Archive of Our Own

В лекарских павильонах пахло имбирным корнем и совсем слабо — вездесущей полынью. Легкий аромат массажного масла, шедший от человека напротив, почти терялся в этом горьковато-пряном духе.

— Я понял веление госпожи ордена, — первый целитель говорил неторопливо, без нужды растягивая отдельные слоги. — Понял и исполню его.

Цзинь Гуанъяо молча поклонился.

— Скажем, через два дня… Да, два, — первый целитель пожевал губами и кивнул сам себе. — Через два дня я навещу молодую госпожу. Извольте уведомить ее. Жуйли, проводи гостя.

Это был, несомненно, приказ удалиться; Цзинь Гуанъяо вновь сомкнул ладони и последовал за Инь Жуйли. Захлопнулись за спиной створки, потом еще одни.

— Он думает, Ляньфан-цзунь передал ему какую-то чушь, — тихо-тихо хихикнул Инь Жуйли. — Исполнит, не может не исполнить, но считает, что ерунда.

Не то чтобы Цзинь Гуанъяо был с ним не согласен. Госпожа Цзинь — звать ее про себя госпожой матушкой он так и не научился, — уже не первый раз проявляла беспокойство из-за брака своего первенца. На взгляд целителей, да и самого Цзинь Гуанъяо, то, что Цзян Яньли за два месяца еще не понесла дитя, не значило ровным счетом ничего. На взгляд госпожи Цзинь, ее невестку бессовестно травили, проклинали, подкладывали зачарованные покрывала на супружеское ложе — словом, делали все, чтобы не дать наследнику ордена продолжить род. Цзян Яньли побывала в лекарских павильонах уже трижды, и Цзинь Гуанъяо, пожалуй, было ее жаль.

— А что скажет на это молодой господин Инь? — так же негромко произнес он. Инь Жуйли был приметлив и хитер: отличные качества для второго ученика, особенно если он желает стать первым. Полезный человек, куда полезнее любого из целителей; в свое время Цзинь Гуанъяо повезло столковаться с ним.

— А этому ничтожному приходилось как-то раз самому передавать молодой госпоже Цзинь приглашение в лекарские павильоны, — ухмыльнулся Инь Жуйли. — Он ведь всего лишь ученик, его часто занимают поручениями… Но в травах он уже смыслит не хуже мастера, пусть Ляньфан-цзунь не сомневается!

Цзинь Гуанъяо не сомневался: он знал, что первый из целителей Башни Кои всем снадобьям, растущим на земле, предпочитает массаж и воздействие на точки.

— Этот оказался в покоях молодой госпожи Цзинь в прошлом месяце, — Инь Жуйли покосился на него из-под ресниц. — И был достаточно внимателен, чтобы почуять запах отвара крестовника. А ведь молодая госпожа не страдает от истощения!

Самообладания Цзинь Гуанъяо хватило, чтобы сохранить лицо бесстрастным. Неужели госпожа Цзинь не ошиблась? Ни один целитель не прописал бы крестовник женщине, едва вышедшей замуж. Что истощение, что боли в спине можно вылечить иными, не препятствующими зачатию средствами.

— Выходит, подозрения госпожи ордена не лишены оснований? — проговорил он вслух.

— О, — в глазах Инь Жуйли заблестели огоньки. — Этот ничтожный согласился бы, очутись он у молодой госпожи во время трапезы. Но куда подлить отвар, если обед уже миновал, а до ужина еще больше двух часов? Молодая госпожа редко угощается у себя в покоях, она скромна и не любит излишеств…

Он со значением оборвал фразу, затем добавил:

— К слову, в следующий раз запаха уже не было. Удивительное совпадение, не правда ли?

— Действительно, — медленно ответил Цзинь Гуанъяо.

Прежде сведения Инь Жуйли всегда оказывались верными. Но если Цзян Яньли по своей воле пьет травы, чтобы не понести дитя… Он не понимал. Жену, заподозренную в бесплодии, семья мужа имела полное право отослать родным; на подобный исход мог бы рассчитывать неизвестный отравитель, подливающий ей крестовник, но зачем это самой Цзян Яньли? Такой позор ее орден не прославит.

— А что же господин первый целитель? — спросил он. Отвар крестовника был мягким средством, но на ци влиял все равно. Несведущий в травах мастер не заметил бы его действия, но глава всех лекарей ордена просто не мог допустить такой просчет.

— О, учитель с середины месяца сам не свой, — доверительно понизил голос Инь Жуйли. — Нескольких адептов затащил на обследование едва ли не силой, вы представляете? Заподозрил какое-то поражение верхнего даньтяня, я так и не понял почему. Даже требовал у главы, чтобы позволил провести общий осмотр хотя бы обитателей Благоуханного дворца. Только кто же на это согласится-то!

Уж точно не отец. Общий осмотр наверняка вскрыл бы немало интриг, отпечатавшихся в крови из участников старыми и свежими следами ядов. Да, отцу в последнее время нет дела до проблем ордена, но выпускать такое на свет… Не позволит. Особенно если у первого целителя не найдется веских доказательств.

— Господину первому целителю следует быть осторожнее, — посоветовал Цзинь Гуанъяо. — Отец благоволит ему, это верно, но поспешные и чересчур прямые решения могут положить конец его милости.

В павильонах Башни Кои — лекарских, счетоводческих, да хоть на псарнях и в птичниках — наверх выбирался не сильный и опытный, но готовый вовремя закрывать глаза на некоторые неудобные детали. Дагэ честил такое обыкновение лизоблюдством, Цзинь Гуанъяо предпочитал звать это особенностями ордена.

— Этот ничтожный постарается отвлечь учителя, — Инь Жуйли кивнул уже серьезно. Неудивительно, ведь попади в немилость первый целитель, положение его учеников тоже окажется под угрозой. — В конце концов, здоровье молодой госпожи куда важнее недомогания у пары адептов из ближнего круга.

— Именно так, — они подошли к дверям павильона, и Цзинь Гуанъяо слегка наклонил голову на прощанье. — Я признателен молодому господину Иню за гостеприимство. Прошу, передайте своему наставнику мои искренние благопожелания.

— О, этот ничтожный сделает, — Инь Жуйли взмахнул рукавами в почтительном жесте. — Внимание Ляньфан-цзуня — честь для него. Он с радостью примет достойного гостя, если тому вновь понадобится посетить наши павильоны.

От кого иного из лекарей это прозвучало бы угрозой, в Инь Жуйли же Цзинь Гуанъяо был до поры уверен. Второму ученику, пусть и постигающему мастерство под присмотром главного среди лекарей, без покровителя не достичь успеха. А наставник, чересчур прямой и честный для Башни Кои, не особенно жалует своего изворотливого подопечного. За доброе отношение Цзинь Гуанъяо Инь Жуйли будет держаться всеми силами, ведь иных шансов пробиться наверх у него пока нет.

Но все же зачем Цзян Яньли беречься от тягости? Она замужняя госпожа, понести для нее — не грех, а благое деяние. Война, способная в любой миг оставить ее без защиты, давно окончена. Бояться, что неугодной невестке не позволят выжить после родов, тоже нет причин: она любимица госпожи Цзинь, да и отец доволен этим браком. С точки зрения связей между орденами появление наследника и вовсе выгодно Цзянам. Их союз с Ланьлином пока непрочен; после того, как Вэй Усянь передал отцу свою Печать, отношения Цзянов и Цзиней лишились прежнего напряжения, но верховодит в них отнюдь не Пристань Лотоса. Появись у Цзян Яньли сын, и глава Цзян получит право участвовать в его воспитании, а значит, усилит свое влияние в Башне Кои. При таких условиях нужно пить не отвар крестовника, а пилюли из цветков абрикоса!

Или он недооценивает Цзянов, и брак Цзян Яньли с самого начала не был браком в полном смысле слова? Это ведь неплохой способ внедрить своего человека в Башню Кои. Разумеется, у каждого великого ордена есть лазутчики в других, но влияние супруги наследника по определению выше, чем любого адепта. И никто не заподозрит неладного — напротив, примет как должное то, что молодая госпожа питает слабость к своей родне, а муж попустительствует ее капризам… Нет, не подходит. Ей ничего не помешало бы тогда понести — скорее, наоборот. Если только Цзян Яньли отправили в Башню Кои на краткий срок? А после, когда она сделает то, что должно, планируют забрать обратно — вот и велели поработать над благовидным предлогом… Цзинь Гуанъяо остановился и потер виски. Нет, чушь. Какое еще «то, что должно»? Он успел неплохо узнать Цзян Яньли за эти два месяца. Исподволь вертеть мужем она могла бы легко. Красть для своего ордена чужие секреты или, скажем, тайно убивать его врагов — нет. Совершенно не тот характер.

