Archive of Our Own

— Я открываю ящик, и что я вижу? Он заказал именно те банки, которые я велел ни за что не заказывать! А когда я поднял этот вопрос с ним, он имел наглость заявить, что якобы я забыл прибавить частицу «не»!

— Не приходило в голову, что, может, ты и правда забыл? — спросил Эндрю.

Джимми возмущенно фыркнул и принялся вновь вычерпывать ложкой пену из стакана.

— Я знаю, что ты меня не любишь, Эндрю, — сказал он. — Но ты должен согласиться, что дела я веду прекрасно.

— Да я вижу, — Эндрю указал на стакан подбородком. — Одна пена у тебя идет.

— Редуктор барахлит, — холодно отозвался Джимми, подставляя пиво обратно под кран. — Завтра будет мастер, к пятнице все заработает как часы.

— Я ебал, что такое редуктор, — сказал Эндрю. — Можно просто как-нибудь побыстрее?

Оперевшись локтем о стойку, он украдкой оглянулся. Лысый мужик успел подсесть к Нилу за стол и что-то ему рассказывал, активно жестикулируя и рисуя пальцем на столешнице какие-то схемы. Нил слушал, развесив уши и улыбаясь своей вежливой, дежурной улыбкой, которой не хватало и дерзости улыбки официальной, предназначенной для общения с журналистами, и простоты улыбки искренней, которой Нил сиял на победных фото с матчей. Его вежливая улыбка даже для привычного взгляда Эндрю казалась загадочной и лукавой. К тому же некоторые люди слишком легко принимают вежливость за интерес.

— Можно и повежливей, — проворчал Джимми. — Мне и так все время хочется спросить у тебя документы, а ты еще и ведешь себя как школьник.

— К вежливым людям липнут всякие типы, — сказал Эндрю.

Джимми поставил перед ним полный стакан и взял с полки над стойкой второй.

— Это Лео Барнум, — сказал он. — Ну, знаешь, как цирк Барнума. Только он не шоумен, а врач.

— Какой врач?

— Я бы хотел тебе сказать, что сексопатолог и что он может заметить неудовлетворенность сексуальной жизнью у человека в глазах, но ты еще, не дай бог, поведешься. Не знаю я, какой он врач.

Не отвечая, Эндрю глотнул пива из наполненного стакана, скривился — больше по привычке — и не удержался еще от одного взгляда через плечо. Теперь говорил Нил, а лысый Барнум смотрел на него внимательно и кивал, как будто его действительно увлек рассказ, а не ловкий танец губ, языка и зубов напротив, не завораживающая дрожь, которую речь создавала в мышцах лица.

— Не переживай, — сказал Джимми, опять орудуя ложкой. — У него есть бойфренд. Может быть, это даже муж. Во всяком случае, они заходят сюда вдвоем и метят мне весь бар запахом счастливой моногамии.

Эндрю сдержал смешок, вздернул брови и спросил:

— В таком случае, как ты с ним вообще познакомился?

— Очень смешно. Если бы ты не был таким угрюмым, Эндрю, ты бы тоже иногда знакомился с людьми. Особенно с теми, кто живет в твоем районе и, ну, ты знаешь. Предпочитает то же, что и ты.

— Я не хочу быть частью, — Эндрю передернул плечами, — сообщества. Господи, нет. Достаточно того, что я познакомился с тобой.

— Со мной познакомился Нил, — напомнил Джимми.

Эндрю не счел это требующим ответа. С Джимми, который был их соседом по лестничной клетке, и в самом деле первым познакомился Нил. Они возвращались домой в одно и то же время и, естественно — естественно! — разговорились, стоя каждый у своей двери с ключами в руках. Джимми, не интересовавшийся спортом, не признал в Ниле известного экси-игрока, поэтому Нил проболтал с ним добрых десять минут и рассказал ему, среди прочего, о том, что живет с Эндрю. Для человека, который провел полжизни в бегах, Нил был удивительно болтлив. Джимми пришел в восторг, выразил горячее желание познакомиться с Эндрю, обещал Нилу всю возможную поддержку, если «что-нибудь случится», и предложил обменяться запасными ключами «на всякий пожарный». Хотя бы от ключей Нил отвертелся — впрочем, через пару месяцев Джимми все-таки всучил им комплект. К тому времени Эндрю, как ни пытался этого избежать, уже был знаком и с ним, и с его тогдашним парнем Марко, и дважды вместе с Нилом побывал в его баре, который располагался всего в нескольких кварталах от дома. Марко еще через месяц исчез, но бар оставался на месте и даже, пожалуй, процветал. У Джимми было много друзей, которые по выходным создавали в его заведении веселую, привлекательную толпу, приводили своих знакомых, которые тоже становились друзьями, и с легкостью делали недельную кассу. Джимми не уставал повторять, что это не гей-бар, а просто место, где каждый может побыть собой, и этот дешевый посыл странным образом работал — правда, наверное, дело было больше в приемлемых для района ценах, ненапряжном дизайне и хорошем сервисе. Джимми и правда вел дела прекрасно, хотя Эндрю ни за что не признал бы этого вслух. Может, однажды, когда он будет уезжать из Филли — в качестве прощального подарка.

— Сейчас, почти все, — сказал Джимми. — Приходили бы вы ко мне в пятницу, а?

— Нет, — сказал Эндрю.

