрудно, Паша знал на собственном опыте. Тяжелее было перестать загоняться, насколько ты чистый, насколько ты должен наслаждаться, насколько ты нормальный, если позволил кому-то так трогать себя.
Парень сжал Никин член и двинул руками в общем ритме: той, что на члене, вверх-вниз, той, что в заднице, внутрь и наружу. Стыд затопил Нику от макушки до пяток. Он собирался дать себя трахнуть парню, которого видел третий раз в жизни, но Ника уже держал его член в руках и во рту. Он собирался дать себя трахнуть, и ноги сами раздвигались. Он хотел, чтобы парень трахнул его.
Стены в общаге были картонные, а красавчик ко второму пальцу стонал оглушительно громко. Затыкать такой порыв Паша не собирался — пусть соседи слушают бесплатное аудиопорно и завидуют. Он отпустил чужой член и сжал собственный, чтобы не кончить раньше времени. В презервативе растягивать чужую тугую задницу было не так удобно, как голыми пальцами, какая-нибудь латексная перчатка подошла бы больше. Но неудобно было только Паше, красавчик, кажется, втянулся, насаживался на пальцы и толкался бёдрами вверх, будто хотел потереться о воздух.
— Попроси, красавчик, и я дам тебе кончить.
Красавчик. Ника вздрагивал каждый раз, когда парень так его называл. Красавчик. Он повторял это столько раз и с такой уверенностью, что не поверить ему не было никакой возможности. Но была одна вещь, слово, которое из уст парня сейчас возбудила бы его намного сильнее.
— Как тебя зовут?
Красавчик отнял руку от лица, приподнялся на локтях и вгляделся в Пашино лицо, наверняка красное и с максимально тупым от возбуждения выражением.
— Паша. А тебя?
Пальцы Паши внутри Ники дрогнули и попали ровно туда, куда надо, заставляя его вздрогнуть и податься на них ещё раз. Но парень, Паша, опережая, двинул рукой сам. Он не знал Нику. Не знал его знаменитой фамилии, но, едва увидев, затащил к себе в кровать и заласкал до сочащегося смазкой члена, до пульсирующей задницы, до умоляющих стонов. Интригующе.
— Ника.
Паша улыбнулся, будто немного вымученно.
— Ника. Попроси меня, Ника, и я дам тебе кончить.
Собственно имя добавило сразу сотню пунктов к возбуждению.
— Пожалуйста, Паш, я…
Говорить вслух такие вещи было тяжело. И стыдно. И предвкушающе.
— Пожалуйста, Паш, дай мне кончить.
От чужого, Никиного, “пожалуйста” Паша застонал сам. Член дёрнулся. Смазки на Пашиных пальцах хватило бы на то, что растянуть Нику на ещё один палец, а после заменить их на член. Вставить в узкое горячее нутро, выебать Нику до сорванного голоса, перевернуть на живот или поставить на колени и снова выебать. Вместо этого Паша в лучших традициях Юлия Цезаря двинул правой рукой в чужой заднице, опустил левую к своему члену, а ртом поймал Никин член и взял до своего предела.
Самым охуенным, что с Пашей случилось сегодня, был даже не долгожданный оргазм. Самым охуенным был обиженный взгляд Ники на Пашин опадающий член.
— Куда ты его хотел, в рот или в задницу?
Тот так смутился и покраснел, что ответа Паше не потребовалось.
У Ники завёлся регулярный секс и Паша. Взаимосвязанные вещи вообще-то, потому что ни с кем, кроме Паши Ника не спал. Ни с однокурсницами, строившими глазки, ни с внезапно осознавшим, что Ника совершеннолетний, Сашей Бенкендорфом, по которому Ника горел в старшей школе, ни с кем. Брат Саша обзывал Нику монахом и хвастался приличным младшеньким (“Не то, что мы, в молодости!”). Приличный младшенький закрывался в комнате, втыкал наушники и вечерами дрочил на начитанные хриплым простуженным голосом сообщения о том, что бы Паша с ним сделал, если бы не учёба.
После третьего секса, когда они всё-таки познакомились и обменялись телефонами, вернуться в колею отрицания и целибата оказалось невозможным. Паша присылал нюдсы, Паша писал голосовые, Паша прилетал к нему перед своими парами и после Никиных (они учились в разные смены), опускался на колени в пустой аудитории (удобно быть старостой) и отсасывал по первому не зову, намёку. Ника нашёл в себе азартную жилку и старался от Паши не отставать. На нюдесы и голосовые он не решился, но пару отсосов в библиотеке за стеллажами Паша получил, и в подсобке университетской кафешки, и в той же пустой аудитории.
