Work Text:
Прямо над ним громыхнул выстрел — аж в ушах зазвенело, — и следом, практически без перерыва, грянула такая отборная брань, от которой небо мгновенно копотью покрывается.
Ньют Доббс потряс головой, пытаясь сосредоточить взгляд на Чёртовой Суке, что переминалась с ноги на ногу шагах в десяти от него. Серые бока адского порождения неровно вздымались и опадали, изо рта капала пена. Сбросила, тварь. Не то чтобы этого не случалось раньше: она и капитана скидывать пыталась, когда он на неё забирался, и куски вот такенные из него выгрызала — что твой бифштекс, даром что непрожаренный. Ньют её до чертей боялся. Но, возвращаясь в Техас, капитан отдал кобылу ему, и деваться было некуда.
Лошадь, часы и ружьё. Ньют понимал, что ждать большего от Вудроу Колла было бы глупо, но всё равно не мог проглотить досаду, горьким комком застрявшую в глотке. Ни да ни нет, ни два ни полтора. Вот бы наговорить ему всё, что он думает про него, от души — за себя и за маму. Но нет. Стоял тогда дурак дураком, а потом и вовсе уехал, ни слова не сказав, чтобы дать волю чувствам позже.
— Нет у меня родни, — прошептал Ньют почти машинально, как заклинание, призванное погасить боль, снова зарождающуюся под грудиной, и поднялся на ноги. — И не надо...
В тот день Чёртова Сука подчинилась ему легко и беспрекословно, словно это он всегда был её хозяином, а вовсе не кэп, но и недели не прошло, как всё вернулось на круги своя.
Ньют потёр рукой грудь: боль расползалась, кажется, от самого сердца, как тогда, при последней встрече с Вудроу Коллом. Разлеталась, пульсируя, пронизывая каждый мускул, и угасала где-то на периферии сознания, как медленно затухают круги на воде, в которую швырнули камень. Ноги всё ещё немного тряслись, но голова осталась цела, и на том спасибо.
Да, потом всё пошло как по расписанию: Чёртова Сука скидывала его при первой возможности, а когда не скидывала, пыталась скинуть, а когда не пыталась скинуть — пыталась им закусить. Все знакомые Ньюта и кое-кто из незнакомцев советовали от неё избавиться.
«Она тебя в гроб вгонит», — пророчествовал Липпи, как обычно тряся отвислой нижней губой, и где-то за его плечом призрак Джейка кивал в знак согласия. Пи Ай обычно отмалчивался, но молчание было красноречивее слов.
Они, конечно, были правы, но эта лошадь принадлежала капитану, и капитан справлялся с ней, так что Ньют чувствовал себя обязанным если не превзойти его, то хотя бы держаться вровень.
Он снова поглядел на кобылу, решительно закусив губы: ну погоди ты у меня! Чёртова Сука всхрапнула, словно подслушав его мысли, и нагло ощерилась. Она смотрела на Ньюта полуобернувшись, и в её глазах мерцала ехидная насмешка: ну-ну, подойди, попробуй всем доказать, что достоин своего папаши.
— Ах ты ж чёрт... — выдохнул кто-то за его спиной, и Ньют обернулся.
Молодой парень, почти мальчишка — наверное, кто-то из гуртовщиков — лежал навзничь, не подавая признаков жизни, и несколько подбежавших товарищей толпились над ним, перебрасываясь тревожными возгласами, наполовину состоящими из проклятий. Потом они медленно, один за другим, стянули шляпы.
Парню не повезло — он валялся в песке с проломленной грудиной, и даже кровь не текла из рваной раны, пробитой осколками кости, а вяло капала на раскалённый песок. Видать, лошадь по нему прокатилась, пропечатав лукой седла, да так, что сердце сразу всмятку. Ньюту и раньше доводилось видеть мертвецов, но этот почему-то был страшнее их всех. От него мурашки ползли по спине, а внутри всё леденело.
Странно, что не было слышно ни крика, ни звука падения. Наверное, Ньют сам провалялся в отключке дольше, чем казалось... Что ж за день такой несчастный!
Свет как будто стал меркнуть. Августовский день, конец лета... Да, он мог пролежать без сознания дольше, чем думал, и никто не растормошил его потому, что все кинулись на помощь несчастному гуртовщику. Или контузия от удара была сильнее, чем казалось поначалу...
