Work Text:
Ростам любил свою работу.
Любил бы еще крепче, не сопровождай её бумагомарание: кто уже подкуплен, подпоен, запуган (бесплатно), а к кому только присматриваются; сколько вырвано ногтей, выбито суставов, а скольких убили (бесплатно… нет, рыцарям Фавония все же платили полновесной морой) без затей на улицах и в трактирах; ну и заявки на бумагу, чернила, перья, свечи и жир. Старый помощник дознавателя — хрустя позвонками, Ростам отыскал над скамьей полустертое пятно — закончился, у нового был нежный желудок.
Дожили, подумал Ростам. Орден доживал все двадцать лет его службы.
Хорошо было в допросной. Уютно. Сухо, как в винном погребе, и глухо, как в колодце. Запах щелочи почти выветрился. Посыпав чернила песком, Ростам трижды ударил по двери. Штаб тихо вздохнул во сне.
По Мондштадту катился Луди Гарпастум, добрая половина рыцарей была снаружи. Ели яблоки в вине и карамели — с чьих-нибудь рук. От праздника хмелели все, точно заколдованные, в камеру приводили отсыпаться… Но странное наступало затишье, позабылась даже история с младшим Гуннхильдром и мёртвой каэнри’йской шпионкой. Это он, конечно, так говорил, девицу нашли уже высохшей, не проверить, какие у неё были зрачки. Маменька Гуннхильдр приходила к Арундолину, лопоча о родственных чувствах и бедном мальчике. Удивительно, как они до сих пор не поняли, что Арундолин за человек.
Дверь поползла в сторону надгробной плитой. Сначала внутрь просунулся поднос, затем сам Дитер-оруженосец, отчего-то пылающий ушами. Затем вошла Розалин.
— Сударыня Лоэфальтер, — Ростам кивнул ей на колченогий стул. — А ты ставь поднос и на гаупвахту.
Розалин улыбнулась, и на левой щеке проступила ямочка.
— Я сказала, что меня вызвали по будуарному делу.
— А ты что-нибудь знаешь? — оживленно спросил Ростам. — Отлично, просто отлично. Этот вор неуловим.
— Вор, — повторила Розалин, развязывая бант под подбородком. Сегодня она была кокетка в чем-то малиновом, шуршащем, в бантиках и кружевах. — Какой ты гадкий, Ростам.
— Гадкий и дурно воспитанный. Чаю?
Он положил ей один кусок сахара, себе — два и еще подлил молока. Розалин состроила гримаску.
— Я думал, ты бросаешь в толпу удачу и счастье, — сказал Ростам.
— Уступила другой, пусть порадуется.
Втайне он считал её манеру задирать нос очаровательной. Сам нос тоже был очаровательный и рот сердечком, и непарная эта ямочка.
— Никакого удовольствия, — продолжила она насмешливо, — быть первой красавицей Мондштадта. Одна лишь скука.
От скуки Розалин и подстерегла его на том балу. Ростам, приведенный силой, цедил вино и, сквозь зубы, любезности. Он предпочитал всех этих людей строчками в досье общества Кройцлид, этих Лоуренсов, Гуннхильдров и Рагнвиндров, тысячелетнюю аристократию, и семейства помельче, которые рано или поздно становились Лоуренсами, Гуннхильдрами и Рагнвиндрами. Словом, настроение у него было паршивое. И тут — Розалин с её голыми плечами и губами как лепестки.
— Не странно ли, что вас, рыцаря Борея, называют Волчонком.
— Может быть, — ответил он. — А как зовут вас, милое дитя?
Губы-лепестки сложились в усмешку.
В кройцлидских архивах Ростам вычитал, кто она. Её дед, сделав состояние на шерсти и сукне, купил себе жену из семьи Имунлаукр. Отца Розалин прочили в сенешали. Сама она, не став пока чьей-то женой или кардиналом, брала уроки у орденского библиотекаря. Уроки чего? — подумал Ростам и спросил у неё, когда они откатились друг от друга на полу оранжереи Лоэфальтеров (как так, интересно, вышло?) Всего понемножку, сказала Розалин уклончиво, в его духе.
Ростам узнал, что она не любит позу сзади, связывания и слишком долгих ласк. В тот их единственный раз в обычной постели он целовал и вылизывал Розалин от век до пальцев ног, считая про себя очередность ударов классического стиля Фавония, и неожиданно угадал. Наконец-то пригодилась ему эта школа.