Чего-то он не учитывает. Природной слабости здоровья, делающей зачатие опасным для жизни? Нет, этого не пропустили бы целители. Или Цзян Яньли просто неверна супругу и не понести пытается вовсе не от него?

— Ляньфан-цзунь.

Цзинь Гуанъяо обернулся на голос. В паре шагов замерли двое заклинателей из дворцовой стражи — Цинь Бао и еще один, незнакомый. Уж не их ли, интересно, собирался затащить в свое владения первый целитель? Что юноша из клана Цинь, что его товарищ выглядели, будто неделю-другую спали урывками. Пожалуй, стоит побеседовать с командиром дворцовой стражи. Нет ли у него нужды в пополнениях, раз так изматывает людей? И если есть, не выйдет ли протолкнуть вместе с ними пару человек, лично обязанных Цзинь Гуанъяо?

— Глава Цзинь желает вас видеть.

Говорил Цинь Бао. Его безымянный спутник не открывал рта, только смотрел куда-то сквозь Цзинь Гуанъяо, равнодушно и пристально.

— Я готов подчиниться повелению отца, — Цзинь Гуанъяо слегка нахмурился. — Однако сейчас я исполняю приказ его госпожи. Есть ли у меня палочка времени, чтобы закончить с этим?

Цинь Бао помолчал — то ли размышляя, то ли придавая значимости своему ответу.

— Глава Цзинь желает вас видеть сейчас, — он отчетливо выделил голосом последнее слово. Цзинь Гуанъяо вздохнул. Наверняка ведь никакой срочности нет, просто кое-кому захотелось показать свою власть над нелюбимым и незаконным сыном. Сколько раз уже так было…

— Тогда я готов, — склонил голову он. Молодой госпоже Цзинь придется подождать; впрочем, за два дня он в любом случае успеет передать ей слова первого целителя, хоть бы и через кого-то из слуг.

Отец редко баловал его вниманием в последнее время. Нет, кое в чем это оказалось весьма кстати: Цзинь Гуанъяо успевал и разобраться с текущими проблемами, и чуточку упрочнить свое положение в Башне Кои, и даже встретиться с эргэ и дагэ — вопиющее своеволие, в иных условиях не прошедшее бы так легко. Но, с другой стороны, он привык участвовать в делах отца. Не во всех, разумеется, ни один глава не допустил бы к самым сокровенным секретам человека, прежде служившего двум иным орденам, — но во многих, особенно тех, которые считали недостойными законного наследника. А теперь у отца появились вдруг какие-то иные планы, появились, да так и остались тайной для Цзинь Гуанъяо. Он думал поначалу, что это связано с Печатью: отец стал подолгу пропадать в закрытой части Благоуханного дворца как раз после того, как лишил орден Цзян самого опасного оружия, — но быстро счел, что ошибся. Отец был благоразумен и ценил свое совершенствование — если речь, конечно, не шла о весенних утехах. Пожелай он исследовать столь темный артефакт, ни за что не стал бы делать это лично. А когда Цзинь Гуанъяо, заметив его глубокое удовлетворение после переговоров с Цзянами, предложил заранее подыскать парочку талантливых темных заклинателей, в ответ получил только взмах рукой и небрежное «нет нужды». Вероятно, отец планировал подобрать людей сам — или все-таки не слукавил, утверждая, что собирается лишь хранить зловещий артефакт, но ни в коем случае его не использовать.

Шаги обоих адептов отдавались за спиной: его сопровождали. Цзинь Гуанъяо шел по лестнице, ведущей к внутренним покоям Благоуханного дворца, и гадал, чего ожидать. Отец вызвал его впервые за две с половиной недели; может быть, доверит очередную задачу из тех, о которых не говорят вслух? Или, наоборот, выскажет неудовольствие, раз столько времени не удостаивал и словом? Или он тревожится зря, а отцу всего лишь захотелось посетить наконец весенний дом, и он по обыкновению желает перевалить организацию этого похода на Цзинь Гуанъяо?

Отец ждал его у себя. Обернулся, стоило перешагнуть порог, — Цзинь Гуанъяо бросились в глаза мелкие движения пальцев, постукивающих по вееру. Беспокоится? Утомлен?

Двери стукнули с запозданием: адепты, приведшие его сюда, тоже вошли внутрь.

— Цзинь Гуанъяо, — отец смерил его долгим взглядом, заметнее обычного сжал губы. — Ты давно не напоминал о себе.

Цзинь Гуанъяо предпочел молча поклониться. Отец любил почтительность и не любил возражений.

— Я слышал, ты приглашал братьев в гости, — отец перехватил веер. — Хорошо ли прошла ваша встреча?

Недоволен. Он точно был недоволен.

— Хорошо, — осторожно произнес Цзинь Гуанъяо. — Главы Не и Лань отзывались о гостеприимстве Башни Кои с глубоким уважением.

Вернее, дагэ говорил сквозь зубы, что отец чересчур давит, что ослабших после войны Цзянов он, может, и прогнет под себя, а вот с остальными орденами ему придется поостеречься — если он, конечно, не хочет повторить судьбу Вэнь Жоханя. Потом косился на Цзинь Гуанъяо, замолкал и очень скоро начинал снова, сжимал в ладони крошечную чайную чашечку и раз за разом трогал рукоять Бася, будто успокаивал огромную кошку. Эргэ сидел напротив, улыбался и мягко советовал не спешить с суждениями; Цзинь Гуанъяо смотрел, как он касается губами ободка чашки, и слова дагэ в его ушах расплывались невнятным гулом.

Но рассказывать это отцу он, конечно же, не собирался.

— Рад, что ты должным образом крепишь связи нашего ордена с соседями, — ответ прозвучал сухо и невыразительно: хоть какого-то подобия искренности отец пожалел. Он никогда не бывал рад его встречам с братьями, и Цзинь Гуанъяо не мог не понимать, в чем тут дело. Главы сразу двух орденов, имеющих влияние на адепта из третьего. Немудрено заподозрить, что этого третьего пожелают использовать себе во благо. А то, что ни эргэ, ни тем более дагэ никогда бы так не поступили… Плох тот политик, кто рассчитывает на чужое благородство, будь оно хоть стократ оправдано.

Впрочем, отец не препятствовал их встречам, порой даже позволял Цзинь Гуанъяо самому отлучаться из Башни Кои по зову братского долга. В прошлом месяце и вовсе поручил, ненадолго отвлекшись от своих неясных изысканий, разрешить торговый спор с Нечистой Юдолью… Тогда они с дагэ в очередной раз поссорились. Может быть, на это и рассчитывал отец?

— Ты понадобишься мне для одного дела, — отец со стуком захлопнул веер. — Следуй за мной.

Все-таки новое поручение из тайных. Цзинь Гуанъяо примкнул ресницы в опасливом облегчении. Обнаружить, что вдруг вышел из милости, было бы… неприятно.

Отец направился вниз, к ритуальным залам внутренних покоев. Цинь Бао и его товарищ шли следом; это, признаться, настораживало: прежде подобные беседы всегда проходили без лишних свидетелей. Или предполагается, что Цзинь Гуанъяо именно их должен будет использовать для выполнения приказа? Не лучший выбор, если так.

В ритуальном зале отчего-то было холодно, будто из летнего полудня они шагнули в самый сезон дождей. Цзинь Гуанъяо почувствовал, как едва ощутимо нагрелся браслет на левом запястье. Нечисть рядом, в пустой комнате? Нет. Следы темной энергии.

Спутник Цинь Бао бесстрастно замер у стены; отец захлопнул двери.

— Снимай все зачарованное и ложись, — он кивнул на середину зала, туда, где чернели на полу линии сложного узора.

Кажется, Цзинь Гуанъяо поспешил с выводами.

Впрочем, это ведь может оказаться и что-то благотворное, верно? Скажем, какой-нибудь обряд вроде умиротворения души, который над ним не проводили в детстве. Отец узнал о столь прискорбном упущении и желает, чтобы он наверстал упущенное…

Скажи ему это кто-нибудь посторонний, и Цзинь Гуанъяо не поверил бы ни на миг.

