Work Text:
Электричка стучит колёсами по рельсам.
Они плюхаются на сиденье против хода поезда, Данила уступает место у окна: ему этот пейзаж не впервой. Андрей, едва усевшись, прислоняется головой к дребезжащей стенке, ещё с пару минут вертится, притуливаясь, но после плюёт на это дело и попросту запрокидывает голову.
Безлюдный вагон старый, продувается насквозь. Стылый утренний воздух щиплет голые лодыжки в разболтанных кроссовках.
Данила поджимает ступни к неработающему обогреву, Андрей не церемонится – закидывает ноги прямиком на сиденье напротив. Зябко. Если бы не тепло Даниного тела рядом, Андрей бы пожалел, что не захватил ветровку.
Говорить не тянет. Андрей за несколько часов так и не успел очухаться после двухнеделья сессионной бессонницы, Данила молчит за компанию: не тормошить же человека. Из кармана толстовки извлекается перепутанный комом провод наушников, минута усиленного распутывания – к колесному стуку добавляется мелодия и голос.
Мой лучший друг для меня не просто звук, помоги понять: быть или не быть…
Данила улыбается под музыку. Улыбка расплывается на лице, от щеки до щеки, пока на левой не появится маленькая смешная ямочка, а на правой не сморщится от движения шрам. Он не закрывает глаза и смотрит прямо на Андрея, хотя, наверное, куда интереснее было бы смотреть в окно. Там мелькающими картинками плотная городская застройка сменяется сперва пригородом с разбросом сереющих после ночного дождя хрущевок вперемешку с низковатыми домишками, а затем и вовсе редким подлеском, ещё не скинувшим рассветную дымку. До настоящего леса их ждет ещё добрых полтора часа приятной тряски под мерный гул железной дороги.
Андрей сонно зевает, прижимая голову к плечу, Данила улыбается; крошечные парные лучики морщинок устраиваются в уголках глаз. Нежно.
Поймав улыбку, Андрей хмурится. Он нежным быть не умеет, не приучен и не приручен.
Даня соткан из нежности весь, прямо Андрею назло. Даня не стесняется быть ласковым, не боится показаться ранимым, всегда широко улыбается, так свободно и легко, как будто ему никогда не прилетало по шее мокрым вафельным полотенцем, а по сердцу резким, брошенным наотмашь "чего осклабился?". Как будто улыбаться можно просто так, потому что тебе весело, хорошо и спокойно, потому что хочется, потому что мелочи по карманам нашлось на Андреевы сигареты и два стаканчика с подтаявшим крем-брюле в привокзальном круглосуточном ларьке, которое они слупили ещё на платформе, потому что на электричку не опоздали, потому что рядом лучший друг, потому что день растёт солнечный, а лето только началось.
Андрей не понимает, как можно просто так улыбаться, но его губы один в один зеркалят Данино движение, когда они смотрят друг на друга. Не то чтобы это в самом деле стоящий повод для улыбки – но это Даня. Для Дани грех не улыбнуться.
Для Дани вообще что угодно сделать – грех не, только вот Даня его ни о чем не просит. Почему-то эта мысль возвращается к Андрею из раза в раз зубной болью, червоточинкой в мозгу где-то глубже височной доли, безжалостной пульсацией: а вдруг ты ему не нужен, не нужен, не нужен.
Андрей в такие минуты колеблется минут по десять, вроде как пытаясь притвориться, что анастезия не нужна, потом набирает сообщение: "че как?", или "го завтра к мемориалке", или "че по работе?", или "пары заебали", или что-нибудь ещё, такое же глупое до онемения. Даня читает сообщение в течение – Андрей зачем-то засекал – трех с половиной минут, а потом всегда начинает набирать ответ.
Уже неважно, что там в ответе. Анальгетик получен, можно вернуться к обычной жизни, в которой вот так писать своему лучшему другу – нормальное дело. Нормальное дело – постоянно думать о своем лучшем друге. Нормальное дело – своим лучшим другом восхищаться.
Да и разве можно с Даней иначе? Таких, как он, больше нет. Уникальный экземпляр.
Даня участливый. Даня слушает, как Андрей ругается на универ, на пары, на тупых преподов, на залупную специальность, на блядскую домашку и на то, как он на хую всё это вертел три раза, но себе дороже, поэтому приходится зубрить. Даня сочувственно сжимает Андреево плечо, когда тот рассказывает про дом. Даня посмеивается над долгими рассказами про Ванька и повторяет, что надо бы их познакомить. Даня выслушивает даже дурацкие заученные доклады, чтобы проверить Андрея по бумажке. Признается сам, что ничерта в этом не понимает, а всё равно чутко, сосредоточенно слушает.
Даня не боится вдруг оказаться слабым. Даня с легкостью признает, что не знает, что устал, что не хочет. У него как будто нет этой Андреевой установки "ебашь через не могу", вшитой при рождении.
Даня чувствительный. Даня однажды в кино на супергеройском боевичке расплакался ближе к финалу – ну, на этой типичной сцене, где герой должен всё отдать и всё отпустить, чтобы сразиться с мировым злом. После фильма он объяснился одним простеньким "трогательно". Андрею ещё полночи потом пришлось думать, что за странное чувство у него появилось на этих словах в груди, и мысли всё время уходили не в ту сторону.
Даня внимательный. Даня помнит наизусть Андреев телефон, Андреев адрес, Андреев размер одежды. Даня не забывает, что в подъезд можно пробраться, но в квартиру лучше не стучать, что по вторникам Андрею к первой, поэтому лечь спать надо пораньше, что он всё время забывает захватить из дома шапку; на этот случай Даня носит запасную. Даня запоминает любимый Андреев кофе – двойной латте с имбирным сиропом – и по четвергам довольно таскает ему стаканчик прямо к универу. "Мне по пути", говорит он, "забей", но Андрей чувствует наверняка, что дело не только в череде кофеен по дороге от метро.