Он не стал смотреть, как Джимми закатывает глаза, и не собирался объяснять, что их с Нилом выходные зависят не от дня недели, а от расписания матчей. К тому же Нил уже наверняка это объяснял. В последнее время Эндрю то и дело терял нить того, что и кому Нил объясняет, рассказывает, выбалтывает. Он знал, что это нормально, что это доверие, и он никому в жизни не доверял так, как доверял теперь Нилу. И все-таки потеря контроля его раздражала. Нил понимал это. Нил давал ему столько контроля, сколько мог, и даже, наверное, чуть больше. И если, — с холодной яростью подумал Эндрю, в очередной раз обернувшись, — если какой-то ебучий лысый врач-шоумен вздумал его лапать среди бела дня, абсолютно ничего не стесняясь, вины Нила в этом не было. Эндрю никогда не испытывал проблем с тем, чтобы сфокусировать злость.

Он грохнул стаканом о барную стойку, машинально отметил, что пиво плеснуло через край, услышал и проигнорировал возмущенное «Эй!» от Джимми и в следующую секунду уже стоял у стола. Нил повернул голову, и лысому пришлось разжать пальцы и выпустить его подбородок. Эндрю растянул губы в улыбке. Ему казалось, что он делает это медленно, однако он помнил, что холод гнева замораживает время. Нил скривился, а лысый начал одновременно вставать, протягивать руку, открывать рот. Что бы он ни собирался сказать, Эндрю не дал ему этого сделать. Он со всей силы ударил по его руке открытой ладонью, жестом, который мог бы символизировать радость победы — да почему мог бы, именно это он и символизировал. Лицо лысого все собралось к центру, как скомканная салфетка, он прижал руку к собственному животу и прикрыл ее другой рукой, согнулся скобкой, словно в поклоне. Эндрю был полностью доволен этим видом, пока Нил не произнес его имя.

Тихое «Эндрю» пробило сковавший тело лед, и Эндрю выдохнул горячий воздух. Тут же ему стало жарко, и кровь бросилась будто во все стороны сразу: в голову, в плечи и мышцы рук, в ноги, в живот. В районе бедер она собралась плотным, тяжелым весом. Лысый, едва разогнувшись, кинул один-единственный взгляд на его лицо, а потом быстро и неуклюже выбрался из-за стола, неловко толкнул Эндрю плечом и сам от этого съежился, отпрянул, нырнул ему за спину и исчез. Эндрю не обернулся, чтобы узнать куда.

Как ни в чем не бывало он сел и скользнул ближе к Нилу, на то место, которое занимал лысый. Нил сказал:

— Что ж.

— Чего он тебе наплел? — весело спросил Эндрю.

— Да какая теперь разница.

— Ну расскажи ради смеха.

— Он пластический хирург. Его заинтересовали мои шрамы.

— Фу, как невежливо.

— Он извинился. Сказал, что ему трудно перебороть профессиональный интерес.

— И ты повелся.

— Ну, я знаю, что такое профессиональный интерес. Эндрю, давай…

— Иногда ты бываешь таким наивным, Нил.

— Я сказал ему сразу, что я здесь не один. Я не…

— Ужасно наивным.

— У всех свои недостатки. Моя, ладно, наивность. Твоя, например, агрессия.

— Просто я не играю в эти игры, — Эндрю наконец повернул голову и посмотрел в холодные голубые глаза. — Ты ему говоришь, что ты не один, он понимающе кивает, конечно, он и сам занят, и его интерес чисто профессиональный. Повезло ему, что он хирург. А может, никакой он и не хирург. Если бы он соврал тебе, что он парикмахер и хочет посмотреть, как у тебя выстрижены виски, ты бы что, вывел его на чистую воду?

— Эндрю…

— А потом появляюсь я. И вот тут, понимаешь, есть условие, что я должен вести себя вежливо. Я должен познакомиться с ним, выслушать его извинения и объяснения, глядя на его самодовольную рожу, заверить его, что я все понимаю, а он будет наслаждаться тем, как я очевидно сдерживаю ярость.

— Это не ярость, а ревность.

— А потом он не уступит мне место, как будто просто не подумал об этом, и мне придется сесть с другой стороны от тебя. Я сяду и буду вынужден поддерживать светскую беседу, пока ему не надоест или пока мне не удастся тебя отсюда увести. Понимаешь? Нельзя возмущаться, нельзя ругаться, тем более нельзя бить, ведь он ничего такого не сделал, да? Но я плевать хотел. Я играю по своим правилам.

— За твои правила нас рано или поздно перестанут сюда пускать, — сказал Нил, поднимая взгляд.

Эндрю тоже повернулся. Джимми поставил два стакана с пивом на их стол.

— Ты мне всех клиентов распугаешь, — сказал он, но особого недовольства в его голосе не было. Может быть, Лео Барнум и ему не слишком нравился.

— Только не говори, что это был твой любимый клиент, — сказал Эндрю.

— Да нет, он не так уж часто здесь бывает, и толку от него, — Джимми махнул рукой, — ну, примерно как от вас двоих. Но люди же смотрят.

Джимми развернулся боком и обвел взглядом помещение, которое сегодня, в среду, было почти пустым, только в дальней его части шевелились какие-то силуэты. Эндрю красноречиво промолчал.

— В общем, давай, чтобы это в последний раз, ладно? — сказал наконец Джимми. — А то я найду кого-нибудь, кто и тебя отвадит.

— Даже интересно посмотреть на этого человека, — усмехнулся Эндрю.

— Вот он, — Джимми указал на Нила. — Твоя адекватная половина. Просто попрошу его держать своего сторожевого пса дома на цепи.

— Лиса, — тихо произнес Нил.

В груди у Эндрю кольнуло, он почувствовал, как улыбка сползает с лица, но Джимми лишь насмешливо фыркнул.