Ника даже полюбил Пашино дурацкое постельное бельё с динозаврами. Каждый раз после оргазма они с трицератопсом смотрели друг на друга одинаково охуевшими глазами и оба приходили в себя, пока Паша задорно скандалил с соседями (“Сёма, меня слушай, а не за дверь заглядывай! Когда к тебе Ленка Муравьёва бегает, я молчу, все молчат, Сёма. Даже брат её молчит! Нервы у Серёги стальные, конечно. Или ты думал, меня слышно, а вас нет?”).
В целом, Нику всё устраивало, поэтому он оказался на чёрной лестнице какого-то дома на коленях на Пашиной куртке и с полным ртом спермы. Он правда по этому скучал, и по члену Паши, и по его рту, и по сильным рукам, и, раз у них всё шло через задницу, сейчас было самое время развернуться, поймать чужие губы и наконец-то его поцеловать.
Красавчик (Ника на такое обращение выдавал интересное выражение лица, где-то между возмущением и смущением) не умел целоваться. Паша не то, чтобы завис, но был в шаге от этого. Целоваться с Никой было охуенно, отвязно, крышесносно. Он забрался Паше на колени, уложил его на грязный пол и делился вкусом Пашиной спермы. Горячее ситуация стать не могла в принципе. Но целоваться Ника категорически не умел. Как не умел делать минет, как никогда не принимал в себя пальцы, но были же в его жизни девочки?
— Ника, красавчик, ты ведь спал с кем-то до меня?
Ника оторвался от него, посмотрел мутным взглядом и задумался. Паша в очередной раз испытал непреодолимое желание побиться обо что-то головой.
Паша крепко держал Нику за бёдра, то ли чтобы не сбежал, то ли чтобы самому удержаться в сознании. Он от Никиной неопытности обычно заводился и с удовольствием включался в обучение. Ника честно думал, что Паша понял, что он, ну, девственник. Был. Когда они впервые встретились. Сейчас Ника на девственника не тянул даже с натяжкой.
Когда Ника отрицательно мотнул головой, Паша разок ударился затылком о пол, чисто в профилактических целях. И притянул Нику к себе. Надо было всё-таки научить его целоваться.
День рождения Константина — последнее место, где Ника ожидал встретить Пашу. На день рождения брата были приглашены все более-менее видные семьи не только Петербурга, но и, наверное, страны. Огромная гостиница, швейцары, секьюрити, двойная проверка всех приглашённых и Паша в смокинге. Паша, который схватил ошарашенного Нику и потащил куда-то в сторону от потока гостей в основном зале, улыбаясь, как телезвезда.
— Валим отсюда, быстрее, — вот это больше походило на Пашу, — у Кати Лаваль какая-то договоренность с младшим братом Романова по поводу бесить Трубецкого, и она горит желанием меня с ним познакомить. Бесить Трубецкого, конечно, святое дело, но раз ты здесь, тебя я хочу больше.
Нике захотелось рассмеяться.
— Идём.
Карточку от номера Саша вручил ему лично, хотя Ника от неё сначала отмахнулся. Зачем она ему? А вот пригодилась. Вряд ли, конечно, брат предполагал, что Ника так её собирался использовать.
Одежду с Паши Ника стаскивал с особым остервенением. Может, у него были личные обиды к бабочкам и белым рубашкам? Костюм, подарок от бабушки, очередная попытка вразумить внука и вернуть его в лоно высшего общества, оказался на полу издевательски смятым и без пары пуговиц.
— Ника, красавчик, ты какой-то бешеный.
В этот момент выпрыгивающий из болтающегося на одной ноге белья Ника споткнулся и рухнул Паше в руки. Тот, разумеется, его поймал, прижался губами к плечу, поддержал, когда Ника скинул-таки дурацкое бельё. Паша был надёжный, как скала, и красивый, и сексуальный, и весь из себя.
— Чего ты хочешь?
И Паша всегда спрашивал. Заставлял Нику говорить вслух все эти банальные пошлости в духе “расскажи мне, как ты меня хочешь”, “отсоси мне”, “вылижи меня”, “поставь меня на колени и трахни в горло”. Паша балдел от Никиного смущения, Ника мотался на эмоциональных качелях стыда, когда сделать было легко, а вот сказать вслух — просто пиздец. Он даже ругаться начал в такие моменты. Матом!
— Давай, красавчик, ты скажешь мне, а я исполню. Договорились?