Поясную пряжку он расстегивал медленно, нарочито неловко — и оттого успел увидеть краем глаза, как отец прячет в рукав злосчастный веер и достает нечто иное.

Темно-серый металл, истрепанная кисточка. Стылый холод, продернувший до костей.

Печать Преисподней?

Он, наверное, чем-то выдал себя: отец взмахнул рукой прежде, чем вышло сделать хоть шаг к двери. Прошуршало; тело разом перестало повиноваться, будто скованное невидимыми путами. Цзинь Гуанъяо скосил глаза вниз — у плеча светился, сливаясь с золотым шелком, напитанный ци талисман.

Вот же дрянь.

— Чем я провинился, отец? — губы слушались с трудом. Это из-за тех старейшин? Но к нему не должно было привести ни одной нити; на первый взгляд двое почтенных мужей рассорились сами, на второй — по воле двоюродного брата главы. Нет, нет, здесь его разоблачить не могли, уж в том, чтобы незамеченным подбрасывать нужные сведения, Цзинь Гуанъяо обошел даже Вэнь Жоханя. Или дело во встрече с братьями? Тогда он не таился, но и ничего запретного не делал. Или госпожа Цзинь именно его заподозрила в отравлении Цзян Яньли, и отец не потерпел покушения на семью любимого сына?

— Ты непочтителен и вольнодумен, — снизошел до ответа отец. Пальцы его постукивали по тусклому железу точно так же, как прежде по дереву веера. — Ты смотришь в рот своим братьям и ради их интересов поступаешься пользой родного ордена.

Все-таки из-за эргэ и дагэ. Но по расчетам это еще было в рамках допустимого! Или ошибся?

— Тебе следует быть послушнее, — отец наклонился к узорам на полу, и по ним побежали, расползаясь все шире, искорки ци. — Добром мне этого явно не добиться, значит, придется применить более жесткие меры.

Послушнее.

Непонятные изыскания отца, равнодушно-бессмысленные взгляды Цинь Бао и его напарника, тревога первого целителя, Печать Преисподней — сильнейший темный артефакт, способный подчинить тысячи мертвецов! — все это как-то разом сложилось для Цзинь Гуанъяо воедино.

Неудивительно, что отцу не понадобились темные заклинатели. Отступники управляют только нечистью — чтобы подчинять живых людей, нужно идти по праведному пути.

— Снимите с него одежды и уложите в круг, — слова отца доносились будто из-под воды. Чьи-то руки коснулись пряжки на поясе.

Демоны Преисподней, нет. Он не может, он не станет таким, таким… куклой на веревочках вроде мертвецов Вэй Усяня. Лучше позор, изгнание, клеймо предателя, да все, кроме смерти, будет лучше!

Он дернулся раз, другой — тело не слушалось. До рукавов не дотянуться. Пальцы в печать не сложить. Сбить воздействие потоком ци? Нет, не поможет, отец слишком превосходит его в силе…

Исчезла вместе с поясом тяжесть Хэньшэна. Чужие пальцы потянули за ворот; слабенько хрустнула под касанием бумага.

Бумага?

Между двумя ударами сердца Цзинь Гуанъяо скосил глаза на талисман — яркий, переполненный ци. Повисший на плече — так бросают, когда метят в стык защитных вышивок на юаньлинпао. Повисший на ткани, не на голой коже.

А ведь ни один из адептов не добавил, как положено, новый талисман на щеку или кисть руки. Не могут действовать без приказа? Слишком подавлен верхний даньтянь?

Неважно; если с него снимут верхние одежды раньше, чем отец закончит с ритуальным кругом, у него будет шанс.

Ослабли завязки на боку, заскользил по шелку шелк. Сейчас, нет, сейчас, нет, еще через миг…

Отец закончил с кругом и начал распрямляться — медленно, тягуче-медленно, или это Цзинь Гуанъяо успел ненароком провалиться в боевой транс?

В груди ударило раз, другой, и дрожь в теле наконец-то переродилась движением.

Цинь Бао он пнул в живот, отбросив на отца. Взметнулись, вылетели из разжатых пальцев золотые одежды, рядом всколыхнулся воздух: другой, безымянный адепт поднимал руку. Глухо стукнуло впереди: отец увернулся, но от сильного толчка потерял равновесие и припал на колено. Цзинь Гуанъяо швырнул на него второго врага — наперерез, так, чтобы заслониться чужим телом от меча или талисмана, — и в два шага оказался за порогом. Хлопнули, запертые простейшей ручной печатью, створки дверей — и он бросился прочь, запахивая на бегу нижние одежды. Подобрать с пола верхние и пояс с Хэньшэном времени уже не хватило.

Он немного опомнился две галереи спустя — настолько, чтобы присесть, вытащить из-под подкладки левого сапога два парных талисмана и быстрым движением порвать оба. Затлела холодными искрами бумага, засветились на миг и погасли начерченные под зачарованным узором иероглифы. «Я в беде, нужна помощь». Цзинь Гуанъяо очень надеялся, что ни эргэ, ни дагэ не забыли об этой тайной связи.

В висках стучало, словно отсчитывали время водяные часы. Отец уже бросился в погоню? Еще нет? Он не пойдет по следу лично, он глава и способен весь орден натравить на беглеца. Своих… кукол на ниточках натравить. Впрочем, нестрашно, они, похоже, плохо умеют действовать сами — но отец не мог обработать слишком многих, а приказу главы подчинятся и так… Зачем, зачем отцу вообще понадобилась эта затея?! Мало у него власти в Башне Кои?.. Нет, после; сейчас нужнее незаметно выбраться из ордена. Безоружным, полураздетым и лишенным всех запасов в рукавах. Ладно хоть в сапогах осталась пара сюрпризов; а дагэ еще ворчал, зачем ему подошва в два пальца толщиной, роста своего стыдится, что ли…

— Ляньфан-цзунь?

От негромкого оклика Цзинь Гуанъяо бросило в холод.

Цзян Яньли стояла рядом: спокойная, безмятежная.

— Приветствую молодую госпожу Цзинь, — он поклонился раньше, чем подумал, что нельзя терять времени, что нужно оттолкнуть ее и бежать, бежать прочь: слишком въелась под кожу старая привычка. — Господин первый целитель передает вам свои благопожелания и просит навестить его через два…

Она смотрела мягко, приопустив ресницы.

— Случилось что-то дурное, Ляньфан-цзунь? — Цзян Яньли улыбнулась нежно, почти ласково, и Цзинь Гуанъяо запнулся на полуслове.

Она знала.

Сестра главы Цзян, шицзе Вэй Усяня. Она не могла не знать, что случится, если отец решит не просто хранить Печать в дальней сокровищнице.

Она поэтому пила крестовник? Понимала, что скоро начнется, и не хотела непраздной оказаться в самом сердце бури?

Неважно — главное, она знала и наверняка прикидывала, чего ожидать.

— Случилось, — очень осторожно проговорил Цзинь Гуанъяо. — Молодой госпоже лучше будет попросить о встрече своего шиди. Я слышал, они с наследником Цзинь до сих пор в ссоре; нехорошо, если так и не помирятся.

Что глава Цзян, затевая все это, оставил сестру без связи, он не верил. Парный талисман, зачарованный отрез ткани, да хоть мертвая птица-почтальон — какой-то способ позвать на помощь у нее был наверняка. Пусть воспользуется. Ордену Цзинь это, конечно, не пойдет впрок — зато отца отвлечет надежно.

— О, я непременно так и поступлю, — Цзян Яньли поправила рукав; Цзинь Гуанъяо почудилось на миг, будто что-то пошевелилось под тонким шелком. — Я могу попросить Ляньфан-цзуня проводить меня до голубиной башни? А-Сюань тревожится, когда я хожу одна, а к обществу слуг я еще не привыкла.

Предлагает помощь? Прикрытие? Цзинь Гуанъяо вжал в ладонь кончики ногтей. Зачем ей это? Она знает, что отец затеял что-то с Печатью, она видит его самого в столь непристойном виде — должна понимать, что именно на него, увидевшего недолжное и ускользнувшего, обрушится сейчас гнев главы!

Только времени не хватало все равно — даже чтобы спорить. А с молодой госпожой, женой наследника, ему будет проще выбраться из ордена. Голубиная башня недалеко от хозяйственных ворот. Если повезет — уйдет незамеченным.