— Больше похож на хорька, — заметил он.

— Иди отсюда, — проворчал Эндрю.

Джимми удалился, противно хихикая, и Эндрю решил было, что на этом инцидент исчерпан, однако оказалось, что Нил с ним не согласен.

— Ты зря считаешь меня таким уж наивным, — сказал он.

— Что, просто хотел потрепать мне нервы?

— Нет. Не знаю. Может, это мой маленький протест против твоего собственничества.

— Это так пошло, Нил, — Эндрю провел пальцем от основания до кромки стакана, собирая холодные капли. — Знаешь, если бы твой лысый приятель пришел сюда с намерением всерьез тебя рано или поздно трахнуть, это было бы не настолько пошло. Я понимаю цели. А это просто какое-то бессмысленное перебрасывание мячом.

— Нет, это просто твои оправдания за то, что ты не можешь вынести моего общения с кем-то другим.

— Общения? Ради бога.

— Он не соврал, что он пластический хирург. И правда много объяснил мне про операции, как убирают гораздо более серьезные ожоги.

— Угу. А потом сказал, что шрам тебе идет?

Нил схватился за свой стакан и отпил из него, наверное, чтобы не отвечать.

— Сказал или нет? — повторил Эндрю, наблюдая, как вздрагивает его кадык.

— Нет, — твердо произнес Нил. — Такого он не говорил. Я просто ему ответил, что не хочу убирать шрам, потому что он значит для меня некоторые вещи. Он осознал, что лезет не в свое дело, извинился, мы готовы были сменить тему. И вообще, этот шрам меня уродует, он не стал бы так откровенно…

— Нил, ты дурак, — Эндрю закатил глаза.

— Что?

— Ничего. Если бы не шрам, он бы нашел другой повод к тебе подкатить. Это спорт, игра, адреналин, называй как хочешь. Флирт, прости господи.

— И что в этом плохого?

— Это ниже твоего достоинства.

— Если я не хочу с ходу посылать нахуй незнакомого человека, это не значит, что я ним флиртую. Может быть, ты в своем глазу не видишь бревна? Или видишь и просто прячешься за высокопарными заявлениями? При чем тут мое достоинство?

Эндрю проигнорировал все вопросы и взялся вместо ответов за свое пиво. Таблетки, которые он принимал почти три года, заставляли его говорить столько бессмысленной чепухи, что теперь он предпочитал произносить вслух только то, что мог четко сформулировать. И его тошнило от любой бессмысленности. Он был уверен, что на свете нет человека, который понимал бы Нила так же хорошо, как он, и испытывал бы к Нилу то же самое, что и он, но если бы такой человек появился, Эндрю — нет, не уступил бы, однако признал бы за ним право бороться. Но такой человек не мог появиться. Эндрю бы просто этого не допустил.

Мысль прозвучала некрасиво. Ладно, может быть, в чем-то он перебарщивал.

— Хорошо, — сказал Эндрю. — Иногда я перегибаю палку. Но не в этом случае. Я ведь не вмешивался, пока он не начал хватать тебя за лицо. Это делать было не обязательно.

— Да, — согласился Нил, — это было лишнее.

На этом тема как будто была закрыта. Нил и Эндрю допили пиво, беседуя о предстоящих в следующем месяце сборах, немного посидели молча, а потом, не сговариваясь, встали и пошли на выход. Нил помахал Джимми, и тот, отвлекшись от облепившей барную стойку компании студентов, махнул в ответ и еще раз крикнул, чтобы они все-таки заходили в пятницу.

Когда поздно вечером Эндрю уже клевал носом над «Бесконечной шуткой», Нил сказал вдруг:

— В пятницу Джимми празднует день рождения своего бара.

Эндрю поднял голову. Нил, готовясь ложиться, скинул футболку и теперь держал в руках старую, застиранную домашнюю майку. В комнате горела только лампа над креслом, где сидел Эндрю, и в ее рассеянном свете шрамы Нила теряли резкость, казались мазками розовой, белой, красно-кирпичной краски на коже, а некоторые просто прятались в тенях. Эндрю захотелось вдруг, чтобы Нил подошел ближе, дал ему убедиться в том, что все шрамы по-прежнему на месте, и не говорил ничего больше ни про какие бары и дни рождения. Но Нил, оглянувшись на него, добавил:

— Он хочет, чтобы мы пришли.

— И когда он успел тебе об этом сказать? — поинтересовался Эндрю.

— Он написал мне сообщение в прошлые выходные. Только не надо, ради бога, ревновать меня еще и к Джимми.

Эндрю скорчил презрительную гримасу. Нил расправил и взял за низ майку, которую так и держал в руках.

— Я мог бы пойти один, если ты не хочешь, — сказал он.

— Нет, — отрезал Эндрю. Слово вырвалось само собой, но, если бы он успел подумать, он сказал бы ровно то же самое.

— Собираешься контролировать все, что я делаю, до конца жизни?

— А ты собираешься делать вид, будто не понимаешь? Ты знаменитость, даже если Джимми так не кажется. Тебе нельзя напиваться в барах в одиночку.

— Я не собирался напиваться. И я могу постоять за себя.

— Не забывай про Итиро. Есть люди, которые в курсе, что ты с ним связан, их не может не быть. Если начнется какое-то деление власти, ты станешь пешкой в этой игре.

— Итиро не позволит…

— Ты не можешь этого знать, — оборвал его Эндрю. — Тебе ничего не известно о его делах, и это хорошо, но это создает риск того, что опасность возникнет внезапно. Я обещал тебе защиту.