Даня заботливый. Даня таскается со своей мелкой сестрой на концерты, чтобы держать ее, низкую стервячку, на своих широких крепких плечах. Даня всегда отдает Андрею свои перчатки, уверяя, что не мерзнет. Даня подкармливает дворовых котов и одну мелкую псинку, специально покупает им корм, а на зиму спиливает подвальную решетку, чтобы было, где греться. Даня никогда не отказывает взять на работе ещё одну смену, чтобы подменить бегущего на свиданку коллегу. Даня даже со злющей мелкомосковской шпаной обращается очень мягко: семь раз предупреди, один раз ударь. Даня ну разве что старушек через дорогу не переводит – и то Андрей не уверен, может, он просто ещё не видел ни разу.
Даня умеет любить.
Любовь из Дани сочится соком передавленной в кулаке пригоршни ягод, вязкая, сладкая, так и тянет попробовать на язык.
Даня, сука, идеальный, и от этого каждый день обидно до слёз. Потому что Андрей втюхался. Втюрился. Втемяшился в него душой. Въебался. Как девчонка, влюбился в лучшего друга.
Нечестно.
По всем фронтам нечестно: что Даня парень, что Даня на два года старше, что Даня такой замечательный и такой нормальный, а Андрей... он, ну, Андрей. Нечестно, аж зубы сводит.
Электричке плевать на несправедливость мира по отношению к одному конкретно взятому Андрею Радову. Электричка катит вперёд с остановками по расписанию, наполовину высунувшееся из-за горизонта солнце светит прямо в глаза, по вагону иногда шуршат бабушки с большими рыночными сумками. Сумки набиты рассадой, из них по вагону разносит приторно-сладкий душноватый запах нерастущей травы.
Громкоговоритель хрипит, пытаясь выдать неизменное "Осторожно, двери закр-тся, следующая стан...", да так и обрывает на середине. Данила мягко тормошит Андрея, задремавшего на его плече. Привстает, поддергивает лямки своего рюкзака, набитого, в основном, провиантом на эти два дня.
– Приехали, соня.
– Да я не спал вообще, я так... чуть-чуть... только глаза прикрыть...
Андрей лепечет что-то ещё, чему можно только усмехнуться. Из душноватого вагона через прокуренный тамбур их выкидывает на полустанок, голый до неприличия. Это каждый раз ощущается, как перерождение.
Данила разувается, ловко подвешивает кроссовки за шнурки к рюкзаку, сует носки в карман. Вздрагивает от мокрой прохлады травы, щекочущей лодыжки, и закатывает джинсы до середины голеней. Босыми ногами пробует затравенённую дорожку, смешливо щурится: мокро, прохладно, а всё равно приятно.
– По росе хорошо. А стекла у нас тут нет, убираем.
– Я потом... как-нибудь... на месте уже, – Андрей сглатывает, хоть и не похоже, чтоб боялся, и как-то до странного долго не отводит взгляда от Данилиных голых лодыжек. Данила списывает это на сон.
Тропинка ведет вниз от станции. Впереди пестреют разномастные крыши домиков: пара лощеных, несколько обвитых плющом, прохудившихся, явно заброшенных, в основном – дома как дома. Дачи. Лето.
Солнце ещё невысоко, только-то поднялось, треск насекомых в высокой траве ещё не пропал. Посреди зеленого моря пятнами мелькают цветы: желтые, голубые, белые, лиловые, розовые, рыжие. Занесенные с чьих-то участков семенами холёные сорта перемешиваются с обычным полевиком, а Данилу вдруг так и тянет наклониться и сорвать парочку. Андрею.
Вместо этого он подтягивает на плечах рюкзак и шагает вперед.
Ржавые ворота СНТ являются, по едкому Яниному замечанию, когда-то осевшему в голове, "типичным образчиком пост-советской эклектики". На гирьке недосбитый кованый герб Союза, от которого осталась только половинка серпа, заменяет приваренная явно наспех перевернутая пятиконечная звезда, а рядом, косясь на один бок, красуется сине-белая табличка с гордым названием: "СНТ "Звёздочка".
– Звёздочка у вас какая-то... странная, – Андрей хмыкает, подняв взгляд на украшение.
– Ага. Пентаграмма. Каббалистическая.
Данила пожимает плечами, возится с воротами, пытаясь сунуть руку между узкими железными прутьями. Выходит нескладно: крепкое Данино предплечье застревает на середине. Он ругается себе под нос, шкрябает пальцами по железке, но открыть не получается.
– Давай ты. Там щеколда, – Данила пускает Андрея вперед и невзначай кладёт ладонь на его плечо, объясняя, – чуть ниже. Ещё. Во как у тебя рука хорошо туда вошла, молодец, отлично...
На скулах Андрея проступает заметный румянец. От напряжения, что ли?
Мысль обрывается вместе с лязганьем щеколды и скрипом открывающихся ворот. Они просачиваются внутрь и идут по продолжающейся дорожке, скудно усыпанной гравием по центру.
– Нам тут ещё вперед... минут десять топать. А там уже и дома... Я тебе под яблонькой постелю, доспишь хоть.
– Да ты че, Дань, я нормально...
– Ну хоть полчасика.
Андрей смешно отнекивается: будто Данила не видит, что он между словами давит в себе очередной зевок.
