Work Text:
Этой ночью очень темно. Каору открывает глаза в надежде ухватить хоть капельку света своими блестящими, золотистыми, но тугая повязка всю комнату красит в бездонный черный. Прерывистое дыхание над ухом жжет кожу совсем немного, так близко и беспокойно, когда Каору наугад ищет руками чужое лицо и вскоре его взмокшие пальцы ложатся на теплую щеку. Так робко и так дрожаще, так...
— Больно...— его сдавленный, рваный шепот за резкими, ритмичными толчками почти не слышно. — Мне очень больно… Пожалуйста…
— Каору, — голос Адама звучит мягко, улыбчиво, когда он осыпает чужое лицо беглыми, едва ощутимыми поцелуями, собирая губами солоноватые слезы.
Каору не помнит, в какой момент они вообще потекли.
— Пожалуйста, — отчаянно повторяет он, бесконтрольно сорвавшись на крик, когда становится слишком глубоко, слишком сильно. Слишком невыносимо, чтобы быть правдой.
— Каору, — Адам снова зовет, скользнув рукой к его шее, и самую малость давит.
Потом немного сильнее.
Еще сильнее.
И еще.
И еще.
Даже когда Каору беспомощно цепляется за его ладонь и хрипит не в силах больше вдохнуть. Отчасти он рад, что не может видеть лицо Адама в этот момент. Никакой смелости в мире не хватит, чтобы смотреть на этот азартный, безумный блеск в кроваво-красных глазах и при этом слышать, как бархатный голос звучит все слаще:
Каору.
Каору.
Каору.
Каору!
Коджиро беспокойно трясет его за плечо до тех самых пор, пока Каору не приходит в сознание, подорвавшись с постели. Он хватает губами воздух так торопливо и жадно, словно весь кислород на планете иссякнет через секунду, а между тем очертания комнаты понемногу проясняются.
— Тебе снился кошмар? Хочешь, я включу свет?
— Не нужно, — Каору роняет голову обратно на мягкую подушку и вскоре уже утыкается носом в широкую грудь, пока его волос ненавязчиво касается крепкая, но такая нежная ладонь.
Это кровать Коджиро. Это заботливые, надежные руки Коджиро. Здесь совсем тонко, еле заметно пахнет травяным шампунем Коджиро. Здесь ничего не страшно и дышится так спокойно. Каору прижимается к нему ближе, насколько это вообще возможно, и дрожь во всем теле медленно утихает, а сердце наконец бьется ровно, будто бы вовсе не было никакого дурного сна.
— Прости, — Каору неловко гладит его по спине, устало прикрывая глаза. — Я знаю, что ты очень хочешь меня, но, если честно, я даже не представляю, когда смогу.
— Мне все равно, сколько времени это займет, — Коджиро ласково целует взъерошенную макушку, и его объятия становятся еще крепче. — Я хочу не только твое тело. Ты понимаешь?
Каору вместо ответа кивает, и какое-то время они оба молчат. Под одеялом с Коджиро так тепло и уютно, что очень хочется верить, будто любовь это тоже что-то такое мягкое, трепетное, лучистое.
Будто любовь совсем не про боль, а про что-то гораздо лучше.
— Знаешь, Коджиро...— Каору сминает в ладони ткань чужой футболки, подбирая слова, но звучит при этом абсолютно спокойно. — Было так больно, что это даже не передать. Настолько, что я умолял его.
Ладонь в розоватой путанице волос тут же коротко вздрагивает, и Коджиро забывает дышать.
— Для него любовь и боль всегда были чем-то очень похожим, и я соглашался раньше, но сейчас...— его щеки заливает мягкий румянец, и хватка понемногу крепчает от этой неловкой паузы. — В общем, я хочу сказать, что мне не больно любить тебя.
Его голос под конец фразы становится совсем тихим, а лицо все ярче розовеет в смущении, так что Коджиро не может удержаться от поцелуя совершенно никак. Его сердце неугомонно колотится в грудной клетке, губы уже находятся в миллиметре от сладкой близости, а ладони скользят по щекам Каору вниз к тонкой шее так ласково, бережливо, словно сокровища более ценного в мире еще не придумали.
— Я хочу защитить тебя от любого зла, я не помню жизнь без тебя, я никогда не заставлю тебя страдать, ты слышишь, я люблю тебя больше всех.
И Каору доверчиво прикрывает глаза в немом ожидании того самого поцелуя, зная, что это чистая правда.