— Это было давно, с тех пор многое изменилось.

— Да? Что именно изменилось?

Нил немного помолчал, а потом сказал:

— Если дело только в этом, я могу освободить тебя от обещания. Еще раз.

— Поздно, — усмехнулся Эндрю. — Оно приросло.

Нил передернул плечами и, встряхнув еще разок майку, согнулся, чтобы нырнуть в нее головой. Эндрю сглотнул неожиданно вставший в горле ком и сказал:

— Не надевай.

Нил замер и медленно выпрямился. Он стоял к Эндрю полубоком, но теперь отвернул голову, склонил ее, так что на шее проступили запятые позвонков. Эндрю закрыл книгу, не запомнив страницу, и сунул ее за спину, поднимаясь с кресла.

Нил вздрогнул, когда Эндрю коснулся его шеи прямо под линией роста волос. Кожа здесь была гладкая, чистая и теплая. Эндрю чуть надавил, и, когда Нил опустил голову еще ниже, под его пальцами туго натянулась мышца. Эндрю повел по ней вниз, остановился у первого позвонка, помассировал его, а потом неторопливо, давая Нилу шанс вывернуться, обхватил шею всей ладонью и с уверенной силой сжал, будто взяв котенка за загривок. Нил шумно втянул воздух носом.

Эндрю ступил ближе, не вплотную, но так, чтобы широкие рукава и подол его свободной футболки, едва заметно колыхаясь от дыхания и от уже прокатывающейся по телу дрожи возбуждения, касались голой кожи Нила. Обманчиво ласковым движением он потерся щекой о напряженное плечо, зная, что Нилу понравится легкая боль от уколов щетины, к вечеру уже появившейся на его лице.

— Ты хочешь пойти туда без меня? — спросил Эндрю. — Почему?

— Потому что я хочу, чтобы ты мне доверял, — отозвался Нил. Эндрю стиснул его загривок сильнее, и в ответ раздался трудный глотающий звук.

— Я тебе не доверяю? — произнес Эндрю. — Ты правда так думаешь? Попробуй еще раз.

— Ладно, — выдавил Нил. Слова теперь давались ему тяжело. — Может, мне надо это испытать. То, что ты говоришь. Спорт, адреналин, флирт. Это не ниже моего достоинства, если я этого…

— Нет, — Эндрю оборвал его, сжав шею еще крепче. Нил принялся хватать воздух ртом. — Последняя попытка.

Нил молчал, и на секунду Эндрю показалось, что на этот раз он все-таки переступил черту. Подобные мысли ни разу не подтверждались, позволяя ему поддерживать впечатление, будто он всегда знает, что делает, но это была едва ли не самая вопиющая ложь в его жизни. Слишком часто он не имел никакого понятия, что творит, поступал по наитию, надеялся угадать по взгляду, жесту или вздоху и, угадывая, притворялся, будто этого и ожидал. Но однажды он окажется неправ. Однажды он…

— Может, — произнес Нил, через каждое слово сглатывая с надрывным, птичьим клекотом, — мне просто кажется, что это было бы правильно.

Эндрю ослабил хватку, давая Нилу возможность как следует вдохнуть, но совсем не отпустил, по-прежнему придерживая его за загривок.

— Продолжай, — сказал он и снова потерся щекой о плечо Нила, которое теперь показалось ему уже не таким напряженным.

— Я думаю, люди делают так, — сказал Нил. — Нормальные люди. Они разделяют не все интересы друг друга, и это хорошо. Они дают друг другу пространство и не суют туда нос, пока их не попросят. Они остаются самостоятельными личностями и не пытаются слиться в одно.

— По-твоему, мы нормальные люди?

— Мы могли бы попробовать ими стать.

— Чего ты на самом деле хочешь?

Эндрю провел по плечу Нила губами, прихватил кожу у шеи, потом чуть ниже, двигаясь к лопатке, где была первая, самая верхняя из отметин на спине. Эндрю не знал, откуда она, и не собирался спрашивать. Для него имело значение только то, что однажды в этом месте было больно, а теперь стало тихо. Вот чем Нил был для него, тишиной. До Нила вокруг существовала другая тишина, пустая и давящая. Но тишина, в которой был Нил, успокаивала лучше, чем смерть. Поэтому между смертью и Нилом Эндрю выбрал Нила. И ни разу об этом не пожалел.

Нил молчал, и Эндрю напомнил ему, по-прежнему держась близко, чтобы его дыхание обжигало Нилу кожу:

— У нас все это есть. У нас есть разные интересы. Или ты собираешься утверждать, что я не даю тебе пространства? Ты личность даже больше, чем хотелось бы мне или кому-то еще из твоих старых приятелей. Из-за этого у нас были некоторые проблемы, если ты помнишь. Чего ты хочешь на самом деле?

— Я бы хотел… — Нил неловко откашлялся. — Я бы хотел… чтобы ты пошел туда со мной.

В награду Эндрю осторожно поцеловал шрам над лопаткой, и Нил сладко дрогнул под его губами. Теперь Эндрю был почти уверен, что делает все правильно.

— Зачем? — спросил он.

— Мне это было бы… приятно.

— Да? А еще?

— Этого недостаточно?

— Этого было бы достаточно, если бы мы и правда собирались туда идти. Но пока мы собираемся только спать. Или..?

Нил вяло попытался вывернуть шею из-под руки Эндрю, однако Эндрю снова предупреждающе сжал его сильнее.

— Тогда я сам тебе расскажу. — Эндрю привстал на цыпочки, чтобы дотянуться губами до уха Нила, не придвигаясь при этом вплотную. — Ты ведь любишь быть звездой на стадионе, правда?