Ньют поискал глазами лошадь бедняги и почти сразу нашёл. Серая кобыла, слишком коротконогая для чистокровки, валялась в песке с аккуратной пулевой дырой в черепе и оскаленными в предсмертной судороге зубами; по её белому носу уже ползала жирная муха.
Стоп.
Он где-то видел эту кобылу, совсем недавно...
Чёртова Сука переступала ногами, смотря исподлобья и не отрывая от него взгляд, как будто ставший осмысленным.
— Мексиканцы, что продали её капитану, — любил рассказывать Дитц, — пристрелили индейца команчи из-за неё. Да она и сама как тот команч: чуть утратишь бдительность — и каюк.
Нет, со светом точно творилось что-то неладное. Или с его зрением. Ньют протёр кулаком глаза и тревожно огляделся. Ничего вроде бы не изменилось вокруг за прошедшие мгновения, но сумрак стал гуще, хотя они выезжали на рассвете, и до того времени, когда Боливар начнёт колотить ломом в колокол, адским трезвоном созывая народ к обеду, была ещё уйма времени...
Стоп.
Ну и дурень же ты, парень! Да что с тобой такое? Видать, головой всё-таки приложился. Бола здесь нет и быть не может. Сидит, небось, на каком-нибудь ранчо в Техасе, может, даже на том самом, которое Вудроу и Огастас так беспечно бросили в погоне за непонятно чем, точит жену потихоньку, приглядывает женихов дочкам, да колотит в свой колокол и слушает, как звук уносится за Рио Гранде. Самый разумный человек из всех них, сумел понять, что южанину не место на севере, пока не стало слишком поздно...
А ведь на Боливара как-то падала лошадь, а старому мексиканскому бандиту хоть бы что — только бедро временами ломило...
Эта чёртова лошадь... Ньют не хотел смотреть на труп, но его взгляд притягивало к туше, словно магнитом. Снова заболела грудь, и юноша потер её ладонью, нехотя поднял голову, переводя взгляд с животного на неудачливого наездника, и пошёл вперёд. Он уже догадывался, он уже знал, что случилось, но чертовски не желал верить тому, что непременно увидит. Ньюту хотелось вопить и бежать прочь от этого места, но ноги, словно в кошмаре, сами несли его вперёд. Туда, где ковбои уже переложили на брезент парня с его собственным лицом — застывшим и неподвижным.
Ньют остановился, перевёл взгляд вниз, на свою запыленную рубашку, задубевшую спереди от засохшей крови, и не нашёл никаких следов раны или торчащих из неё сломанных рёбер. Это было по-детски и глупо, но ему больше не хотелось бежать, а хотелось просто сесть на песок прямо здесь и плакать от этой ужасной необъятной несправедливости.
Он всё-таки облажался. Как тогда, когда проворонил Синего Селезня и упустил Лорену. Чёртова Сука была ещё одним вызовом, ещё одним испытанием, которое он провалил... Он ни на что не годен, он не достоин быть сыном кэпа. Даже сыном Джейка, которого когда-то давно загадал себе в отцы, быть не достоин. Быть может, Гас ошибся — в конце концов, Мэгги была шлюхой, а его фамилия Доббс, и капитан не предложил другой... Что ж, умереть и исчезнуть — для него, пожалуй, самый лучший выход.
Невесомые пряди тумана скользили над землёй, как зимняя монтанская позёмка, подбирались к ногам, обволакивая, цеплялись за них призрачными пальцами, карабкались вверх по голенищам сапог. Он так и не сумел привыкнуть к здешним зимам, так не похожим на техасские.
Ньют всегда знал, что однажды капитан просто оседлает Чёртову Суку и уедет прочь. Позорно бежал от этого страха, отправившись с ним на север только для того, чтобы ухватить краешек мечты и в конце концов увидеть, как его страх становится реальностью. Путь в прекрасную местность с зелёной травой, по которой можно ехать бок о бок с отцом, обернулся всеми разновидностями кошмара и смерти, а правда, рассказанная Гасом, превратилась в горечь и разъедающий яд.
Может, мертвым быть не так уж и плохо, в конце концов, Дитц, Гас и Джейк уже мертвы. А теперь и он начинает понимать, каково это — быть мёртвым, и не чувствует страха, только какую-то муторную тоску о былом...
«Это несправедливо!» — закричал Ньют в пустоту, и, как и следовало ожидать, его никто не услышал, кроме мёртвой индейской кобылы, презрительно дёрнувшей ухом.