— А-Сюань тревожится, — повторила Цзян Яньли, когда он пошел следом за ней. — А он ведь так близок к главе Цзинь, вы же знаете.

А. Рассчитывает, что отец отвлечется на поимку беглеца и не загорится идеей подчинить себе и наследника. Цзинь Цзысюаня он, конечно, любит, но и его, если подумать, обвинить в непокорности и стремлении подыгрывать чужим орденам можно без труда. Слишком уж он привязан к молодой жене, больше, чем это принято в благородных семьях.

Если здесь дело в выгоде, он, пожалуй, может довериться Цзян Яньли.

С конца коридора послышались шаги; Цзинь Гуанъяо постарался не вздрогнуть. Цзян Яньли невозмутимо дошла до двери и, сдвинув ее в сторону, мгновенно втянула его в комнату. Нет — в каморку близ покоев наследника. Здесь, как он помнил, бывали только слуги.

— Вы очень заметны, — будто извиняясь, пояснила Цзян Яньли. Откинула крышку сундука у боковой стены, зарылась внутрь. — Вы ведь не обидитесь, если я дам вам юаньлинпао А-Сюаня?

Цзинь Гуанъяо подумал на миг, что завидует Цзинь Цзысюаню, — впрочем, если бы не родня Цзян Яньли, ему и не пришлось бы бежать через все семейные покои в одних нижних одеждах.

Когда они снова выглянули наружу, в коридоре уже было пусто. Куда-то делись даже вездесущие слуги: верный знак, что отец недоволен. Обычные люди, работающие в Башне Кои, очень быстро учились улавливать надвигающуюся беду.

— Молодая госпожа может чуть сократить путь до голубятни, — предложил Цзинь Гуанъяо, когда впереди показался висящий на стене свиток с тремя пионами в каплях дождя. Он почти не сомневался: этот потайной ход Цзян Яньли успела разведать. Любой, кого послали в чужой орден проследить за интригами родного, выучит, как можно незаметно улизнуть из западни.

— Не нужно, — безмятежно улыбнулась та. — Здесь не так уж и далеко. К тому же…

Ее прервал какой-то шум; Цзян Яньли прислушалась, безотчетно тронув что-то у себя в рукаве. Артефакт, улавливающий воздействие Печати? Вэй Усянь мог сделать такой, прежде чем отправлять свою шицзе сюда.

— Но вот вам, я думаю, это не будет лишним, — добавила она. — Доброй дороги вам, Ляньфан-цзунь. И спасибо, что согласились проводить.

Что предупредили — вот что она имела в виду. Цзинь Гуанъяо спешно поклонился в ответ и нырнул в проем за цветным свитком.

Спустя неполный час и восемь петель по городу он остановился в одном из переулков и потер виски. Погони не было — вернее, ее удалось сбить со следа. Частая капель водяных часов перестала отсчитывать время. Отступил, сменившись усталостью, липкий страх; легче сделалось думать.

Он ошибся. Не в том, что бежал из Башни Кои, нет: останься он там, и отцу ничего не помешало бы схватить непокорного сына. Устроить облаву среди полутора десятков павильонов легче, чем в хитросплетениях улиц. Но вот талисманы… Зря он подал сигнал братьям. Они ведь не знают, что он в городе, и отправятся туда, где рассчитывают его найти. То есть в Башню Кои — оплетенную темной паутиной, полную бездумных кукол Башню Кои. Отправятся, не зная, что их ждет. А если отец сделает какую-нибудь глупость? Он же явно не в разуме сейчас, иначе не взял бы в руки Печать.

Не порви Цзинь Гуанъяо талисман, и он мог бы не задерживаться в городе. Но братья летели в Ланьлин — и он должен был встретить их на полпути и не пустить в Башню Кои. А значит, оставаться здесь. Возле самого ордена. В месте, где у отца больше всего людей и сил.

Поторопился он. Запаниковал, не просчитал последствий — наверное, следы темной энергии в зале затуманили сознание… Цзинь Гуанъяо покачал головой. Не стоило обманывать себя. Темная энергия была не при чем — он просто слишком дорожил своим разумом. Смешно, для кого-то даже глупо — но не для него. Он ведь очень немногим превосходил иных заклинателей: изворотливым умом да совершенной памятью, и только. Потерять все это, превратиться в бездумное орудие, неспособное руку поднять без слова хозяина… Его продирало холодом от одной мысли о подобном исходе.

Зачем, ну зачем отец взялся за Печать?! Его приказу и без того подчинился бы любой в ордене! Кто-то, правда, постарался бы избежать неудобного задания или, как сам Цзинь Гуанъяо, исполнил бы с выгодой для себя, но… Или все еще хуже, и отец нацелился на другие великие ордена? Заполучить преданных слуг в чужой резиденции, подмять под себя старейшин. Пока его марионетки явно неспособны были на такое, очень уж отличались поведением от обычных людей, но что если Цинь Бао и тот безымянный адепт — лишь первые, неудачные опыты? Тогда эргэ и дагэ тем более нужно предупредить…

Цзинь Гуанъяо печально усмехнулся и пошел по переулку. Быстро же он начал строить планы против отца. А ведь думал когда-то, принимая новое имя и золотые одежды, что оправдает, что будет служить верно, что за любую грязь возьмется, лишь бы согласились считать частью семьи. А теперь? Стоило отцу затеять нечто действительно неприемлемое — и мысли о том, как бы вывернуться из его планов, сами идут на ум.

Это было, пожалуй, чуточку грустно.

Город тихо гудел разговорами и скрипом повозок; Цзинь Гуанъяо ступал по утоптанной земле и рассчитывал время. Эргэ, вылетев утром, добирается до Ланьлина к закату. Из Цинхэ путь дольше, да и Бася не обгонит стремительный Шоюэ — дагэ при тех же условиях никогда не прибывал раньше полуночи. Талисман он разорвал в середине дня. Ни один глава ордена не кинется на зов немедленно, бросив любые дела; значит, братья не отправятся в дорогу раньше вечера. Возможно, утром: ночной полет над горами опасен что в Цинхэ, что в Гусу. Гнать мечи они будут что есть силы, но в предместьях Ланьлина наверняка заставят себя встать на привал, чтобы не оказаться у цели измотанными и неспособными драться. И дагэ, и эргэ восстанавливают истраченную ци за пару часов медитаций… По всему выходило, что ждать братьев следовало где-то между завтрашним полднем и послезавтрашним рассветом. Может быть, раньше, если кто-нибудь из них поступит опрометчиво. На это время требовалось укрыться в городе, да так, чтобы не нашел ни один патруль. И притом часто, как можно чаще выглядывать в небесах белое и серо-зеленое — а значит, вылазить из укрытия и появляться на улицах. Там, где очень скоро начнут переворачивать все вверх дном.

Не то чтобы Цзинь Гуанъяо желал такого испытания своему мастерству, отнюдь — но от него здесь, увы, мало что зависело.

— А еще вы совратили и похитили молодую госпожу Цзинь, — добавила Ляо-Ляо и вытерла пальцы. От засахаренных ягод на тонком полотне остались пятна.

— Какое ужасное бесчинство, — вздохнул Цзинь Гуанъяо. Он устроился не у окна, как Ляо-Ляо, а в углу, и вместо сладостей брал с тарелки жареные рулетики с мясом. Вкусные. Кухарка госпожи Кэ неплохо готовила.

Он обрел здесь убежище еще вчера. Брел по улицам, погруженный в размышления, безотчетно следил, не блеснут ли поблизости золотые одежды адептов, — и, заметив краем глаза приветственный поклон, бездумно кивнул в ответ. Смутно знакомая девушка на ступенях просияла, заулыбалась ему:

— Молодой господин Цзинь заглянет? Он так давно не навещал нас…

Цзинь Гуанъяо тогда целых два удара сердца искал в памяти ее лицо и имя. Ляо-Ляо из «Радостей весны». Отец отчего-то любил этот непримечательный ивовый дом с простым названием; еще в начале лета Цзинь Гуанъяо трижды за неделю пришлось сопровождать его сюда.

В начале лета. Как он мог не заметить, что отец почти забросил обычные развлечения? Расслабился, размяк во вроде бы своем ордене…

— Боюсь, не смогу вас порадовать, — вздохнул он. — Мой путь и сегодня не окончится здесь.