Для искусителя Паша всегда слишком торопился, но ему на радость Ника сдавался ещё быстрее.
— Возьми меня.
Да, Ника сам над собой смеялся, он позволил стащить с себя штаны и разложить на преподавательском столе в аудитории (пары у Уварова сразу стали ощущаться по-другому), но сказать “Паш, я очень давно хочу, чтобы ты меня трахнул, примерно с момента нашего нормального знакомства. Помнишь, ты привёл меня в общагу в первый раз и раздвинул мне ноги? Так вот с того момента”. Нет, точно нет. Спасибо, что Паша обычно тормошил его в такие моменты и либо подхватывал Никино желание, либо увлекал за своими фантазиями.
— Возьми меня, по-настоящему.
Паша молчал.
Ника был красивым, серьёзно, Паша всегда это знал. Он имени его не узнал, а уже назвал красавчиком. Но переебало Пашу этой красотой, когда они хуй знает сколько трахались друг с другом. Ника был в его руках, неловкий, нескладный, млеющий от любого Пашиного прикосновения, нихуя ещё не осознающий, что его красота была страшным оружием и никакое занудство и педантичность её не могли спрятать. Пашу так от физической красоты не переёбывало никогда, Пашу физическая красота привлекала во вторую очередь. Паша западал больше на какие-то мелкие детали и собирал из них свою картинку. Никино произношение с придыханием, Никина привычка постоянно мыть руки, Никины конспекты на французском. Паше, кажется, пришёл пиздец.
— На кровать, Ника, сейчас же.
Паша целовал его, прямо как описывали в маминых любимых романах, как что-то драгоценное. В губы, в скулы, в шею, не кусался, не оставлял привычных следов (половину Никиного гардероба составляли теперь шарфы, бадлоны и рубашки с длинными рукавами). Целовал ключицы, грудь, выступающие рёбра, худые плечи (Ника в отличии от Паши качалкой себя не утруждал и не собирался). Целовал и не затыкался.
— Ты неебически красивый, клянусь. Такой красивый, и весь по мою душу.
Пашу вело. В голове вместо потока мыслей шумели помехи, всё, что его волновало, — бледная кожа под губами, руки, которыми Ника ерошил Пашину чёлку и дикое, бешеное желание сделать Нике хорошо. Паша же обещал, ещё тогда, давно, когда впервые его встретил.
— Позволь мне, Ника. Пожалуйста.
Нике казалось, просить следовало ему, он тут лежал распятый на кровати, придавленный сверху чужим телом, но Паша плевал на стереотипы. Паша вылизывал его живот и бёдра, гладил руками, куда дотягивался. И просил разрешения, которое у него всегда было.
— Да, Паш, да.
К Пашиным пальцам внутри Ника привык быстро. С их развлечениями они оказывались в нём часто. С пальцами было приятно. Когда Паша разводил их внутри и заглатывал член до горла, Ника забывался. Что он кричал в такие моменты, потом лучше было не вспоминать, достаточно и того, что вместе с Пашей на балкон курить после секса выходили соседи по блоку. Почему Паша ограничивался пальцами, когда Ника так просил, Ника не понимал. Только в каждый следующий раз стонал ещё отчаянней, ещё громче, ещё откровенней. А сломало Пашу тихое и совершенно безобидное “возьми меня”.
— Паша, Паша, Паша.
Мантра работала безошибочно. Паша растягивал Нику на три пальца (спасибо набору из тумбочки: смазке и презервативам двух размеров) и останавливаться в этот раз не собирался. Ника выгибался под ним, упирался в кровать только пятками и лопатками, вытягиваясь в очень напряжённую струну. Руки у Паши тряслись, но он столько раз Нику растягивал этими пальцами, что действия не требовали осмысленности. Паша помнил, что Нике нравилось, помнил, от чего он кричал, а от чего даже кричать не мог.
— Потерпи, мой милый, тебе будет очень хорошо, обещаю. Только потерпи.
Паша развёл пальцы немного шире, погладил сопротивляющиеся стенки мышц, прокрутил запястье, чтобы подушечки упёрлись в простату. Остановился, слабо перебирая пальцами внутри, пока Ника не начал толкаться на пальцы, и снова задвинул их на всю длину. Второй рукой он твёрдо, но аккуратно удерживал Нику за бедро. Паша любил оставлять следы на его коже, но не сегодня. Сегодня в планах был самый ванильный секс из возможных. В миссионерской, лицом к лицу, чтобы Ника скрещивал ноги на Пашиной пояснице, чтобы они держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Чтобы было плевать, что будет после, чтобы остались только они, и гори весь мир огнём.