Дачи вокруг ещё безлюдны или спят; это в ближайшей деревне всё продолжает надрываться петух, хотя солнце уже давно катится по небосводу.
Темный заборчик, аккуратный замок, дом с чердаком на манер второго этажа и террасой. Андрей хмыкает, оглядываясь по сторонам, пока Данила привычно открывает дверь в дом, меняет городскую толстовку на местную, попроще, что-то возится внутри. Рюкзак остается валяться на ступеньках террасы.
Участок явно поделен надвое по характеру хозяев: на одной половине в меру аккуратные вскопанные грядки с торчащей буйной зеленью, на проволоке выстроенная тепличка, колодцы и бочки с водой, ягодные кусты, дорожки между ними скошены неровно, но тщательно; на другой – поле травы по пояс, выкошенная в центре площадка под надувной бассейн и единственная огороженная полоска земли с разноцветьем.
Данила появляется из дома с большим пледом в руках и сразу расстилает его под деревом.
– Да не хочу я спать, – снова бурчит Андрей.
– Полчасика. Я всё равно пока всё разбирать буду, – и хлопает по расстеленному пледу приглашающе.
Андрей ложится и засыпает, едва успев закрыть глаза.
Данила возится по участку, выполняя мелкие дела по приезде: убрать, достать, разложить, слить, налить, включить, поставить, открыть, обработать. Только теперь всё замедлено необходимостью каждые полторы минуты замереть, чтобы полюбоваться разлегшимся на земле другом. Пятна солнечного света, пробивающиеся через листву, блуждают по его лицу, играют с волосами, заставляют иногда жмуриться, попадая на глаза.
В солнечном свете Андрей невероятно красивый. Рядом с ним Даниле кажется, что мир вообще весь сплетен из солнечных лучиков, не исчезающих даже в пасмурные дни. Лучиков вроде тех, из которых сделаны Андреевы волосы, которые, когда не перепачканы дурацким пахучим гелем для укладки, светятся как будто сами. Особенно на солнце, как сейчас. Или как в их первую встречу.
Андрей тогда тоже валялся на земле – правда, совсем по-другому. Из носа у него хлестала кровь, а вместо яблони над ним возвышалась местная шпана. Булатовские ребята. Падлы, конечно, но бестолковые. Неопасные – для знакомых. Их было человек пять, наверное; Данила точно уже не помнит.
Андрей не помнит тоже. Он даже не помнит, за что к нему прицепились. Помнит, дал одному в рожу, а потом приложили башкой так сильно, что он забыл и за что, и три дня лекций до этого в довесок. А потом помнит только Даню – как он за две минуты уложил пятерых и даже как-то не особо поцарапался.
Как он ему руку протянул. Крепкую, скользкую немного от чьей-то чужой кровищи из сломанного носа. Надёжную.
Спас, блять, как принцессу в беде. Только вот глядя на Даню Андрей не против быть хоть принцессой, хоть королевной, хоть феечкой – лишь бы это значило уверенность в Даниной руке на плече.
Данила подтянул парня к себе, хлопнул по спине: здоров, стоять может, ноги целые. А как уж он эту мелюзгу материл, даром что кровью харкался...
– Живой? Тебя как звать?
– Мгм, – он сплюнул лишнее на землю, – Андрей.
– Пойдем, Андрей. По пивку? Меня Данилой зовут.
Это уже потом Андрей узнает, что вообще-то – ну, на самом деле, – никто его Данилой не зовет.
"Данькой" его называет мелкая сестра, и её странный ухажёр, по виду, торчок, давно поселившийся с Рыковыми, за компанию. Другой парень с гордо прицепленным на лацкан рубашки почему-то октябрятским значком Даню вообще не зовет никак: стреляет глазами в пол, бормочет "я к Яне" и скрывается за дверью комнаты. Алексей Леонидович, батя, вроде как, хотя и приёмный, обращается к Дане на мягкое "сына", и то через раз. Настя (которая отчеств и возраста не признаёт) предпочитает вместо обращений тронуть за плечо; да и вообще на неё сложно не смотреть, если зайдет в комнату. Данин приятель – коллега – друг детства со странным имечком на Баф-что-то-там зовёт Даню насмешливо-дружелюбным "Данёк", как будто вечно куда-то торопится. И даже мелкая стайка хулиганья, два парня и одна бойкая девица, которую Даня всё время шпыняет за своей мастерской, обращается к нему на разноголосое "Даниил Алексеич".
Андрей называет его "Даня", потому что это имя – только для него.
Из груди иногда вообще щемит каким-то слащаво-нелепым "Данечка", и Андрей сплёвывает на асфальт, потому что уверен точно: лучше сигануть с десятого этажа вот прям щас, чем на протянутую бутылку пива, одну на двоих, ответить "спасибо, Данечка". Тьфу. Такой параши даже в женских романах не пишут. Наверное. Не то чтобы Андрей их читал. Из груди всё равно щемит, поэтому Андрей цедит сквозь зубы "спасибо, Дань", и это "Дань" прицепляется к горлу комком проглоченной жвачки да так и прилепает. Тёплое. Ласковое.
Андрей продолжает уверять себя, что не имеет об ласке ни малейшего представления.
Данила продолжает верить, что в Андреевом "Дань" заключена вообще вся ласка этого мира.
У Данилы в этой жизни всё просто и легко. Если вот так тянет под коленками, когда смотришь на солнечные зайчики в чьих-то волосах, это любовь. С любовью не спорят.
Андрея будит грохот поднимаемого колодезного ведра. В ведро тщательно укладывается привезенное из города мясо для шашлыков и две большие пивные бутыли: темное для Данилы, светлое для Андрея.