Девушка понурилась, покрутила на пальце тонкое колечко. Подарок отца с последней встречи. Очередная милая побрякушка, которых у него целые пригоршни валялись по рукавам. Помнится, Ляо-Ляо вся светилась в тот день и утверждала, что глава обязательно вернется к ней снова. Если бы сказала еще, что заберет в золотую башню, Цзинь Гуанъяо бы точно не сумел промолчать.

— Ляо-Ляо, негодная ты цикада, не держи гостя на пороге, — госпожа Кэ, необъятная и грозная, появилась в дверях на диво бесшумно. — Приветствие Ляньфан-цзуню. Ждать ли нам в ближайшие дни главу Цзинь?

— Увы, — Цзинь Гуанъяо покачал головой. — Отец занят сейчас иными делами. Но я напомню ему о вас, как только он пожелает отдохнуть.

Он и вправду делал так иногда — особенно если в те часы, пока он ждал отца в нижних комнатах дома, никто не кидал на него косых взглядов и не хихикал в рукав. В «Радостях весны» этого не случалось, зато угощали нарезанными фруктами и не лезли с вопросами. Достаточный повод, чтобы поспособствовать заработку госпожи Кэ.

— Жаль, — госпожа Кэ прошлась по нему пристальным взглядом, задержалась на широковатом в плечах юаньлинпао. — А зайдите-ка, Ляньфан-цзунь. Что-то вы бледный, как две ночи не спали. Хоть чаю выпьете.

Цзинь Гуанъяо замешкался тогда. Заметила неладное? Доложит отцу? Нет, «Радости весны» были самым обычным ивовым домом, он проверял, едва заподозрил, что в верхних комнатах тот выслушивает доклады от прознатчиков… Или госпожа Кэ хочет еще на каплю улучшить отношения с ним самим? Ни для кого не секрет, кто устраивает развлечения главе ордена и кому полезно понравиться, чтобы не потерять выручку.

— Зайдите-зайдите, не стойте среди улицы, — нахмурилась госпожа Кэ. — Не укушу. Я, хвала небесам, еще помню, кто мне может месячный заработок за ночь сделать.

Все-таки дело было в выручке. Приемлемый вариант — пока госпожа Кэ не узнает, что с отцом он нынче в разладе.

В ивовом доме пахло цветами и вином. Цю-Цю причесывалась перед маленьким бронзовым зеркалом, ее сестра разбирала коробочки с пудрой.

— Кыш, вертихвостки, — шикнула на них госпожа Кэ. — Ляо-Ляо, налей гостю.

В чашке с вином покачивался потолок; Цзинь Гуанъяо поднес ее к губам, но пить не стал.

— От кого бежим? — осведомилась госпожа Кэ, подталкивая к нему тарелку с ломтиками дыни. — Жена главы лютует?

— Я сказал бы, что вышел из милости, если бы хоть раз бывал ей угоден, — вздохнул Цзинь Гуанъяо. Спорить он и не подумал. — Боюсь, я очень скоро окажусь для вас неудобным гостем, госпожа Кэ. Если отец поведется на уговоры и объявит меня изменником, начнутся поиски.

Этот исход, увы, не выглядел таким уж невозможным — но у него было на кого положиться вне ордена Цзинь. И для эргэ, и особенно для дагэ решения отца не имели никакой силы.

— Угоден, ха, — фыркнула госпожа Кэ. — Жене мужчины, которого вы по борделям водите. Да чудо еще, что эта ревнивица столько терпела.

Она строго глянула на Ляо-Ляо, и та мигом ускользнула обратно наружу.

— Я очень надеюсь, что через пять-шесть дней все станет как прежде, — осторожно произнес Цзинь Гуанъяо. — Говорят, в Ланьлин скоро прибудет отряд из Гусу. Эргэ наверняка объяснит отцу, что это просто ошибка. Успеть бы только его перехватить…

Срок он намеренно назвал неверно и не упомянул дагэ — тоже.

— Пять-шесть дней, — повторила госпожа Кэ. Повертела в пухлых руках блюдечко. — Вот что, Ляньфан-цзунь. Посидите-ка пока у нас. Девочки вас спрячут, страже соврем, если что. Да и Ланей в небесах, глядишь, заметим.

Звучало интересно. Отец знал, что ему неприятно навещать ивовые дома. Он едва ли примется искать беглеца именно здесь — сначала проверит иные, более надежные места. А уж если девушки и вправду согласятся иногда посматривать на небо, выходя на крыльцо… Конечно, госпожа Кэ могла обмануть — но опасности все равно было меньше, чем если бы он болтался по городу сам.

Цзинь Гуанъяо рискнул — и теперь сидел в верхних комнатах и слушал болтовню Ляо-Ляо, вернувшейся с рынка. Бесценная возможность для человека в его положении, если подумать.

Отец все-таки объявил его предателем. Предсказуемо, даже не совсем уж безвинно — Цзинь Гуанъяо действительно ослушался приказа, — но радости это, естественно, не принесло. Правда, какой именно проступок превысил меру терпения главы, до рядовых адептов явно не донесли. Ляо-Ляо многое успела услышать, пока ходила за любимыми лакомствами. Ляньфан-цзунь похитил из сокровищницы ордена редкий артефакт, Ляньфан-цзунь был лазутчиком Ланей — или Не, здесь мнения разнились, — Ляньфан-цзунь отказался водить главу по ивовым домам, Ляньфан-цзунь нашел в темницах Башни Кои пленного Вэнь Жоханя и сбежал вместе с ним возрождать орден Вэнь, Ляньфан-цзунь вообще не был виноват и его тайно убили в борьбе за место возле главы, Ляньфан-цзунь отравил госпожу Цзинь, Ляньфан-цзунь оказался девой и отверг ухаживания главы, Ляньфан-цзуня похитили названые братья… Версии, кажется, множились с каждым часом. Теперь вот он еще и Цзян Яньли соблазнил. Очевидно, она тоже не осталась в Башне Кои. Разумное решение.

— А заклинателей в городе теперь больше, — добавила Ляо-Ляо. — На улицах ищут. Еще, говорят, в бедных кварталах все вверх дном переворачивают. Уже нашли трех голодных призраков и пятиногую свинью, представляете?

— В бедных кварталах нечисть часто остается неупокоенной, — подтвердил Цзинь Гуанъяо.

Интересно, охватила ли облава весь город? В «Радости весны» пока не приходили, но, возможно, ждать оставалось недолго. Когда Вэни искали эргэ, обыскивали каждый сарай; было бы глупо надеяться, что его орден проявит меньшее рвение.

Забавно. Когда-то Цзинь Гуанъяо, еще работая счетоводом в ивовом доме матери, прятал у себя эргэ — а теперь сам скрывался у весенних дев. Словно вернулась, пройдя через сотни рук, потраченная в лавке монета.

Со вчерашнего дня он успел поразмыслить о многом. Придумать, как объясниться с братьями, что делать, если его все-таки схватят и притащат к отцу. На некоторых людей в Башне Кои он мог рассчитывать — правда, именно их проверяли бы прежде всего. Еще двое-трое рискнули бы помочь изменнику, чтобы после стребовать за спасение непомерную цену; с этими шансов на успех было больше — если, конечно, не доводить дело до платы. И если ему дадут хоть час-другой времени, прежде чем тащить в ритуальный зал. Некоторые наброски на последний случай Цзинь Гуанъяо сделал тоже, но очень надеялся никогда ими не воспользоваться.

— А госпожа вас скоро заклинателям сдаст, — сказала Ляо-Ляо и достала маленькое исцарапанное зеркальце из полированной бронзы.

— В самом деле? — без особого удивления переспросил Цзинь Гуанъяо.

Он ожидал чего-то подобного: очень уж охотно, ничего не требуя взамен, предлагала убежище госпожа Кэ. Хозяйки ивовых домов не бывают бескорыстными. Наверняка она планировала пустить беглеца в дом, узнать, в чем именно он провинился и нужен ли еще отцу, и поступить по обстоятельствам. Окажись дело лишь в ревности госпожи Цзинь, его с готовностью прятали бы до срока: чтобы выжил и снова привел главу в «Радости весны». Но Цзинь Гуанъяо искали всем орденом, и госпожа Кэ решила, что гостеприимство ее становится невыгодным.