— Я так тебя хотел, Ника, с ума сойти. С самого первого раза. И с каждым разом больше и больше. Такого идеального, хорошего мальчика с такими грязными желаниями.
В интернете писали, что будет больно (да, Ника гуглил), что с первого раза может не понравиться или вообще не получиться. В интернете дохуя пиздели.
Паша вглядывался в Никино лицо, боясь сделать это пресловутое больно. Но больно не было. Головка члена скользнула внутрь почти без сопротивления. Ощущения распирали. Пальцами было приятней, пока, по крайней мере (и вот об этом в интернете не соврали). Член был слишком толстым, слишком длинными, а Паша слишком медленным. Ника подкинул бёдра навстречу, принимая Пашу глубже.
— Тише, красавчик, давай помедленнее? И если тебе не понравится…
Паша хотел предупредить, напомнить, что он сегодня весь для Ники и его удовольствия, но Ника не дослушал. Оплёл своими длинными руками и ногами, заставил рухнуть сверху, войти до конца. Ника, тугой даже после трёх пальцев, обжигающий сквозь латекс презерватива и капельку невыносимый, рассмеялся Паше на ухо.
— Мне нравится. Мне хорошо.
Ника, в противоположность Пашиной неторопливости, перекатился с ним по кровати и оказался сверху. Собственный член почти не смягчился от трюков с проникновением. А когда Ника уселся на Паше верхом, возбуждение вернулось сверх прежнего. В Нике был член, Ника сам его хотел, сам просил. И получил. Он чуть приподнялся на пробу, Паша толкнулся снизу. Действительно походило на езду верхом, напряглись те же мышцы, спина выпрямилась. Ника считался неплохим наездником.
— Мне всегда хорошо с тобой, Паш.
Ника сверху представлял сексуальное бедствие, он сбивался с ритма, задыхался, уставал, упирался ладонями Паше в грудь и давил на него всем своим весом. Но когда он ловил ритм, было ещё хуже. Паше оставалось только думать о чём-то мерзком, о ГОСТе оформления диплома, ночи в камере, о чём угодно, чтобы продержаться подольше и дать его красавчику наиграться. Ника его усилия разбивал в осколки, сжимал Пашин член внутри, стонал и смотрел, смотрел, смотрел своими невозможными глазами. Паша дёрнулся к нему, потянул за волосы вперёд, поцеловал, заставляя сесть ровно и не пытаться двигаться.
— Мне с тобой пиздец, Ника. Всегда.
Ника второй раз за вечер завалился спиной на кровать, скрестил ноги на Пашиной спине и пришпорил его пятками. Паша только усмехнулся, одной рукой упёрся в матрас над Никиным плечом, пальцы второй переплёл с Никиными.
— Мой.
Паше снились Никины широко распахнутые глаза, снилась дурацкая рубашка без одной запонки, которую они так и не нашли, снились спешно приглаженные водой волосы. Когда в гостинице Ника сбежал от него к остальным гостям, Паша вырубил телефон с пятью пропущенными от Лаваль и тремя от Трубецкого и вызвал такси до общаги. У него было над чем подумать. Ему пришёл пиздец.
pticagovorun: я знаю, что мы так не договаривались, но можем попробуем кое-что?
knjazhich: ?
pticagovorun: сходишь со мной выпить кофе? в смысле, не как обычно. просто кофе.
pticagovorun: ты какой любишь?
Ника к Трубецкому идти не хотел (как всегда), но Лаваль напомнила, что вообще-то прикрывала его, чёрт знает где шлявшегося на дне рождении Кости, и идти пришлось. Ника о том, что пропустил кучу скучных речей, не жалел, не жалел о Паше. Ника просто запутался, окей?
Ника, он же Романов, вокруг которого ещё до совершеннолетия забегали поклонники со своим люблю, куплю. И Паша, который был неизвестно кем, но отлично сидящие смокинги и приглашения на день рождения Константина к случайным людям не попадали. Мог ли Паша знать его? Могло ли последнее, короткое, но выбивающее дух “мой” быть фальшивым? Случайные встречи, синяки от хватки на запястьях, стёртые о библиотечный паркет колени, голосовые в три утра, вахтёрша в общежитии, боявшаяся на Нику взглянуть (вот кто точно знал его фамилию), постельное бельё с ехидным трицератопсом. Нике нужно было немного времени, чтобы взвесить всё и решить. На подходе к дому Трубецкого он послушно набрал Катю, кто-то из пьяных друзей грохнул домофон, и теперь каждого нового гостя встречали лично. Катя пообещала кого-то отправить и сбросила. Из парадной выскочили неразлучники Серёжа Муравьёв-Апостол и Миша Бестужев-Рюмин. Серёжа придержал дверь подъезда.