Нил издал неопределенное мычание, и Эндрю тронул край ушной раковины языком, прежде чем продолжить:

— Тебе нравится, когда все взгляды прикованы к тебе. Когда столько людей не могут отвести от тебя глаз. Но чего-то не хватает, да?

— Да, — выдохнул Нил, пытаясь откинуть голову назад. Эндрю наконец отпустил его шею, взял обеими руками за плечи и чуть встряхнул, намекая, чтобы он пока держался на расстоянии.

— Чего? — спросил он.

— Тебя, — прошептал Нил.

Эндрю скользнул руками Нилу под мышки и притянул его к себе, обнимая за пояс. Он тронул запястье правой руки Нила, и тот выпустил из пальцев майку, которая явно не должна была пригодиться им в ближайшее время. Прижимая Нила крепче, Эндрю качнул бедрами, чтобы даже через слои ткани Нил почувствовал твердость его члена между своих ягодиц.

— Ты зря считаешь, что шрам тебя уродует, — сказал Эндрю. — Это такая глупость. Ты слишком хорош. Ты настолько хорош, что мог бы иметь любого из них, из тех, кто собрался бы в этом чертовом баре в пятницу.

— Да?

— Но ты это знаешь, — Эндрю принялся водить руками по его животу, иногда залезая под резинку спортивных штанов, но отступая тут же, и держа пальцы напряженными, чтобы Нил ощущал исходящую от него щекотную, ласковую опасность. — Ты знаешь, что они на тебя смотрят. Ты этим наслаждаешься. Тебе нравится дразнить тех, кто осмеливается заговорить с тобой.

— Я никого не дразню специально, — пробормотал Нил, откидывая голову ему на плечо и поворачивая ее вбок, чтобы подставить шею. Эндрю это проигнорировал.

— Конечно, нет, — сказал он. — Специально ты дразнишь только меня.

Нил прерывисто, шмыгая носом, вдохнул и потянул шею еще дальше.

— Не разыгрывай невинную овечку, — посоветовал Эндрю.

— Собственничество — это плохо, Дрю.

— А с другой стороны, тебя заводит когда я ревную. Ай-ай-ай, что же делать.

— Да-да, — сказал Нил. Жилы на его шее вздрагивали от музыки слов. — Я так и знал, что вся эта болтовня насчет достоинства пустая.

— Не пустая. Но ты это хотел услышать? Что я тебя ревную? Изволь, меня раздражает, когда они начинают болтать с тобой, даже когда они просто смотрят. Но я ведь ничего не говорю, правда?

— Да, — Нил хихикнул. — Ты сразу бьешь.

— Если они выходят за рамки. Я тебе сказал, я не собираюсь играть с ними в игры. Что я могу поделать, раз это единственный способ донести до них, что ты только мой.

По телу Нила пробежала долгая, медленная судорога. Он сильней вжался ягодицами в бедра Эндрю, и Эндрю, не удержавшись, все-таки поцеловал его в шею, туда, где была маленькая темно-коричневая родинка. Нил издал тихий стон — просто способ сказать: мне нравится, продолжай. Однако Эндрю продолжать не стал. У него было ощущение, что они еще не договорили.

Нил, не дождавшись новых поцелуев, через несколько секунд произнес:

— Это не единственный способ.

— Не начинай.

— Не начинай что?

— Рассказывать мне про мою агрессию и про то, как это неразумно, потому что три года колонии, мое лечение, вот это все.

Эндрю попытался отстраниться, потому что возбуждение резко пошло на спад, но Нил схватил его за запястья и удержал его руки у себя на животе.

— Я не об этом, — сказал он, наконец поднимая голову. Теперь Эндрю мог видеть его лицо, мягкий профиль с чуть вздернутым носом и слегка приоткрытыми губами. — Ты правда не понимаешь?

Эндрю ненавидел признавать, что чего-то не понимает, поэтому просто промолчал. Нил, немного подождав, развернулся в его руках и взял его голову в ладони.

— Есть другие способы показать им, — произнес он, прежде чем коснуться губ Эндрю своими.

Эндрю отдал ему контроль над этим поцелуем и, пока язык Нила влажно скользил по его губам, обдумывал то, что услышал.

— А что случилось с уговором не делать ничего на публике? — спросил он, когда поцелуй закончился.

— Ничего не случилось. Уговор в силе. — Нил со вздохом обвил руками его шею и обнял его, прижимаясь щекой к щеке. — Но сейчас мы не на публике. Можно просто себе представить.

Среди всех бессмысленных занятий, от которых Эндрю тошнило, фантазии занимали далеко не последнее место. К чему воображать то, что не может претвориться в жизнь? Поэтому он никогда не фантазировал о Ниле, не фантазировал с самой первой их личной встречи в Милпорте, просто запретил себе это делать, потому что случиться ничего не могло. Он не ошибался — тогда действительно ничего не могло случиться. А потом, когда все произошедшее, сделанное и сказанное открыло их друг для друга, для фантазий не нашлось места среди желаний и планов.

Однако в эту минуту Эндрю сделал бы что угодно, чтобы удержать мокрое тепло, с которым Нил произнес прямо в его ухо:

— Ты никогда не целовал меня при всех. Даже при наших. При Лисах.

— Я не думал, что ты этого хочешь.

— А если бы я хотел?

— Но ты не хочешь?