– Холодильник у нас есть, – объясняет Данила попутно, – но так вкуснее. Доброе утро.
Дачная магия, не иначе.
Андрей потягивается, стряхивая остатки сна, и не успевает встать, как его тут же припахивают к делу.
– Огурцы такая штука, что их лучше собирать пораньше. А то горькие будут.
Даня тянет его к тепличной грядке, с которой снята уже пленка, плюхается в дорожку на колени и кивает Андрею, мол, рядом садись. Руку сует внутрь пышных огуречных зарослей. От них пахнет почему-то свежестью и чем-то неуловимо желтым, но Андрею некогда раздумывать.
Он смотрит, как Даня объясняет ему "сложнейший механизм собирания огурца".
– Одной рукой бери, другой отщипывай у основания. Только не тяни сильно за стебли. Вот так.
Даня показывает. Андрей смотрит, как он берёт гладкий плод в ладонь, держит, другой рукой ведет пальцами к основанию и, наконец, сжимает плодоножку...
Мысли в голове вьются странные. Крамольные, честно говоря, мысли. Андрей в жизни не думал, что вот такой ассоциативный ряд у него возникнет из-за огурцов. Он чувствует, что покраснел, наверное, до ушей, и на коленях стоять становится до неприличного неудобно, поэтому он резко кивает несколько раз подряд.
– Понял, понял. Сделаю, ты... иди.
Даня пожимает плечами и действительно идёт. Шарится с каким-то насосом, поливает соседние грядки, один раз, едва не подскочив на месте, бежит ко входу, чтобы отцапать от привезенной ими на завтрашний завтрак упаковки сосисок одну штуку для появившегося на пороге черного как смоль кота. Кот презрительно мяучит, но сосиску берет, а Даня умилённо улыбается ему вслед.
Андрей с полчаса возится с проклятыми огурцами, пока солнце не начинает печь голову, и только тогда напряжение отпускает.
Ненадолго.
Данила по привычке ставит на стол на террасе старенькое радио. Радио щебечет аудиоспектаклем про далёкий космос, трамваи и хомяков.
– Батя телек не уважает, – коротко пожимает плечами, – а Янку без звуков на природе штырить начинает. Ну... Она так говорит. Вот я и привык. Выключить?
– Да не, – Андрей разваливается на пледе поудобнее. – Пусть трещит.
– Отдыхай пока, – Даня кидает в него бутылкой с минералкой из холодильника, – целое ведро, вон, насобирал.
– Фух, – резюмирует Андрей, отряхивая приятно перепачканные в земле джинсы, – а чего теперь ты?
– Картошка.
Данила фыркает презрительно: сдалась она им, родакам, эта картошка.
Он снимает рубашку, вешая её на парапетик террасы, и с лопатой наперевес идет выполнять семейный долг, заключающийся в окучивании поля картошки шесть на шесть метров.
У Андрея перехватывает дыхание и сдавливает что-то в легких. Данины загорелые плечи, руки в сложном хитросплетенном рисунке татуировки, которую он никогда не мог разглядеть целиком, крепкие мышцы, перекатывающиеся от каждого движения лопатой туда-сюда... В горле пересыхает напрочь, и ни одна бутылка воды не может с этим помочь.
Даня не красуется. Даня просто в себе ничего не стесняется. Не то чтобы сильно любит – он просто есть. Вот он, вот его, сука, идеальные кубики пресса, вот его татуировки, вот его размозоленные от возни в машинном масле пальцы, вот его добрая улыбка, вот его шрам в пол-лица.
Со шрамом вообще неловко вышло – первые встреч шесть Андрей как-то мялся с возникающим в голове вопросом, а потом, наклюкавшись сверх меры, всё-таки спросил, тут же начав проклинать себя на ровном месте. А Даня... Даня пожал плечами и ответил: армия, призыв, не повезло, коротнуло, жмыхнуло, госпиталь, и двух месяцев не отслужил, и вот теперь так.
– Я так и в мастерскую попал. Механизмы всегда любил. Ну, там, копаться, собрать-разобрать... В детстве бате так штук шесть часов попортил, – Данила, посмеиваясь, жал плечами, – а шрам шрамом. Ну, какой есть.
Какой есть . Всё-то он в себе принимает.
На него такого, употевшего от труда под палящим летним солнцем, хочется смотреть, как на лучшую соцреалистическую картину в музее.
И Андрей смотрит, смотрит алчно, безотрывно, бесстыдно, голодно, даром что слюна на подбородок не капает. В голове снова всплывает мысль: нечестно.
Нечестно, что Даня этого как будто этих взглядов не замечает. Нет, хуже даже: нечестно, что Даня как нарочно ведёт себя так, чтобы у Андрея сводило всё в животе.
Никакие это, нахрен, не бабочки. Скорее уж клещи .
Клещи в животе от этой мысли ворочаются недовольно, прикусывают посильнее и сосут то ли энергию, то ли жизнь. Точно – душу.
Андрей пытается их заткнуть, но выходит плохо, и вместо этого он идет вернуть бутылку с водой: Дане сейчас нужнее.
Их руки замирают на бутылке. Андрей липнет взглядом к запутанным темно-синим линиям на коже, вырисовывающим узор.
– Слушай, Дань... Можно?
Данила кивает в ответ. Андрею можно всё, хоть хребет ему переломить, лишь бы доволен был.
Андрей касается плавно, осторожно ведет самыми подушечками пальцев, начиная у ладони, по предплечью вверх, собирая линии своими касаниями. Нежными до невозможности, до желания заскулить и уткнуться в шею. Данилу дергает, как под напряжением, волоски встают дыбом. Каждая секунда прикосновения тянет изнутри все жилы. Жилы запутываются в тянущий клубок внизу живота и заставляют смотреть на Андрея совсем другим взглядом: жадным, ненасытным.