— Розалин, — начал Ростам, но она сказала, поднимаясь:
— Расшнуруй меня.
Вот почему постель была лишь однажды. У него перехватило дыхание, как у мальчишки-оруженосца. Вслепую распуская шнуровку, он целовал мягкие завитки на затылке, треугольник спины в вырезе. От Розалин пахло миндалём и оранжерейными цветами. Извернувшись в объятиях, она погладила твердеющий член сквозь штаны, отыскала под рубашкой шрамы. Перепаханная ими спина была что боевой панцирь, а на стыках любое мало-мальски настойчивое прикосновение прошибало дрожью. Он застонал в сладкий от помады рот и толкнул Розалин к столу.
Усадил. Бумаги вспорхнули и разлетелись, что-то звякнуло. Она задрала юбки. Под платьем тоже были банты, горячая и очень нежная кожа, влажная щель в светлых вьющихся волосках. Он припал к ней ртом. Когда юбки упали на Ростама, он только фыркнул от смеха. Розалин ахнула, шире разводя ноги; вскрикнула. Ничего, в допросной были толстые стены, можно накричаться всласть.
Получив свое удовольствие, Розалин лениво вытерла с его лица влагу большим пальцем и мазнула по губам. Он открыл рот, пососал; слизнул пот с ямки под горлом. Шуршащая ткань затрещала, скрипнуло кресло. Розалин, сев сверху, приподняла в ладонях обнаженные груди.
— Без рук, — предложила она. Ростам ухмыльнулся.
Себя-то он трогал, вел кулаком медленно, плотно вместе с движениями языка. Миндально-цветочная, солёная Розалин гладила его по затылку. Потом, оттянув голову, поцеловала долго и мокро. Он положил руки на подлокотники, ему-то связывание нравилось. Розалин качнула бедрами, опускаясь на член.
Хорошо, что подлокотники были гладкие.
Разнеженный, Ростам обнимал её обеими руками и вспоминал, как увидел в самый первый раз. Он шел через Соборную площадь. Его только что назначили заместителем магистра, но, проиграв Арундолину, он понял, что рад, а то кому бы доверил свою работу. Ученик Ростама звался Белым Рыцарем — за цвет доспехов, не принципов, но и ему дел не передать: больно горячее сердце.
Перед статуей Барбатоса упражнялись хористки. Строки торжественного тяжеловесного гимна звенели колокольчиками. Вдруг солистка остановила всех властным жестом. Ростама тоже. Эту песню любили кабацкие девки.
Западный ветер уносит аромат вина,
Горный ветер приносит вести победы…
Пела серьёзно, но подруги её хихикали. С одной сорвало шляпку: архонту шалость пришлась по вкусу.
Теперешняя Розалин вычерчивала на Ростаме какие-то знаки.
— Что ты там рисуешь? — спросил он полусонно.
— Формулу щита, — ответила Розалин, обычно мало рассказывавшая о своей науке. — На тебе не сработает, живой человек не может быть проводником элементальной энергии.
— Потому что он быстро станет мёртвым.
— Был такой гидромант, который пытался использовать жидкости в человеческом теле... Ну разумеется, тебе интересно, — она рассмеялась, заметив взгляд Ростама. — Он жил, когда в Сумеру существовало понятие о ереси и смертная казнь за неё. Хочешь, пришлю книгу?
Ростам сказал:
— Кстати, раз уж ты здесь. У меня есть подарок, даже два. Но нам придется встать.
Из ящика стола появилась очередная бумажка — свернутая в тугую трубку, с печатями ордена и города Мондштадта, с подписью друга-магистра, который не задавал Ростаму вопросов. Ему было и приятно, и неловко. После двадцати лет службы он, Рыцарь Борея, взял и влюбился.
— Подорожная грамота, — объяснил Ростам, — чтобы миллелиты занялись делом. До твоей Академии пол-Тейвата, и большая часть этого «пол» их ответственность.
— А ключ? — тихо спросила Розалин.
— А ключ от моего дома. Улица Сесилий, напротив лавки горшечника. Если хочешь, приходи за третьим подарком.
Она стала спешно перекалывать волосы, впервые так явно смутившись.
— Хочу. Но, Ростам, это нечестно.
— Тогда, — он улыбнулся ей, — не надевай ничего под плащ, сбережем время.
— Дурак, — одними губами сказала Розалин и отвернулась, чтобы Ростам точно не видел её румянца.