Что ж, он целый вечер и целую ночь провел в безопасности. Жаль, конечно, что перехватывать братьев придется самому, но в его положении не стоит привередничать.

— Она ничего не сделает, пока сюда не заглянет кто-нибудь из ваших, — уверила его Ляо-Ляо. — А как заглянет, Цю-Цю завизжит, что в верхние комнаты прокрался посторонний. Заклинатели сейчас все взмыленные бегают, мигом кинутся проверять.

Неудивительно, что бегают. Вряд ли отец не понимает, что произойдет, если Цзинь Гуанъяо расскажет братьям о Печати. Орден Цзинь меньше прочих пострадал в Низвержении Солнца, орден Цзинь остался самым богатым и могущественным — а теперь орден Цзинь еще и ставит опыты над сильнейшим оружием в Поднебесной. Как здесь не вспомнить о Вэнях, медленно подминавших под себя заклинательский мир и в конце концов развязавших страшную войну?

— А вы не хотите, чтобы меня поймали, — полуутвердительно произнес Цзинь Гуанъяо. — Не боитесь, что это не понравится госпоже Кэ?

— О, разве я могу помешать самой госпоже? — Ляо-Ляо хихикнула, прикрыв рот зеркальцем. — Я ведь не Цю-Цю, я глупая цикада, которая даже завизжать вовремя не сумеет. Куда такой дурочке сговориться с заклинателем?

Она лукаво подмигнула и пустила в потолок блеклого зайчика.

— А молодой господин Цзинь добрый, он никогда не раздевает нас взглядом и не лапает за бедра, пока ждет отца, — уже серьезно добавила она. — И вообще смотрит, как на приличных девушек. Такому хорошему господину не место в темницах у заклинателей.

Цзинь Гуанъяо криво усмехнулся. Добрый? Милая, наивная Ляо-Ляо.

— Я постараюсь туда не попадать, — искренне пообещал он. — Вы ведь отвлечете своих подруг от черного хода? Думаю, мне лучше будет не задерживаться лишнего.

— Отвлеку, конечно, — разулыбалась Ляо-Ляо. — Вы не беспокойтесь, молодой господин Цзинь. Все хорошо будет.

Хотел бы Цзинь Гуанъяо, чтобы она оказалась права.

По улицам и вправду ходили патрули. Он разминулся с таким, едва выбравшись из «Радостей весны», — ладно еще замешкался, прежде чем выскочить за дверь. Целых пятеро человек — это, пожалуй, слишком. Вот найти до полудня какого-нибудь одиночку из ордена нужно было непременно. Ученика перехватить или адепта из тех, кто по ночам отдыхает в объятиях городских девушек… Цзинь Гуанъяо очень надеялся, что отец не перекрыл доступ в город всем, кроме поисковых отрядов. Один-единственный беглец не стоит таких жестких мер, не правда ли?

Он безо всяких трудностей миновал четыре квартала. Город, перенявший беспокойство заклинателей, настороженно притих, и случайные взгляды, наткнувшись на человека в золотом, торопливо скользили мимо. Может быть, кто-то и опознал беглеца — если его портреты уже успели развесить на каждом столбе, как это было когда-то с эргэ, — но смельчаков, желающих поднять тревогу, пока не встречалось. Или Цзинь Гуанъяо принимали за еще одного из патрульных, рыщущих по улицам в поисках изменника? В городе мало кто помнил его в лицо.

Свою цель Цзинь Гуанъяо нашел спустя почти половину часа. Вернее, это цель нашла его: худой плечистый юноша в одеждах ученика вывернул с соседней улицы и едва не столкнулся с ним нос к носу. Споткнулся, торопливо сомкнул руки в поклоне и тут разглядел наконец лицо. Хлопнул глазами, узнав, начал открывать рот… Цзинь Гуанъяо хладнокровно ударил его под дых, не давая закричать. Ткнул в шею, придержал обмякшее тело — и торопливо шагнул назад, в проверенный уже переулок. Ни в одном из окон не шелохнулись тени: наблюдателей не было.

Чужие одежды предсказуемо оказались великоваты: Цзинь Гуанъяо пришлось сильно затянуть завязки, и все равно юаньлинпао висело на плечах, будто накинутое на вешалку. Зато теперь он не сиял мудреными вышивками, полагающимися наследнику и известными в Башне Кои любому слуге, а рукава его не зияли обычной после стирки девственной пустотой. Юноша, встретившийся ему, внимательно слушал поучения наставников. Привычный набор заклинателя — запас талисманов, фейерверк, лекарская укладка, немного пищи и воды — ждал своего часа на положенном месте. И, самое главное, меч. Не Хэньшэн, повинующийся даже не жесту — мысли, но вполне рабочий духовный клинок.

Еще пару мгновений Цзинь Гуанъяо колебался, добивать ли ученика; потом счел, что допросить духа будет быстрее, чем привести в чувство и заставить говорить внятно живого. Стукнув того напоследок по затылку, он поднялся и вышел из переулка. До полудня оставалось чуть больше двух часов. Пересидеть их в укромном месте? Пожалуй, нет. Если его зажмут в четырех стенах, предупредить братьев может и не получиться.

Время тянулось, как горячая патока. Тонко пело в ушах: чтобы не пропустить ничего ни с неба, ни с земли, Цзинь Гуанъяо провалился в неглубокую медитацию. После она должна была отозваться головной болью — неизбежная плата за техники открытого разума, когда не умеешь забывать, — но сейчас помогала отслеживать даже самые незаметные движения рядом. Взмах птичьих крыльев у куста. Отблеск кланового золота на углу. Белый блик наверху… Что?

Он задрал голову и увидел два силуэта, белый и серо-зеленый, стремительно растущие в небе.

Но как? До полудня еще часа полтора! Или они наплевали на любые дела и ринулись в путь сразу, как только получили сигнал?

Одно долгое мгновение Цзинь Гуанъяо смотрел на небо, а потом опомнился и, скользнув за угол дома, бросил себе под ноги трофейный меч.

Чужой клинок, чересчур длинный и какой-то тусклый, слушался неохотно. Цзинь Гуанъяо гнал в него столько ци, что хватило бы за удар сердца взмыть до самых облаков, — а он, дрожа и качаясь, еле-еле поднялся на уровень окна. Еще чуть-чуть, еще… Потом меч провалился под сапогами, и Цзинь Гуанъяо пришлось в спешке соскакивать на землю.

Неужели такой сильный, что признает лишь одну руку? На вид совсем не похож… Нет. Просто тот юный остолоп, подаривший Цзинь Гуанъяо свои одежды, только-только начал тренировки. Его клинок, не слабый и не равный великим, еще не умел летать.

Белое и серо-зеленое в облаках сделалось ближе. Еще чуть-чуть — и промелькнут над головой, ничего не увидят сверху, потому что не подумают приглядываться, и отправятся прямиком в Башню Кои. В ловушку. Цзинь Гуанъяо захотелось выругаться.

Вместо пустой брани он сунул руку в рукав и, нацелившись чуть впереди летящих фигур, нажал на рычажок кланового фейерверка.

Золотой пион расцвел у братьев прямо по курсу — дагэ, держащийся первым, аж провалился на пару шагов вниз. Выровнялся, отчетливо бросил возмущенное ругательство и круто пошел к земле. Эргэ следовал за ним и, кажется, говорил что-то встревоженное — видно было, как он шевелит губами.

Опустевший цилиндрик полетел под ноги. Прыжок, черепица под пальцами, резкий бросок вперед и вверх — Цзинь Гуанъяо оказался на крыше, когда снизу только-только стукнуло о землю. Выпрямился во весь рост, взмахнул руками раз, другой. Давай, дагэ! Ты не можешь сейчас не смотреть на крыши!

Откуда-то справа донесся топот, позади взбудораженно закричали. Пион в небесах увидели не только дагэ и эргэ — все патрули, проверявшие ближайшие кварталы, по давней привычке стягивались на зов о помощи. Уже уперся в спину первый чужой взгляд, заколол между лопаток азартом охотника. Цзинь Гуанъяо отсчитывал мгновения. Два, три, четыре…

На пятом сбоку тяжело свистнуло, и мир рывком ушел вниз. Дагэ не стал утруждать себя приземлением — он просто пронесся мимо, на ходу подхватив Цзинь Гуанъяо поперек пояса и снеся его с крыши, как хищная птица, поймавшая добычу.