– Жрать хочешь? – Андрей, вдруг отстранившись, усмехается весело.
Разбить напряжение не выходит, но желание наброситься друг на друга поутихает, отходя на второй план.
– Да не. Жарко... слишком. Пока на ягодах перебьёмся, есть – к вечеру, как к закату пойдет.
Они действительно перебиваются: сделав на середине перерыв, Даня тащит Андрея к жимолостным кустам, и они собирают немного в ведерко, а потом, наплевав на это, едят прямо с куста.
– Иди сюда, – мягко подзывает Даня, набрав целую горсть вытянутых ягод, – рот открой.
Андрей надеется, что лицо и так красное из-за жары, ругает себя за пробежавшие по хребту мурашки, но рот открывает. Жимолость на цвет такая же, как Данины татуировки, и невзначай Андрею дается пройтись языком по краю его ладони – это делает взрывающиеся кислотой на языке ягоды в сотню раз вкуснее.
Когда приходится возвратиться к делам – подготовке ужина для Данилы, почетному гостевому лежанию в теньке для Андрея, – они оба выдыхают с разочарованием. Даня скрывается за дверями дома, вытянув мясо из особенной колодезной прохлады. Андрей смотрит ему вслед, все ещё катая по языку жимолостный привкус.
– Точно клещи... – тихонько бормочет он сам себе, но слова долетают до Данилы.
Тот хлопает себя ладонью по лбу.
– Клещи! Ну как я, чуть не забыл... Ты же необработанный.
– В смысле? – Андрей подходит ближе, облокачивается на террасочный парапет.
– В смысле снимай футболку.
В лицо ударяет жаром, хотя огонь они ещё не разводили. Он послушно раздевается, комкает футболку, перебрасывает через парапет.
– И штаны тоже снимай, – Данила звучит приглушённо, в доме шоркают, открываясь и закрываясь, ящики тумбочки.
Наконец он приходит с банкой пахучей разжиженной мази в ладони.
– От насекомых всяких. Настя делает. Я дома еще намазался, а тебе совсем забыл в электричке... Щас нормально, а вечером тебя комары до костей высосут, если не обмазаться.
Мазь пахнет хвоей, ванилью и какой-то химозой сразу, иными словами – тошнотворно. Андрей хотел бы скривиться... Но вместе с мазью его груди касаются Данины широкие ладони. Даня водит по его торсу и спине размашисто, но не давя, его умопомрачительно горячие пальцы мягкими втирающими движениями массируют Андреевы плечи, предплечья, запястья. Андрей и так уже плывёт, как будто ему голову напекло до солнечного удара, только солнце – Даня, и это из-за него перед глазами мушки... Даня плюхается на колени, такими же безапелляционно уверенными движениями оглаживая ступни, лодыжки, голени, колени, бедра; разве что под резинку трусов не залезает. Разнежившийся Андрей вздрагивает от совершенно другого ощущения, и мягкая текучая по телу нега вмиг становится стальной, натягиваясь, как струна. Андрей упирается ладонями в парапет, сжимая его так отчаянно, что краска забивается под ногти. Горячо, жарко, и лишь бы, лишь бы, блять, Даня никак не прокомментировал его очевидное возбуждение.
Не комментирует. Встает, улыбаясь, растирает остатки мази по своим предплечьям.
– Готово. Дуй валяться.
Долго отдыхать не приходится. Удается только немного перевести дух.
– Андрюш, слушай? У нас соль кончилась. Опять Янка, наверное, на привороты свои извела...
Данила пожимает плечами и кивает в сторону соседского, через забор, участка.
– Сходи к Савельичу. Он нормальный мужик, не откажет.
Андрей, вообще-то, уже уютно устроился и намеревался ещё разок подремать, но Дане не отказывают. Он шлепает на соседний участок, не завязывая шнурков на кроссовках, стучится сперва в открытую калитку, потом в дверь дома. Из-за двери показывается недовольная голова деда. Видимо, Савельича.
– Здрасьте. Можете нам соли дать?
– Соли... – рассеянно тянет Савельич, разглядывая незваного гостя, – А пизды тебе часом не дать?
– Пизды мне не надо, – уверенно брякает Андрей в ответ и повторят, – только соли. Я от Дани Рыкова.
Дверь захлопывается, но по шарканью тапок за нею понятно, что соль всё-таки будет. Андрей показывает большой палец, подняв руку в воздух.
Савелич, открыв дверь, сует ему в руку полпакета соли, обернутые целлофановым мешком. Щурится насмешливо.
– Ну да, парень. По тебе видно, что пизды тебе не надо.
Ответить Андрею не дают: дверь закрывается сразу после.
Вторая половина дня тянется плавно, своим чередом. Даня маринует мясо, заканчивает с картошкой, Андрей ставит мангал, режет огурцы, собирает зелень, греет угли. Мясо жарится, наполняя воздух аппетитным ароматом, и в вибрирующем жаром дымном воздухе Андрей кажется Даниле ещё краше. Ещё желаннее. Хочется быть ещё ближе.
Они ужинают, запивают колодезным пивом шашлыки, Данила травит байки с работы, Андрей рассказывает, как сдавал последний экзамен. Солнце плавно клонится к закату, когда они заканчивают, бросают посуду в таз отмачиваться и встают из-за стола.
Данила идёт накрывать теплицы и поливать. Жара спадает, но воздух всё ещё теплый, даже слишком. Андрей отмывает запачкавшиеся в земле ноги в бочке с водой, закатав джинсы до коленей.
