Chapter Text
и вечер весенний плавно перетекает за полночь.
беззвёздная ночь, вползая в приоткрытые окна темнотой густой и вязкой, давно заглотила город целиком, мягко и совсем без опаски огибала тусклый свет жёлтых уличных фонарей и вбирала в себя с особой жадностью каждый жалкий звук. там, где не могла проникнуть она, сквозь наспех по второму разу заклеенные щели в деревянных рамах, через неутепленные бетонные стены с отклеивающимися обоями проникал в комнату холод и стелился по старому паркетному полу ковром, холодя и без того вечно ледяные ступни, даже не касаясь их.
федя шелестит положенными на колени рукописями, перебирает их и карандашом делает заметы, чёркает и переписывает неудавшиеся слова и строки, в промежутках бездумно смыкая зубы на ногтях и пальцах. он ютится в углу дивана, забравшись на него с ногами, в рассеянном свете высокого напольного торшера рядом, и мягкие, продавленные подушки охотно обступают его со всех сторон. глаза неторопливо перебегают по буквам, слова звучат его собственным голосом где-то внутри, перекрывая внешнее тихое копошение с кухни, тёплый свет которой через матовое окошко и в щель приоткрытой двери прокрадывается в единственную комнату.
и федя не слышит, как протяжно поскрипывают половицы под осторожными шагами, как в полумраке на другом конце комнаты призраком перемещается чужая фигура, вслед за полоской света покинувшая соседнюю освещённую комнату, и останавливается у окна.
у вани поступь невесомая, выработанная годами в чужих домах под страхом людского раздражения, и крайне чувствительный к любым шорохам слух. и он оборачивается на фёдора михайловича, когда тот с глухим шелестом спускает на пол ноги и чуть съезжает вниз, только больше утопая в старом диване, а затем запрокидывает голову, покрасневшими от усталости глазами вчитываясь в занесённый на этот раз над головой текст. пальцы второй руки нервно и беспокойно в задумчивости похлопывают по бедру, и ваня отчего-то цепляется взглядом за этот жест.
он смотрит долго, без особых мыслей, но с настойчивым желанием чего-то смутного и не ясного у сердца. размеренно выдыхает, вешая на еле греющую батарею сырое полотенце, и бросает быстрый взгляд на пустынную всё ещё местами заснеженную улицу. слабо мерцающий жёлтый свет сгорбленных фонарей, чьи донья устелены мотыльками и мошками, не убранными ещё с прошлой осени, только создаёт ореолы вокруг и не выхватывает ничего существенного.
тягучая, болезненная потребность, пульсирующая электрическим накалом в груди — узнать чуть больше о границах дозволенного в этом доме. получить пощёчину, бесцветный ответ или, только возможно, мягкое поглаживание по голове.
маячащая на фоне тревога.
неуверенные шаги к ровному тёплому свету.
федя осознаёт чужое присутствие лишь когда ваня покорно опускает голову на его колено и кладёт покрытую пластырями руку рядом же, с волнением и едва уловимым напряжением смотря давно потускневшими до серых голубыми глазами в его и спрашивая одними губами: "звали?", терпеливо выжидая, пока вымотавшийся фёдор михайлович поймёт в чём дело и не скажет свинцовое "нет".
в тишине чуть потрескивает лампа в торшере, стрелка замедленно отсчитывает секунды в темноте. гудят за окном натянутые телефонные провода.
за клеткой рёбер глухо вздрагивает сердце, когда холодные пальцы задумчиво дотрагиваются до отросших пепельных волос. слабо зарываются в них. касаются маленького шрама на виске, скользят меж прядей дальше, снова возвращаются к нему, и ваня видит, как фёдор михайлович уходит в себя, ища самостоятельно ответы на вопросы, которые никогда не прозвучат. он обычно не лезет напрямую в его прошлое — ваня не делает этого в ответ.
у них всегда так было. у них это никогда не менялось.
федя устало заправляет шелковистые пряди за ухо, вновь ворошит, пропуская меж искусанных фаланг, и отмечает, как ваня доверчиво ластится к его ладони, только когда он проводит невзначай по тёплой щеке. и это для него сейчас даже не странно, но отчасти занятно, как в начале он только скалился на него, не говоря ни слова за месяц, однако же исправно выполняя ни разу на него не возложенную домашнюю рутину с неожиданной природной грацией, держа манеры, простому населению явно незнакомые: "не оправдал надежд, — фёдор тогда догадался гораздо позже, — вырвал из рук смерти жаждавшего её, и теперь он винит меня за вынужденную необходимость влачить своё существование и дальше."
и потом всё встало на свои места — тот неведомо даже для себя самого стремился оказаться на месте, из которого федя его вытащил, и в то же время уходить ему совершенно не хотелось.
а теперь вот он приходит не приласканной дворняжкой к его ногам, пряча клыки и растекаясь неровной преданностью с невысказанным вам ведь всё дозволено.
а потом — уже ночь, отдалённо думает он, и от этого вся его щенячья сентиментальность. и чуть проступающие мешки под глазами, ведь какой день дожидается, когда ляжет он. и редкая хрупка улыбка на губах, и подрагивающие светлые ресницы прикрытых глаз.
пригрелся.
— нет, — всё же на выдохе наконец говорит он, подушечками следуя за линией ровного пробора. — ничего. но уже, правда, пора на покой.