— Ну? — бросил он уже в воздухе, помогая Цзинь Гуанъяо утвердиться на сабле. — Что у тебя стряслось? Война? Переворот? Вэнь Жохань возродился?

— Почти, — выдохнул Цзинь Гуанъяо, вцепившись в его руки. Силы как-то разом кончились, будто все напряжение двух неполных дней переродилось противной дрожью. — Вы быстро. Я думал, не раньше полудня и порознь.

— Я гостил у Сичэня, он отыскал какую-то мелодию, якобы способную меня подлечить, — дагэ, не прекращая говорить, поднимался на сабле все выше и выше: так, чтобы точно не ссадили стрелой или талисманом. — А тут твой сигнал. Сичэнь чуть прямо из-за стола на меч не вскочил.

— А-Яо не склонен поднимать тревогу из-за мелочей, — заметил эргэ, зависший сбоку. — Раз он позвал на помощь, дело и вправду серьезное. Здравствуй, А-Яо. Я рад, что мы успели.

Он стоял на мече близко-близко — руку протяни, и коснешься развевающихся одежд.

— Успели, — не улыбаться у Цзинь Гуанъяо не получалось, губы не слушались. — Еще как успели.

Дагэ глянул вниз, туда, где мелькали среди домов золотистые фигурки.

— Вижу, — буркнул он. — Летим из города, ищем спокойное место. И ты, Яо, рассказываешь, почему опять в ссоре с собственным орденом. Надеюсь, не как в прошлый раз?

Говорил он, впрочем, без гнева, лишь чуть хмурился: видимо, увиденное впечатлило и его.

— Не как в прошлый, — заверил его Цзинь Гуанъяо. — Я расскажу. Давайте только и вправду отлетим. Я не уверен, что смогу все объяснить кратко.

Вершинный ветер трепал волосы. Дагэ летел не очень быстро, наверняка подустав за долгий путь; Цзинь Гуанъяо стоял на его сабле и не знал, выдыхать или нет. С одной стороны, даже сумасшедший не посмеет остановить двух глав, отправляющихся по своим делам в обществе младшего брата. С другой — отцу важно, чтобы история с Печатью не вышла наружу. Кто знает, на что он решится? Прежде Цзинь Гуанъяо бы сказал, что отец благоразумен и не станет без крайней нужды ссориться разом с Не и с Ланями, — но прежде тот и не пытался зачаровать на верность собственных людей.

— Где твой меч? — нарушил молчание дагэ. Цзинь Гуанъяо безотчетно скользнул ладонью по непривычно длинным ножнам на поясе.

— Остался в Башне Кои, — произнес он.

За Хэньшэн он не волновался. Сильный, хитрый, почти разумный клинок — ни один глава не прикажет уничтожить подобный артефакт, принадлежи он сколь угодно страшному преступнику. Хэньшэн отправят в сокровищницу, может быть — в арсеналы, если отец пожелает отдать меч предателя другому хозяину. Так или иначе, у Цзинь Гуанъяо еще появится шанс вернуть его. Вот с юаньлинпао сложнее. Содержимое рукавов наверняка разойдется по сундукам, что-то сразу же достанется другим адептам… Собирай потом бережно припасенные артефакты по всему ордену.

Дагэ набрал было воздуху в грудь, но смолчал, только поморщился недовольно. Цзинь Гуанъяо против воли разобрало веселье: он смотрел точь-в-точь как на Хуайсана, старательно забывшего саблю у себя в покоях. Наверняка и пару фраз о недопустимой рассеянности проглотить успел.

— За нами летят, — эргэ поравнялся с ними. — Отряд из Ланьлина.

Цзинь Гуанъяо сглотнул. Почему-то вспомнилось, как на войне дагэ требовал от него, убившего собственного командира, явиться на орденский суд. Сейчас он никого не убивал — но неподчинение отцу и главе было как бы не более тяжким проступком. Если дагэ и на этот раз…

— Мы можем оторваться, — пробормотал он. — Вряд ли кто-нибудь там сумеет держать вашу скорость дольше палочки времени.

— Мы не будем удирать, — отрезал дагэ. — Кто убегает, сам признает, что виновен. Мы приземлимся и потребуем объяснений… Которые ты, кстати, так и не удосужился дать.

Вместо ответа Цзинь Гуанъяо красноречиво покосился на крыши Ланьлина, еще не растаявшие на горизонте. Когда бы он успел? Они едва отлетели от города на десяток-другой ли.

— Я не знаю, в чем меня будут обвинять, — тщательно подбирая слова, произнес он. — Точно не в том, что случилось на самом деле. Отец… не пожелает предавать это огласке.

Сработало: дагэ со свистом выдохнул сквозь зубы. Цзинь Гуанъяо знал, он не любил тайных дел, которые приходилось бы скрывать, и еще больше не любил отца. От такого объяснения дагэ, хочет он того или нет, начнет рассуждать пристрастно — и эта пристрастность наконец-то будет направлена в нужную сторону.

— А-Яо, — эргэ смотрел чуть-чуть встревоженно. — Скажи, твой орден обеспечит тебе справедливый суд?

Тут Цзинь Гуанъяо мог даже не раздумывать.

— Нет, — он мотнул головой. — Суда не будет. Отец решит все своей волей, он имеет право, я… я действительно виноват.

Это тоже предназначалось дагэ: тот всегда наливался яростью, стоило Цзинь Гуанъяо начать оправдываться.

— Я понял, — серьезно кивнул эргэ. — Не бойся.

Сделалась ближе земля: дагэ направил клинок вниз. Погоня приблизилась, из единого золотистого марева соткались отдельные силуэты. Первый из них — высокий адепт с вышивками командира на ханьфу — очутился рядом через десяток ударов сердца.

— Приветствие главе Не, главе Лань, — он низко поклонился, сложив ладони. — Этот Цзинь послан главой, чтобы вернуть в Башню Кои Цзинь Гуанъяо. Он просит достопочтенных разрешить ему исполнить свой долг.

Дагэ вроде бы ничего и не сказал — но Цзинь будто сделался чуточку меньше.

— С какой целью? — наконец произнес дагэ. — Вестовые не летают отрядами.

— Цзинь Гуанъяо объявлен в розыск, — адепт осторожно распрямился. Ноги его слегка подрагивали: готовился, очевидно, в любой миг уйти от удара. — Эти Цзини не надеялись образумить его и ждали боя.

— Саньди поднял мятеж? — дагэ дернул уголком рта, рука его сомкнулась на плече Цзинь Гуанъяо. — Или отказался вести вашего главу в очередной бордель?

Адепт замешкался, рыскнул взглядом.

— В самом деле, — мягко вступил эргэ. — Что такого совершил А-Яо? Он замечательный заклинатель и верен ордену; в чем же его обвиняют?

— В неподчинении главе, — с готовностью ответил командир отряда.

— Чушь! — фыркнул дагэ, причем, кажется, совершенно искренне. — Яо своему отцу в рот смотрит. Да скорее Хуайсан за саблю возьмется, чем он против Цзинь Гуаншаня пойдет!

Еще пару дней назад Цзинь Гуанъяо бы с ним согласился. Он слишком долго и тяжело боролся за возможность войти в семью отца, чтобы повернуть, уже достигнув цели. Просто… просто Не Хуайсану, похоже, и вправду предстоит вскоре порадовать дагэ.

— Это очень странно, — заметил эргэ. Он сделал шаг вперед и стоял теперь совсем рядом: Цзинь Гуанъяо чувствовал у запястья тепло его пальцев. — А-Яо был удивительно почтительным сыном, даже когда знал о главе Цзинь лишь с чужих слов. Мне непривычно слышать подобные речи в его адрес. Как же именно он не подчинился отцу? Что отказался совершать?

Командир снова замялся.

— Этот Цзинь не знает. У него нет доступа к семейным делам главы, есть лишь приказ.

Эргэ и дагэ обменялись взглядами — будто переговорили безмолвно.

— Прошу меня простить, — голос эргэ сделался строже, — но ваши слова вызывают сомнения. То, что я знаю об А-Яо, прямо противоречит им, вы же не в силах предоставить никаких деталей и как-либо подтвердить его вину… Я припоминаю, что у главы Цзинь немало недоброжелателей в Башне Кои. Не случилось ли так, что приказ, отданный вам, исходил вовсе не от него? Разом лишить главу полезнейшего из адептов и выставить готовым по пустому навету избавиться даже от собственного сына… Неплохой удар.