— Не знаю, — Нил опустил голову Эндрю на плечо, потерся носом о его шею, и Эндрю чуть не сказал ему, чтобы он вернул губы к уху, но сдержался. — Наверное, не хочу. В смысле, это не что-то, чего я, ну, хочу. Но я думаю об этом, и я… Представь, как бы они…

— Смотрели? — закончил за него Эндрю неожиданно севшим голосом. Чувствовать влажное дыхание Нила на шее тоже было приятно.

— М-м, — протянул Нил.

— Не замечал в тебе раньше склонностей к эксгибиционизму.

— Это не то, — прошептал Нил. — Все вообще наоборот. Я, наверное, не смог бы захотеть по-настоящему, как раз потому, что мне никогда не нравилось выносить на люди… Но если бы ты сказал мне… Если бы ты хотел этого…

Эндрю не очень понимал, что происходит, но слова Нила будто заставляли переливаться у него в животе что-то, что он визуализировал как густую, обжигающе горячую черную смолу. Эта смола мешала ему стоять спокойно, заставляла его толкать Нила бедрами, перебирать пальцами позвонки у Нила на спине, чуть покачивать его и себя из стороны в сторону, словно в танце на школьной дискотеке, где пары не столько танцуют, сколько тискаются, а сексуальная энергия никуда не выходит, и от этого становится только хуже. Бессмысленно, бессмысленно.

— Я подумал, что сделал бы все, о чем ты попросишь, — очень тихо сказал Нил. — Когда ты держал меня за шею сзади.

Его голова на плече у Эндрю стала вдруг тяжелой, будто он расслабился, выговорив наконец что-то значимое. Однако Эндрю боялся думать о том, что это может значить.

— Тебе понравилось? — спросил он.

— М-м.

— Я мог бы даже сделать это при всех, — задумчиво произнес Эндрю.

— В баре? В пятницу?

— Никто бы не обратил внимания. Но мы с тобой знали бы. Так было бы лучше?

— Может быть.

— Нил. — Эндрю, в последний раз проведя пальцами по его позвоночнику, скользнул рукой между ними и под резинку штанов Нила. — Признайся, что ты меня провоцируешь.

— О чем ты? — Нил шевельнул бедрами, пытаясь заставить Эндрю продолжить движение.

— Например, сегодня. Что ты ему сказал?

— М-м? — Нил снова потерся носом о его шею, поцеловал, в очередной раз обдавая мокрым дыханием. Это было приятно, но Эндрю уже не хотел отступать.

— Что ты ему сказал? — повторил он. — Зачем он тебя схватил за подбородок? Расскажи мне, и я продолжу.

Нил помедлил. Его тело опять заметно напряглось, однако член, который Эндрю чувствовал бедром, как будто стал даже тверже.

— Ну? — поторопил Эндрю.

— Просто сказал, что у меня какое-то раздражение в глазу, — быстро выпалил Нил. — И что раз он врач, то, может быть, подскажет, какие капли купить.

— Так он даже не пластический хирург?

— Нет. В смысле, да. В смысле, он сказал мне, что хирург. И правда спрашивал про мои шрамы и рассказывал про операции.

— С расстояния видно, что никакого раздражения у тебя нет.

— Я знаю. Я попросил его посмотреть получше. И я улыбался. Он сказал, что у меня красивые глаза. А потом пришел ты.

— И тебе не стыдно после такого предъявлять мне за ревность?

— Может быть, я предъявляю не тебе, а себе. Это так неправильно, Дрю.

— Только не говори, что, соглашаясь быть со мной, ты ожидал каких-то здоровых отношений.

Нил расслабленно хихикнул, видимо, решив, что возмездия не последует. Эндрю на его месте не был бы так в этом уверен. Желание все-таки вымучить из Нила еще одно признание почти побеждало в нем желание просто трахнуть его как можно быстрее.

— Я вообще не помню, чтобы соглашался быть с тобой, — произнес Нил. — Так что никогда эти отношения не были здоровыми.

— Зачем тогда применять к ним чужие стандарты?

Нил вздохнул и сказал:

— Ты обещал продолжить.

— Да, — согласился Эндрю, вынимая руку из штанов Нила. — Обещал.

Нил не успел никак отреагировать, прежде чем Эндрю развернул его спиной к себе и толкнул вперед, заставляя сделать неловкий шаг, еще раз — еще один шаг, — и наконец повалил его на кровать и упал следом, сразу придавливая коленом его ноги, а рукой — голову. Ему не слишком нравилось вести себя так. Да, в большинстве ситуаций он нуждался в том, чтобы удерживать контроль, но контроль вовсе не означал агрессии. Агрессия была для других, для Нила — только спокойная уверенность в том, что он знает, что делает. И ни спокойствия, ни уверенности Эндрю сейчас не чувствовал. Однако Нил сказал, что хочет этого. И если он хотел этого, а сам Эндрю хотел еще одного признания…

Из оцепенения Эндрю вывел тяжелый прерывистый вздох и шевеление под ладонью. Он подался выше, отпихнул в сторону подушку и прижал голову Нила щекой к простыне. Шрам оказался снизу, и прекрасно, сейчас Эндрю не хотел отвлекаться на него. Приблизив губы к уху Нила, он сказал:

— Нравится смотреть, как я бью людей за твои собственные грехи?

Нил отрицательно помычал и шевельнул головой, будто пытаясь помотать ей из стороны в сторону. Эндрю надавил сильнее, а потом немного просто подышал, стараясь обрести спокойствие. Пришлось еще раз напомнить себе: он хочет этого. Он хочет этого, а я хочу это услышать.

— Почему тогда? — спросил он и подвинул руку Нилу на шею, обхватил ее, не сдавливая, чтобы он мог говорить. Нил прикрыл глаза.