Вдруг Данила подходит ближе, со спины, почти вплотную. Дыхание ощущается на затылке. Андрей разворачивается, смотрит снизу вверх.
– Давай-ка, знаешь что? Отрабатывай.
Он ухмыляется Андреевым поднятым бровям и наверняка раскрывшемуся рту. Протягивает шлаг.
– С поливкой справишься?
Андрей кивает на выдохе, игнорируя глубокое чувство неудовлетворенности, и идет поливать теплой бочковой водой оставшиеся грядки.
Вода отскакивает от кустовых листьев, мочит футболку, начинающую липнуть к груди. Данила не отводит от Андрея завороженного взгляда. Закатное красное солнце брызжет на Андрея лучами, и он весь сияет, светлый, промокший, до больного родной.
– Я тебя поцеловать хочу. Ты такой красивый.
Андрей замирает на месте. Вода из шланга течет, безбожно заливая морковные хохолки.
– Ч-чего? – едва удается выжать из себя.
– Ты очень красивый сейчас, – ещё раз повторяет Данила со всей присущей ему мягкостью, – я очень хочу тебя поцеловать. Можно?
Он делает шаг навстречу.
Андрей открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба. Пересохшие в момент губы пытаются выдать внятный ответ, но язык как будто онемел.
Ты? Меня? Поцеловать? Я? Красивый? Я помер, что ли?
Шланг недовольно хрипит: вода явно кончилась.
– Андрюш, ты чего? Если нет, так нет, я понимаю. Лезть не буду.
Данила осторожно касается его плеча, и это действует моментально: Андрей встряхивается, как выходя из транса, и расплывается в глупой счастливой улыбке. В голове взрывается фейерверк.
– Нет, то есть... Да! Лезь. Пожалуйста?
Последнее слово срывается почти в мольбу, но Данилу просить не надо. Сократив расстояние до минимума, он упирается своим лбом в Андреев и подается вперед, мягко соприкасаясь своими губами с Андреевыми, сухими совершенно.
Целует. Плавно, перехватывая то одну, то другую губу, практически невинно, не размыкая рта и не пытаясь пролезть в чужой – родной – Андреев.
Андрея мелко трясет. Ноги, похоже, вообще вот-вот откажут, и он цепляется за крепкие Данины плечи изо всех сил, отвечая на поцелуй так робко, как будто боится: сейчас, вот сейчас Даня отстранится и засмеется. Сейчас их губы, сладостно сливающиеся друг с другом, разойдутся, и лучший момент в его жизни закончится насовсем.
Даня не отстраняется. Он привлекает Андрея ближе, гладит по спине, унимая дрожь, и в короткой передышке между поцелуями шепчет из губ в губы:
– Я тебя люблю.
Андрей надеется, что на глазах не выступили слёзы. Зря.
Даня не спрашивает, мягко стирая их подушечками пальцев, и так и продолжает держать Андреево лицо в руках, поглаживая щеки, перебираясь одной ладонью на затылок. Они целуются, губы врезаются друг в друга неуклюже. Недостает то ли понимания, кому вести, то ли практики – но они целуются всё равно, самозабвенно, закрыв глаза, вминаясь друг в друга в отчаянном объятии.
Андрей думает, что Даня на вкус как всё и сразу – жимолость, горькое темное пиво и соль; Данила уверен, что Андрей на вкус как солнечный свет.
Пальцы Данилы ерошат Андреевы жёсткие волосы выше затылка.
Одно движение – и у обоих срывает чеку. Снимает предохранитель, останавливавший запредельную нежность на грани, не переходящей в возбуждение. Андрей рвано выдыхает и сам целует напористей, сминая Данины губы, мажет по ним языком.
Данила делает шаг в сторону дома, не разрывая поцелуя. Ещё один, и ещё – и вот Андрей уже прижат к стенке, и можно, не стесняясь, скользнуть губами ниже, дав обоим передышку.
У Андрея на шее пульсирует биение сердца; Данила ловит это биение губами несколько раз подряд, поднимается снова выше, по линии челюсти, один раз на пробу прикусывает. У Андрея подкашиваются ноги, его пальцы впиваются в плечи так сильно, что вот-вот утянут за собой вниз.
Они проталкиваются в дом, не расцепляясь, сносят по дороге до комнатки рюкзак, тумбочку и ведро с огурцами, каждый раз больно прикусывая губы друг друга, когда ноги врезаются во что-то лишнее.
Данила, впечатанный в дверной косяк, едва успевает дернуть за веревочку-выключатель, чтобы не тыкаться потом в полной темноте. Комната озаряется неровным жёлтым светом висящей на проводе под потолком лампочки.
Андрей пользуется секундным промедлением, чтобы сорвать с шеи крестик на простенькой веревочке и запихать его в задний карман джинсов. Безбожно. На сегодня у него будет другой бог. Возможно, навсегда.
Губы горят, покрасневшие и припухшие, но они снова льнут друг к другу. Нежные поцелуи сменяются горячими, влажными, скользкими. Они врезаются друг в друга зубами, тихо шипя, но разрываются только для того, чтобы скинуть футболку, стянуть рубашку – и снова отдаться прикосновениям губ, рук, тел, нарастающей ноющей тяжести в паху.
Старенький продавленный диван скрипит и воет, когда они падают на него вдвоем, обшаривая тела друг друга остервенело и рвано, не зная толком, куда пристроить руки. Даня весь крепкий, сильный, почти твердокаменный. Андрей кайфует от ощущения крепких мышц под руками, позволяет подмять себя, ложится снизу, и в голове нет никаких вопросов, только приятная тяжесть и безграничная нежность.