«Лучше бы я остался в Техасе, жил бы себе в Одиноком голубе, может, и Лори туда бы вернулась, и кто знает...»
Гнев, тоска и отчаянье накатывали на него длинными тёмными волнами, отбрасывали ещё глубже во мрак, гася воспоминания о тепле и свете.
Ньют уже не видел ни августовского дня, ни рабочих, ни своего тела, которому гуртовщики сложили руки крест-накрест поверх раны и закрыли глаза, он погружался во мрак и холод (смертный холод, стуча зубами, напомнил он себе), запускал за ворот тонкие пальцы, и это было до чертей страшно: остаться одному в этой пустоте, наполняющейся туманом. Густая белизна, что накатывала на него, желая поглотить, пугала даже больше, чем сама смерть, и краем сознания юноша сам дивился этому.
Ньют подумал о Тёлке. Это воспоминание согревало, хотя тоже горчило безысходностью. Не такая уж она и страшная, хоть Мэри и посимпатичнее будет. Ньют заехал бы к ним ещё раз и попытал счастья с обеими, если бы выпал шанс...
Он пытался сражаться, он вызывал в памяти картины прошлого, зажигал их, как спички, не давая мраку окончательно сомкнуться: колодец на ранчо, свиньи Гаса копаются в пыли, Лорена Вуд в одном белье глядит из окна салуна... Всё то, что он бросил, отправившись за капитаном на край света, чтобы доказать, что сын шлюхи на что-то годится. Принял вызов себе не по силам и всё проиграл. А теперь нет времени на вторую попытку, и никогда не будет. Ни на что нет времени.
— Это как посмотреть.... — вторгся в его мысли чужой голос. Хриплый, опасный, с гортанным индейским акцентом. В мареве воспоминаний Ньют увидел угловатые резкие черты индейца и мгновенно узнал старого врага капитана и Гаса, несмотря на то, что никогда не видел его раньше. Команча, которого одна старая женщина научила летать.
— Как посмотреть, — продолжал Синий Селезень, и его полуистлевшие губы ощерились в холодной ухмылке. — Иногда «нет времени» и «есть целая вечность» — это две стороны одной монеты, вопрос лишь в том, чем ты готов рискнуть. Но тебе всё равно это не поможет, глупый белый мальчик. Одну шлюху, которую тебя послали охранять, ты упустил, другую даже завалить как следует не сумел, куда уж тебе искать скрытые пути.
Тьма залила и погасила и этот огонёк, как раньше один за другим задувала воспоминания о жизни, тепле и свете.
«Если я мертв, — неизвестно откуда пришла мысль — вроде бы его, а вроде и нет, — и время не имеет значения, я могу вернуться в Техас, в старые беззаботные дни, к Дитцу и Гасу. Возможно, они всё еще где-то там, на старом ранчо, наблюдают за мёртвыми свиньями, грызущими мёртвую гремучку, и перебрасываются своими обычными шуточками...»
И как отклик этой мысли поднялось из глубины что-то недолюбленное, детское, робко прошептавшее: «А может, и Мэгги тоже там, в Одиноком голубе на этой стороне монеты... Вдруг получится увидеть и её тоже».
«Да, — подумал он, теперь уже точно он. — Даже если этот туман нагонит и проглотит тебя с потрохами, этот последний вызов стоит принять».
Мысли путались и расползались, как ветошь, и Ньют откуда-то точно знал, что получит шанс, только если сумеет убраться отсюда немедленно.
«Скрытые пути», — сказал его враг. Понять бы, что он имел в виду...
Лошадь.
Лошадь, принадлежавшая команчу, которого, надо полагать, и свезла на тот свет после встречи с теми мексиканцами. Свезла и вернулась. «Посмотри, подойдёт ли ей твое седло». Индейцы говорят, что воину будет трудно добраться в страну счастливой охоты, если призрачный конь не доставит его туда. А как насчёт христианского рая? И похож ли христианский рай на ферму в Техасе? Или на рай можно не рассчитывать? Происходящее как-то больше походило на ад, и Ньют снова поежился, представив, как из тумана выбегают черти с вилами. Или команчи с вилами — тоже ничего хорошего. Чертей он всё одно в глаза не видел, поэтому представлять их команчами было как-то удобнее.
Но ни чертей, ни команчей не было. Только индейская лошадь усмехалась, покачивая головой. В конце концов, чем Техас хуже страны счастливой охоты? Ньют посмотрел на Чёртову Суку исподлобья.