— Они не имеют значения, — хрипло произнес он. — Только ты имеешь. Это все для тебя.

— Для меня ты флиртуешь с другими мужиками? Спасибо, я тронут, но мне это не то чтобы заходит, если ты не заметил.

— Я заметил, — отозвался Нил.

— И?

— Мне нравится это чувство. Когда ты… злишься… из-за них. Если они начинают думать, что могут претендовать на мое внимание или даже больше. Я знаю, что ты заметишь и подойдешь, и я смогу… почувствовать это.

— Что?

— Что я твой, — сдался Нил. — Что я принадлежу тебе. Что ты имеешь право заявить об этом.

Эндрю отстранился и, чтобы не нырнуть сломя голову в волну черной смолы, которая поднялась из живота в грудь и уже грозила захлестнуть мозг, посмотрел на Нила. Глаза у того были по-прежнему закрыты, а щеки раскрасил румянец, который был заметен даже в тусклом свете лампы. Дышал он часто и мелко. Эндрю, надеясь, что рука дрожит не слишком сильно, осторожно провел двумя пальцами от его виска к скуле.

— Молодец, — сказал он. — Было не так сложно, правда?

Дыхание Нила как будто стало чуть спокойней, и Эндрю добавил:

— И в этом нет ничего ужасного.

— Я не знаю, Дрю, — негромко сказал Нил. — Я правда не знаю. Может, это какой-то баг в моей системе. Может, это выросло из страха. Рико и Тэцудзи Морияма, они думали, что я должен принадлежать им. Мой отец считал меня своей собственностью, считал, что он волен убить меня так же, как подарил мне жизнь. А теперь я думаю о том, как ты покажешь… покажешь им, всем, кому-нибудь, кому угодно, что я только твой, и у меня по всему телу мурашки, но потом я чувствую себя таким виноватым, это так неправильно…

— Ш-ш-ш, — Эндрю прижал пальцы ко рту Нила. — Если ты мой, то твоя вина — моя вина. И я не Морияма и не твой отец, чтобы избегать ответственности. Я правда забочусь о том, что принадлежит мне.

Теперь Нил точно дышал гораздо ровнее, но Эндрю, несмотря на свой уверенный тон, чувствовал, что находится сейчас гораздо глубже своей обычной глубины. Он не знал, действительно ли его аргументы работают, действительно ли они логичны или могут сделать все только хуже. Он подозревал, что Нилу нужен психотерапевт, вот это было бы правильно. Но кто он такой, чтобы указывать на правильное? Он мог только защищать Нила от его страхов — сейчас, в эту ночь, и потом, так долго, как только хватит сил.

— Я о тебе позабочусь, — сказал он. — Лежи спокойно.

Дождавшись короткого кивка, он перевернул обмякшее тело Нила на спину и беспрепятственно стащил с него оставшуюся одежду. Ниже пояса отметин на нем почти не было. Эндрю окинул взглядом довольно изящные для мужчины стопы, худые жилистые ноги бегуна, тяжелые темные яйца, которые удобно помещались в руке, не слишком большой, почти идеально прямой член в окружении жестких темно-рыжих волос. Эндрю размазал выступившую смазку по гладкой лилово-розовой головке, а потом нагнулся и слизал ее. Дразня Нила, языком, он дождался, пока соберется новая прозрачная капля, и только тогда взял член в рот.

Он не торопился, медленно ласкал губами ствол, толкал продолжающую истекать смазкой головку языком к щеке, чтобы ее очертания проступили снаружи, гладил пальцами или сжимал в ладони мошонку. Он понимал, что Нил попросит о другом, и действительно, промучившись растянутым удовольствием не более пяти минут, Нил нашел рукой голову Эндрю, осторожно потянул его за волосы и сказал:

— Погоди. Возьми меня.

Эндрю отстранился не сразу. Он вобрал член Нила в рот до самого основания, пустил головку в горло, где она задела заднюю стенку. Ему пришлось сделать серьезное усилие, чтобы расслабиться, но тихий, протяжный стон Нила стал за это достаточным вознаграждением. Эндрю держал его так, сколько смог, а когда наконец выпустил, то уронил голову и уткнулся лбом ему в бедро, чтобы незаметно отдышаться.

— Эндрю? — позвал Нил.

— Перевернешься? — не поднимая головы, попросил Эндрю.

Нил перевернулся, и Эндрю помог ему устроить под животом подушку, прежде чем поспешно избавиться от собственных джинсов и белья. Флакон смазки валялся на полу под кроватью, Эндрю быстро нашарил его там, но за презервативами пришлось встать и залезть в ящик стола. Пока он это делал, Нил зашуршал простыней, стягивая ее к себе, и негромко выговорил:

— Боже…

Обернувшись, Эндрю увидел, как четко выступили и как сильно побелели костяшки его сжимающих ткань пальцев. Он чувствовал, что стыд становится для Нила невыносимым, что он начинает жалеть о высказанных вслух желаниях и страхах. Этого Эндрю допустить не мог. Все, что Нил доверял ему, принадлежало им обоим, и чувство собственности было тут ни при чем, в отличие от чувства ответственности.