Данила гладит Андреев торс, покрывает его шею и плечи поцелуями, изредка смазано проходясь по губам, водит ладонью по животу.
– Я так не могу.
Слова ошпаривают через секунду после того, как Данила лезет пальцами за ремень на джинсах.
В Андрея врезается удивленный взгляд: вот же ещё секунду назад целовал в ответ... Данила тормозит, отстраняется спокойно и без резких движений, подаётся назад. Пальцы замирают на секунду, прежде чем отпустить Андреево теплое тело.
Андрей шумно дышит, лицо всё красное, как от стыда или перед слезами.
Данила улыбается на пробу:
– Ладно. Я не буду. Прости.
– Да нет же! – Андрей хватает его ладонь, секунду колеблется и кладет её обратно себе на бедро, а сам жмётся ближе, пряча лицо в Данилиной шее. – Я не могу... Когда они так пялятся.
Едва установившуюся в точке баланса тишину снова разрывает – теперь заливистым Даниным смехом.
Со всех стен в тесной спаленке на них действительно пялятся: смотрят десятки изображений лиц и глаз. Знакомые Андрею православные и католические иконы, буддистские статуэточки, африканские маски, ловцы снов с вплетенными неосторожно глазами-бусинами, куколки вуду, белые круги в сине-красной керамической пентаграмме, мексиканские лики смерти в искуственных цветах...
– Чё ты ржёшь?
Андрей с напускной обидой толкает Данилу в плечо, встаёт, перемнувшись с ноги на ногу, и начинает решительно переворачивать навешанные на неровно набитые гвоздики элементы декора по-Рыковски. Снимает, отворачивает и снова вешает с совершенно остервенелой аккуратностью: вроде и повредить не хочется, а вроде и пошел нахуй, Николай Чудотворец, ты не испортишь мне сегодняшний секс.
Данила с тихим влюбленным вздохом присоединяется к нему, когда весь смех, наконец, выходит из груди, и в четыре руки они управляются очень быстро.
После ритуального отворота божеского взгляда сразу заваливаться на кровать как-то неловко, но Андрей находит выход из ситуации: решительно снимает джинсы с себя и тянется к Даниным заодно. Тормозит, уже касаясь пояса.
– Слушай, а у тебя... есть? Ну?
Сказать "презики" почему-то так же стыдно, как и в четырнадцать лет, и Андрей мнется в замешательстве с руками у ширинки Даниных джинс, невыносимо растягивая прикосновение.
Даня качает головой, потом вскидывается с дивана с уверенным "я щас!" и на полторы минуты исчезает в темноте прохода. Затем возвращается, заметно смущённый, и в руке у него зажата смазка и три презерватива. На всякий случай.
– Супер, – довольно улыбается Андрей, пока Данила снимает штаны, снова забираясь на диван, который убил бы их обоих, если бы ещё хоть в одной пружине осталась энергия.
Зато в Даниле энергии хоть отбавляй, когда он поцелуями спускается вниз по Андреевой груди, животу, прижимается ртом к бедру, оставляя первый след, и чувствует его пальцы в своих волосах. Дышать тяжело, жарко невыносимо, хочется всего и поскорее, и он снова набрасывается на Андреевы губы, хрипло выдыхая, поднявшись выше, целует жадно, тянется пальцами за плотную резинку трусов...
Раздается телефонный звонок.
Они, едва успевшие разгорячиться достаточно, войти во вкус, перестать стукаться друг об друга зубами в каждом поцелуе, отпрыгивают друг от друга, как застуканные подростки.
Чертыхаясь, Даня в коме спутанных валяющихся на полу джинсах ищет свой телефон, и это непростое дело, учитывая замыленность единственной слабой лампочки. Андрей пытается помочь, но после тихого шиканья откидывается обратно на пискнувший диван.
На экране телефона отображается фотография Лёши, Данила выдыхает, садясь удобнее, и берет трубку. Первые несколько вопросов он угукает спокойно, хотя сбитое неровное дыхание дает о себе знать. А потом Андрею надоедает просто так лежать.
– Огурцы снимал утром? Окучил? Ягод собери, поешь и домой притащи, Янку ж не выгонишь, а она любит. И воду в бассейне поменяй, завтра.
– Да всё я сделал, бать. Сделаю.
Между словами Данила пыхтит шумно, пытаясь отбиться от предательски горячей Андреевой руки на внутренней стороне своего бедра. Андрей по воле невесть откуда в нем взявшегося бесстыдства, не иначе, только сжимает сильнее, а когда отпускает, ведет пальцами наверх. Лицо у него при этом такое шкодливое, как будто они в третьем классе на продленке, и кому-то позвонила бабушка, а остальные наперебой орут дурости вроде "отдай сигарету!", "налей ещё водки", "я уже снял трусы".
– Настя просит срезать ей вербены перед отъездом, – невозмутимо в трубке продолжает Лёша.
Данила, к счастью, трусы ещё не снял, но в них, влажных уже от пота, тесно. Его всего изнутри распирает жаром, а пальцы Андрея всё ползут и ползут вверх по бедру, мучительно медленно, заставляя обкусывать себе щеки изнутри.
– Понял, – длинный выдох, короткий вдох, – сделаю.
– Ты же там не один?
Данила не улыбается только потому, что губы надо держать плотно сомкнутыми.
– Мгм.
Андрей трётся щетинистой щекой об его плечо, несколько раз смазанно касается губами, и мысли плывут: какие у него мягкие губы, почему всегда такие розовые, как же хочется их поцеловать, как же – блять – хочется их увидеть на-
– С Андреем?