— Ты меня убила, — негромко и угрюмо сказал он. — Ты и повезёшь.
— Попробуй, — нагло ухмыльнулась всеми своими зубами ночная кобыла.
Теперь Ньют видел её истинный облик. Она была прекрасна, если чуть наклонить голову вбок: густая грива струилась лунным потоком, лоснящаяся шкура поблескивала серебром. И ужасна, если отступить на полшага назад: кости проступали сквозь прогнившую плоть, шкура клочьями свисала с ребер. Ньют не мог сказать, который из обликов — морок. Обе личины были сразу и истинными, и ложными, сплетаясь и сливаясь воедино. Порождение междумирья: жизнь и смерть, надежда и отчаяние. Да к чёрту всё, что ему терять? Ньют почувствовал, что рот сам собой расползается в кривой ухмылке, нервно облизнул губы и сделал шаг вперёд.
— Смелее, — раздался где-то над ухом голос Гаса, — не считай себя слабее своего папы, я-то Колла как облупленного знаю, и тебя тоже знаю. И говорю тебе — ты справишься. Ты же не выпустил Милочку, так ведь? И эту кобылку не выпустишь, если постараешься. Верь мне.
Ньют безумно хотел верить старому другу, но страх поражения грыз его изнутри. Чем ближе он подходил, тем ужасней выглядела кобыла. Но она стояла смирно и не пыталась бежать, только усмехалась, и парень видел клыки, торчащие из-под раскрошенной плоти губ. А, была не была!
Усилием воли Ньют собрал весь свой ужас в одну точку, в сгусток где-то в центре груди, запечатал его внутри и сам не заметил, что страх превратился в гнев, как рождается из кокона бабочка.
Когда-то, в другом веке, в другом мире, он до чертей испугался, когда капитан наехал на мужика, который в попытке отобрать Милочку перетянул Ньюта арапником. В тот момент всегда немногословный и спокойный Вудроу Колл превратился в средоточие слепой ярости. Гасу пришлось его заарканить и лошадью оттаскивать, а то бы смертоубийство случилось.
А теперь Ньют вдруг почувствовал эту ярость в себе. Примитивную, всепоглощающую, сжигающую в прах сомнения и колебания и удесятеряющую его силы, растущую по мере того, как угасал свет. «Если бы» больше не существовало, только сейчас — действие и результат, слитые воедино и записанные в книгу судеб.
Мир вокруг окончательно исчез за порогом тьмы, и даже чёрное солнце больше не просвечивало сквозь завесу бледным пятном в абсолютном мраке. Затмение. Седла, убившего его, на мёртвой кобыле больше не было, Ньют ухватил её за гриву, подивившись мимоходом, как эти ветхие пряди не остались у него в руке, и почти без усилия запрыгнул ей на спину. В ту же секунду Чёртова Сука с визгом взвилась на дыбы, мгновенно упала на передние ноги, ударив задними назад, и закружилась на месте, каждую секунду меняясь и преображаясь.
Ньют вцепился в лунную гриву так, что побелели костяшки. Он не помнил, откуда пришло это знание: может, из сказок матери и других шлюх, или из страшных баек Дица, рассказанных у костра, — но точно помнил, что, раз ухватив тварь, выпускать её нельзя.
Ньют держался из последних сил, питаемых яростью, от которой, казалось, вибрировало всё его существо. Не выпуская гривы из рук, он спрыгнул с Чёртовой Суки, когда тварь захотела прокатиться по нему снова, и мгновенно взлетел обратно ей на спину, чуть только она оказалась на ногах. Действовал не думая, не размышляя, полагаясь на одно чутьё, сосредоточившись на борьбе, пока в какой-то момент не понял, что больше не чувствует себя мёртвым. Схватка оживляла, а его гнев пересиливал и вытеснял злобу потусторонней твари, которую он оседлал. Туман бурлил, выбрасывая протуберанцы уже у самых боков лошади, кипел, словно глубокая вода, а потом внезапно всё изменилось.
Кобыла заржала, отпрянула в сторону и понеслась прямо во мрак, словно ясно видела перед собой дорогу. Её копыта высекали из невидимой мостовой искры, озарявшие туман изнутри алыми и жёлтыми всполохами.
И Ньют, ошалевший, но не выпускающий лунной гривы из рук, понял, что Путешествие на юг началось.