Эндрю почти никогда не переживал из-за того, что так и не вырос выше своих ста пятидесяти двух сантиметров, напротив, очень часто это ему помогало, усыпляя бдительность тех, кто осмеливался угрожать ему. Однако теперь он боялся, что его роста не хватит на то, чтобы одновременно растягивать Нила смазанными пальцами и держать его за шею, опять собрав в захвате кожу на загривке. Но Нил был выше него всего на семь или восемь сантиметров, их тела подходили друг другу почти идеально. Эндрю поставил его на колени, вдвинул ногу между его бедер и с замиранием сердца смотрел на волны дрожи и россыпи мурашек, которые пробегали по спине Нила от руки, ласкающей его между ягодиц, до руки, сжимающей его шею, и слушал его тяжелое, хриплое дыхание. Эндрю понимал, что, если это игра, он должен что-нибудь говорить, но говорить ничего не хотелось, да и была это не совсем игра, а что-то вроде способа сделать реальность чуть менее невыносимой. Примерно как экси, будь оно вовеки проклято.

Лишь оказавшись внутри Нила на всю длину, чувствуя, что не может заполнить его тело еще сильнее, но опасаясь, что в его голове остается слишком много пустого места, которое могут занять старые или новые страхи, Эндрю, склонившись над ним, не доставая до уха, только царапнув зубами над лопаткой, все-таки выговорил:

— Ты мой, Нил. Ты мой. Я не дам тебе забыть об этом. Я не дам никому думать иначе.

Нил ничего не ответил, только вдохнул особенно трудно, со всхлипом, но сейчас Эндрю уже был уверен в том, что, если понадобится, он попросит прекратить, и поэтому сжал его шею еще крепче, хотя его собственные пальцы уже начали неметь.

Пальцев Эндрю почти не чувствовал, когда оргазм подступил наконец так близко, что ему пришлось замедлиться, чтобы позаботиться сначала о Ниле. Но Нил оттолкнул его руку локтем и пробормотал, то и дело сглатывая:

— Не останавливайся, я сам, я почти…

— Дай мне…

— Нет, не надо, Дрю, просто продолжай, пож… продолжай. Я прошу.

Эндрю, подчинившись, снова начал увеличивать темп, придерживая Нила рукой за бедро, а Нил толкнулся ему навстречу несколько раз подряд, сдвинул подушку под собой чуть ниже и то ли застонал, то ли захныкал. Несмотря на подкатывающую разрядку, Эндрю усмехнулся.

Он сумел дождаться, пока Нил сожмется вокруг него особенно туго, — к счастью, ждать пришлось недолго, — и только тогда отпустил черную смолу, которая завернула у него внутри настоящий вихрь, прежде чем стечь теплым, тяжелым весом в яйца. Эндрю замер еще на несколько секунд, выжидая последние волны оргазма, а потом медленно вышел из Нила и растянулся на нем всем телом, действующей рукой разжал собственные пальцы на его шее, надеясь, что он не заметит. Пальцы неприятно закололо от возвращающейся в них крови.

Нил не обратил внимания. Он лежал, закрыв глаза, его дыхание было по-прежнему прерывистым, но глубоким, неторопливым. Эндрю все-таки решился спросить:

— Ты цел?

— Не совсем, — выговорил Нил. — Но это хорошо.

— Почему?

— Что-то разбилось.

— Что-то, что и так давно пора было выбросить?

— Я думаю, да.

Нил наконец открыл глаза и попытался повернуть голову чуть дальше, видимо, чтобы посмотреть на Эндрю, но тут же скривился и бросил попытку.

— Это было ужасно неосмотрительно, — сказал он. — Мне нужно постоянно поворачиваться на игре. Что я скажу тренеру?

— Что уснул в неудачной позе?

— Там будет синяк.

— Ты этого хотел.

— Да, — согласился Нил.

— Ты можешь сказать ему, что это моя вина.

— Мы вроде как обещали, что наши отношения не повлияют на игры.

— А они и не повлияют. Тебе сто раз приходилось играть через боль, хочешь сказать, что не справишься?

— Справлюсь, — сказал Нил, снова закрывая глаза. — К тому же теперь это другая боль.

— Моя.

Эндрю по-прежнему едва мог шевелить затекшими пальцами, но его хватило на то, чтобы аккуратно погладить шею Нила. Синяк уже наливался, густой и темный, такой не получится толком замазать.

— Твоя, — эхом отозвался Нил.

После они долго молчали, и Эндрю не двигался, пока Нил наконец не задышал ровно и размеренно. Только тогда он осторожно поднялся с кровати, снял презерватив, сходил на кухню, чтобы выкинуть его в ведро, а потом заглянул в ванную, собираясь умыться. Из зеркала на него посмотрело привычно хмурое, резко очерченное лицо, взгляд светло-карих глаз был напряженным и недобрым, и короткие прямые брови это только подчеркивали. Он по-прежнему выглядел как человек, у которого нет ничего, кроме злости. Глупо было ожидать, что что-нибудь изменится.

Умывшись, он вернулся в спальню, перебрался через Нила, который занял его обычное место с краю, и лег у стены. Нил по-прежнему лежал на животе, только голову повернул в другую сторону, так что Эндрю мог вдоволь изучать взглядом все то, что и так изучил уже слишком хорошо: вьющуюся прядь над чистым лбом, длинные темные ресницы, чуть вздернутый нос, приоткрывшиеся, уже пересохшие губы, кирпичный мазок шрама, точки и запятые более мелких следов от давно заживших ран. Здесь тоже ничего не изменилось, но смотреть на это было гораздо приятней, чем в зеркало.

Эндрю заставил себя подумать: мое. Моя боль, моя ответственность. Мой Нил, мой ебучий грех. Мое слабое место, мое тело, мое сердце.

Что-то было трудно произнести вслух, а что-то и вовсе невозможно. Но Нил понимал, чего может требовать, а чего — пока нет. Нил всегда гораздо лучше, чем сам Эндрю, чувствовал, что уже готово разбиться.