Данила громко и несдержанно выдыхает, и даже Андрей замирает, повернув голову к телефону, с интересом.
– С Андреем.
– Ну-ну. Развлекайтесь, молодёжь.
В голосе Лёши звучит неявная усмешка: он всегда знает больше, чем говорит, и совершенно этого не стесняется. Данила, красный весь, неуклюже угукает в трубку, сбрасывает вызов и пихает телефон на стул, чтобы больше не мешался.
Секунда – и вот он снова, подтолкнув Андрея назад, нависает сверху.
– Нарываешься, – мягко и совершенно беззлобно выдыхает он в рот Андрею и плотно вминается в его губы.
Поцелуи теперь сами собой короче, быстрее, неосторожнее.
Данила толкается языком в рот, уже напрочь бесстыдно, сжимает Андреевы волосы на затылке, немного оттягивая назад. Андрей поддается, не стесняясь уязвимости, подставляет шею под Данины губы. Его ведёт и без этого, его вело бы от одного Даниного присутствия, от одного Даниного вида, от его больших рук в изгибах сложного рисунка и жара обнаженного тела. Даня широко лижет по шее, там, где в венке бьется под кожей пульс, потом, несколько раз – по выступающему кадыку.
С губ Андрея срывается первый стон, резковатый и несдержанный, он сильнее запрокидывает голову и снова тянется пальцами к Даниным плечам. Не дотягивается – Даня резко откидывается назад и разводит Андрею ноги, в одно движение стягивая с него трусы. Со своими разберется позже.
– Я осторожно, – обещает он, оставляя аккуратный поцелуй на коленке, и Андрея напрочь размазывает: то ли от этого поцелуя, то ли от обещания, то ли от плещущей через край любви в словах.
Смазка холодная, Данины пальцы горячие, Андрей дергается от первого же прикосновения и остается на месте только потому, что его за бедро подтягивают назад.
Даня растягивает его осторожно, плавно, не жалея смазки и добавляя по одному, не дает свести ноги и постоянно склоняется, чтобы оставить несколько поцелуев на животе или бедре.
– Молодец, – ласково шепчет он, – ты молодец, Андрюш.
Андрей рычит и невнятно матерится, ёрзает, пытается даже сползти, хнычет каждый раз от тихой Даниной похвалы, краснеет, сдавленно стонет, мечется головой по подушке, выбивая синхронные скрипы из дивана, пока вдруг не ощущает, что Данины пальцы внутри движутся свободно, совсем не больно. Резковато кивает, и этот кивок понятен им обоим с первого раза.
– Повернись, – предлагает Даня, плавно убирая пальцы, и Андрей тут же послушно встаёт на колени. Внутри всё ноет, и хочется одновременно и ещё, и перестать, и больше. Даня несколько раз проводит ладонью по его члену; из вариантов остаётся только больше.
Дани тоже больше, сильно больше, и Даня толкается внутрь размеренно, медленно, позволяя к себе привыкнуть. Наращивает темп, покрывая Андрееву взмокшую спину поцелуями, иногда дотягиваясь, чтобы сжать его член в ладони, и снова отпуская.
Андрея дёргает и трясет, он стонет и рычит, пару раз всхлипывает, он не уверен, что вообще помнит, каково это: владеть своим телом. Даня дергает его к себе за бедра, двигаясь быстрее.
– Блять, – шипит он, – да лежи ровно...
Андрей мычит протестующе, вжимаясь ртом в подушку, но внутри так хорошо, плотно и горячо, а снаружи так жарко и близко, что от каждого движения прошибает током по позвоночнику, и Андрей может только бешено, безудержно улыбаться в промежутках между стонами.
Со звонким чпоканьем лопается проволока в лампе. Комната стремительно темнеет.
Андрей вскрикивает больше от неожиданности, но ещё от того, как Данила со всей силы впивается пальцами в его бедро и наваливается сверху. Его немного потряхивает. Дыхание рвётся, темп движений сбивается. Он замирает внутри, распирая Андрея, несколько секунд совершенно недвижимый.
Ничего не нужно объяснять: Андрей сам в кромешной темноте нашаривает вторую Данину руку, переплетает с ним пальцы. Даня упирается в Андреево плечо лбом, потом несколько раз мягко, почти невесомо там же целует. Снова толкается: резче, быстрее.
Андрей не слышит набата из "мой, люблю, держу, защищаю, мой, не дам, люблю" в его голове, но чувствует его отголосок в каждом движении.
Концентрируясь на их сплетенных пальцах, Данила успокаивается, переводит дыхание, возвращает привычных ритм. Подступающий оргазм крутит в животе, проходится дрожью по мышцам, заставляет поджать пальцы и изо всех сил упереться Андрею лбом между лопаток. Даня стонет совсем тихо, несоразмерно его обычно глубокому голосу, и осторожно отстраняется, чтобы упасть на постель. Обессиленно.
Лениво додрачивая Андрею одной рукой, он снова целует, трется носом о щеку и прижимает ближе к себе. Андрей кончает быстро, пряча лицо на Даниной груди; его потряхивает ещё пару минут, но потом он успокаивается, прибивается ближе и улыбается счастливо.
Даня тянет на них упавшее на пол незаправленное одеяло, чтобы укрыться, целует Андрея в лоб.
– Спи теперь, Андрюш.
И они потные, и перепачканные, и простыни влажные, и воздух такой тяжёлый и душный, и лунный свет, тускло пробивающийся в окно, выхватывает из темноты Данину разморенную улыбку.
Пиздец , мысленно резюмирует Андрей, я его люблю.
И впереди ещё целое лето, и впереди ещё целая жизнь.