Work Text:
у феди крылья – тяжёлая и бесполезная масса костей и перьев за спиной. они бесполезны у всех, коль уж на то пошло, но у редкого человека встретишь, что бы хоть кончики их касались пола, не говоря уже о том, чтобы влачились они за владельцем. и когда он без стука или любого уведомления проходит в коридор, захлопывая за собой тяжёлую входную дверь и щёлкая в ней замком – они мокрые от луж и грязные от посыпанного песка, от слякоти и чужих подошв, но он вдумчиво приподнимает их, хоть и с явным усилием, чтобы не протаскивать их по комнате, оставляя за собой влажные следы.
и когда он проходит вглубь, к старому дивану, и устало опускается на паркет около него, укладывая голову на сложенные на сиденье руки, он знает, что теперь можно вытянуть их наконец во всю длину и наказание это господне не наделает большого беспорядка – там, на другом конце, ваня так же усаживается на пол, как обычно после фединых выходов на улицу, и расстилает концы их, до безобразия заляпанные, на своих коленях, чтобы заботливо привести их в подобающий вид. и это – целиком его инициатива, небезосновательная, конечно, но всё ещё в фединых глазах бесполезная.
ваня проводит по узорчатым от чужих подошв чёрным перьям смоченным полотенцем, расчесывает бережно слипшиеся и всё мурлычет себе под нос что-то неразличимое, но тягучее и мелодичное, дополняющее вечернюю тишину и гул проводов, а федя только жмурится в мягком свете напольного торшера, зарываясь носом в сгиб локтя и ожидая конца. он всё ещё помнит его "если ваши крылья будут чистыми, то это может сделать вас счастливым. они ведь действительно красивые" и своё брошенное "скорее это сделает счастливым тебя", что обвинением не было, но снова спровоцировало виноватые улыбки и вжатые в ладонь ногти. и он позволил тогда ему сгибать и разгибать свои крылья, чтобы пройтись по каждому пёрышку, совсем не потому, что выглядел тот до жалкого нервным, но потому что дописывать необходимые страницы его копошение не мешало и вместе с тем давало ване очередную работу – новое бегство от его бесконечных мыслей.
и когда федя бездумно тянется к заранее услужливо поставленной рядом чашке, он не обращает внимание на вкус, не замечает смены сервиза – не на новый, конечно, ведь денег на такие мелочи нет, но на найденный в недрах шкафа от прошлых жильцов. однако он замечает через плечо уже мерцающие в таких же верхних этажах гирлянды, замечает резные бумажные снежинки на деревянных окнах и плавные короткие движения ваниных рябых крыльев. они небольшие и ухоженные, навешавшие ему немало бед, когда из-за запрета на охоту фокус с редких птиц перешёл на людей с такими же перьями. однако теперь от них куда больше пользы – федя по ним может понять чужое состояние, даже когда эмоций видимых зимой у вани почти нет. и сейчас он счастлив.
и когда после федя со вздохом заваливается назад, распластав по всему полу свои вычищенные чёрно-белые вот уже который месяц без собирания на них с паркета клоков пыли, и укладывает голову на колени опешившему и замолчавшему ване, он может понять, почему такой спрос на его вид.
поэтому федя вытягивает руки вверх и тянется к его трепещущим крыльям, а ваня чуть сгибается над ним и покорно подставляет их под касания, почти без опаски, что может лишиться части перьев. почти. шёпотом расскажи мне, как прошёл твой день, спонтанное осознание недостатка чужого голоса на фоне, и такое же тихое и скорее по привычке настороженное начало ответа, словно может он в таком случае оказаться неверным. федя медленно скользит пальцами вслед за белым узором, очерчивает его в рассеянном тёплом свете под чужую чуть различимую речь, совершенно из-за своих мыслей в неё не вслушиваясь. неловко перебирая кончики чужих волос в надежде, что незаметен этот жест, ваня осознаёт это факт, но для него не так уж и важно полное внимание, ведь засыпает фёдор михайлович в итоге плавно, совершенно для себя незаметно и роняя руку вместо пола в заботливо подставленную чужую ладонь, и, главное, спокойно.