— О, Романов, забегай, они пока на кулачках разыграют, ты со скуки умрёшь!
В квартире его встретили распахнутая дверь и громогласный Пашин голос.
— Да хули я? Я вашего Романова в глаза не видел, как я его встретить должен?
Лена Муравьёва-Апостол (та самая, что бегала к Пашиному соседу по общаге, и была ничуть не тише Ники вообще-то) толкнула Катю Лаваль, наблюдающую за ругающимся Пашей.
— А чего с ним?
— Наш Пашенька вкрашился в мальчишку-первака, а тот Пашеньку поимел и отшил. Пашенька уже неделю в страданиях.
Ника, оказывается, Пашеньку поимел и отшил? Ну охуеть теперь.
— Да, блядь, Труба не труби, встречу я вашего Романова. Как хоть зовут его?
Пожалуй, у Ники было достаточно времени для взвешенного решения.
— Николай. Меня зовут Николай.
Небольшая компашка, отколовшаяся на шум от развесёлой толпы, повернулась к Нике. Характер у него был взрывной, у Паши и того хуже. Но вместо продолжения ссоры Паша по-дурацки застыл.
— Привет.
Паша всегда давал ему решать и делал, что Ника захочет. Ника надеялся, что сейчас тоже получится.
— Хочу курить, пойдём?
Сигареты у Паши были крепкие. С парой кнопок на фильтре и каким-то вкусом, который вообще не спасал Нику от попыток выкашлять лёгкие.
— Ш-ш-ш, — Паша легко затянулся, показывая, как надо, — не думал, что это скажу, но не глотай. Заглотнёшь воздуха, начнёшь кашлять. Дыши. Вот так, чуть-чуть тяни и вдыхай. Они правда крепкие для первого раза. Только по чуть-чуть. Или по-цыгански.
Паша нёс какую-то чушь. Им бы о другом поговорить. О том, что у Паши Пестеля с Николаем Романовым без шансов. Где у Паши были общага, растворимый нескафе и недописанный диплом, у Ники были трастовый фонд, личный повар и блестящие перспективы. Неудивительно, что он ушёл в игнор от Пашиного глупого предложения.
— Это как?
Слова давались Нике плохо. Но, что Паша вообще с ним разговаривал после того, как решил, что Ника его трахнул и сбежал, уже победа, да?
— Рот в рот. Я выдыхаю дым, ты вдыхаешь. Хочешь?
Паша спросил на автомате и сразу же себя отругал. Понятно, что нет. Никому тут твои жалкие попытки во флирт не нужны.
— Хочу.
Ника смотрел на Пашу прямо и открыто. И ждал, что Паша снова исполнит его желание.
Вместо эпилога
— Да ну нахуй, — Кондраша Рылеев прижался лбом к стеклу и неверяще смотрел, как на балконе целовались Пестель и Романов.
Пашка на ощупь потушил сигарету и запустил руки под чужой тренч. Романов не просто ему позволил, Романов сполз по стене, чтобы Паше не пришлось вставать на носочки.
— Ебануться.
Трубецкой, заглядывающий через плечо Рылеева, ему вторил.
— Нормальные люди Пашу не заводят, что ли?
— Ну-ка, князь, напомни мне, не вы ли с Пашкой чуть не потрахались на первой же студенческой пьянке?
— Это другое!
Вместо эпилога
Саша очень внимательно смотрел на сползшие растянутые рукава Никиной водолазки. Тот обычно их натягивал чуть ли не до ногтей, а тут увлёкся книгой, сидя в общей гостиной, и не заметил, как сантиметр за сантиметром обнажились запястья. И заодно опоясывающие их синяки. Саша даже примерно представлял, чем и как нужно было связать человека и с какой силой из этих пут рваться, чтобы остались такие следы. Но у Саши была бурная молодость. Ника потёр рукой шею, из-под высокого воротника показался беспросветный пиздец.
— Ника, а ты как вообще вчера день провёл? Ходил куда-то?
На БДСМ-вечеринку, например. Не дай Боже, им там с Костей столкнуться.
— Угу. В библиотеку.
Ну, ничего, кто по молодости не кутил в конце концов? У мамы вон, ещё Миша остался. Ангел, а не сын, не пил, не курил, в библиотеку не ходил, опять же. За всех шебутных братьев отдувался.