Цзинь Гуанъяо прикрыл глаза, чтобы не выдать восхищения. Скажи эргэ, что отец, возможно, судит невиновного, что неизвестно еще, какое его повеление стало причиной всему, — и это не помогло бы ни на миг. Глава семьи властен над всеми ее членами, отец по заветам небес может хоть и без повода казнить сына и будет в своем праве. Но эргэ усомнился, что в произошедшем действительно есть воля отца, — и дело из обычного наказания ослушника вдруг превратилось в заговор, на которые так богата Башня Кои. И ведь возразить адепт не сможет. Хотя бы потому, что ему уж точно приказывал не глава лично.

— Это Башня Кои, — буркнул дагэ в такт его мыслям. — Та еще банка для яда гу. Цзинь Гуаншаня там, конечно, мало кто обойдет, но могут и найтись умельцы.

— Если дело обстоит именно так, я не могу позволить вам забрать А-Яо, — эргэ приблизился: чуть-чуть, едва заметно, но этого хватило, чтобы слабое тепло возле запястья переродилось в касание пальцев. — Как глава ордена Лань я не вправе вмешиваться в дела что Башни Кои, что семьи Цзинь; однако как старший брат я обязан защитить А-Яо от интриг, жертвой которых он стал, и помочь ему очистить свое доброе имя. Я забираю его с собой, а как только прибуду в Облачные Глубины, отправлю запрос главе Цзинь. Если А-Яо виновен, он понесет наказание. Если же главу Цзинь жестоко обманули, я уверен, он рассудит случившееся по справедливости.

По лицу командира пробежала тень; он помедлил, посмотрел на выразительно молчащего дагэ и наконец произнес:

— Этот Цзинь передаст весть главе.

Поклонившись, он вскочил на меч и взмыл в небо. Растворилось в облаках золото клановых одежд.

— Все, — бросил дагэ. — Твоих отвадили, пока точно не сунутся и не помешают. Рассказывай, во что ты встрял и где мы с Сичэнем успели наврать.

Его слова не сразу собрались воедино для Цзинь Гуанъяо: эргэ все еще не отстранялся, не отнимал руку, и это легкое прикосновение отвлекало от любых разговоров.

— Я не лгал, — эргэ покачал головой. — Лишь высказывал предположения. Я ведь не знал доподлинно, в чем было дело, так что же мешало мне гадать?

Он улыбался одними глазами, довольно и чуточку лукаво.

— Но ты все же объясни, А-Яо, — эргэ посерьезнел, отнял руку: торопливо, почти впопыхах. — Ты говорил, что виноват; мне, признаться, трудно поверить в это.

— Мне тоже, — вздохнул Цзинь Гуанъяо. Он сказал правду: еще недавно он и не подумал бы ослушаться отца. Извлечь из его приказа свою выгоду — да, охотно, но это не было неповиновением, ведь целей отца он достигал тоже. — Эргэ, дагэ. Помните, как несколько месяцев назад отец убедил орден Цзян во имя спокойствия Поднебесной отдать ему Печать Преисподней?

Говорил он долго и подробно. Как отец стал понемногу отстраняться от дел ордена, как даже привычными развлечениями начал пренебрегать. Как главный целитель первым забил тревогу, но никто его не услышал. Как появлялись в Башне Кои — может быть, и раньше вчерашнего дня — люди, больше напоминавшие мертвецов, бездумные, лишенные воли, неспособные мыслить без приказа…

— Так вот почему Бася чуяла у тебя в ордене какую-то дрянь! — перебил дагэ. Рука его скользнула к сабле; Цзинь Гуанъяо невольно вспомнил, как на прошлой их встрече он все время дотрагивался до рукояти.

— Ты бдительнее меня, дагэ, — он натянуто улыбнулся. — Наверняка ведь были признаки, а я и внимания не обратил… Все думал, что у отца какие-то свои планы. Он же не к каждому делу ордена привлекает меня, до многого просто не допускает…

— Вот и не привлек, — пробормотал эргэ. — Дагэ, очень тебя прошу. Говори о таких подозрениях сразу же! А если бы А-Яо не справился?

Голос его звучал вроде бы и спокойно, но пальцы на поясе сжались до белизны.

— Бася не могла точно сказать, что чует, — буркнул дагэ. — Не нечисть, не темный заклинатель, не демон, что-то другое. Думал, как раз Печать и излучает, ее же мало какие щиты закрывают до конца. Запомню теперь. Давай дальше, Яо.

Цзинь Гуанъяо послушно продолжил. Странные провожатые до комнат отца, ритуальный зал, обвинения… Чем именно был недоволен отец, он скрывать не стал. Дагэ не помешало бы почувствовать себя виноватым: ведь он не раз обвинял его в неумеренном следовании отцовской воле. Пусть поймет, что с иной стороны Цзинь Гуанъяо слышал то же самое.

Когда он замолчал, вокруг на пару ударов сердца повисла тишина. Потом отмер дагэ, выбранился коротко и емко.

— Да чтоб… — он оборвал себя, выдохнул сквозь зубы и добавил: — Цзинь Гуаншань!

Имя отца прозвучало, как самое грязное из ругательств.

— Я не понимаю, — этого Цзинь Гуанъяо говорить не планировал, но слова лезли наружу, драли горло, как каменной пылью. — Он же глава! Ему и так подчинится любой в ордене! Зачем, для чего ему переделывать Печать?!

— Так ли уж любой, — проворчал чуть успокоившийся дагэ. — Знаю я ваш змеюшник. Наверняка его из пяти старейшин трое подсиживают, а еще двое думают, кому выгоднее помочь. Может, надоела твоему отцу такая дрянь, вот и решился.

У него подрагивала жилка на виске: пока слабо, еле заметно. Верный признак злости.

— Когда молодой господин Вэй передавал твоему отцу Печать, — очень медленно, почти по слогам произнес эргэ, — он предупредил: эта вещь опасна. Она давит на владельца, тянет применить себя, даже если к тому нет никаких причин, а при малейшем прикосновении ци туманит голову. Отступник, привыкший справляться с влиянием темной энергии, еще сумеет сохранить разум ясным, но праведный заклинатель неизбежно проиграет. Я очень хорошо помню его слова, потому что не поверил, что темный путь способен дать не только силу и власть, но и защиту сознания. Сейчас я вижу, что молодой господин Вэй был прав.

Это помнил и Цзинь Гуанъяо. Он тоже был на той церемонии, когда Вэй Усянь передавал ордену Цзинь свою Печать: стоял среди свиты отца, прикидывал, какое хранилище срочно оборудовать для темного артефакта подобной мощи, и смотрел на главу Цзян и его людей. Глава Цзян хранил невозмутимость, достойную мрачного изваяния; Вэй Усянь улыбался.

— Если судить беспристрастно, А-Яо, твой отец преступает небесные законы не так страшно, как Вэй Усянь, — в голосе эргэ не было ни тени чувств, словно он сам себя обратил в камень. — Подчинение живых менее противно естественному миропорядку, чем нарушение их посмертного покоя. А глава ордена, как ты верно говоришь, и без того имеет право распоряжаться судьбами своих адептов. Посторонние артефакты лишь усиливают то, что ему предписывает его положение.

Он как-то судорожно вздохнул и добавил:

— А если отстраниться от буквы закона, то, окажись здесь сейчас глава Цзинь, я убил бы его на месте.

Цзинь Гуанъяо, уже успевший испугаться: эргэ защищает отца, но как, это же эргэ, эргэ, он всегда был на его стороне! — не сумел сдержать кривоватой усмешки. Да, с законом так часто случается. Стоит ему коснуться тебя хоть краем — и незыблемые суждения вдруг кажутся очень даже оспоримыми. Удивительно.

А он сам убил бы отца, появись тот и вправду рядом? Хотя бы чтобы избавиться от угрозы лишиться разума и воли.

Нет. Нет, все-таки нет. Он ведь и тогда, в ритуальном зале, даже не подумал выхватить у Цинь Бао меч и метнуть его отцу в спину. Сбить на пол, отбросить ударом чужого тела — да, но убить… У него просто не возникло такой мысли.

Но и останавливать эргэ, случись ему напасть на отца, пожалуй, не стал бы тоже.

Наверное, эта странная горечь, скребущаяся внутри, как-то отразилась на лице: эргэ вздрогнул, осторожно обнял его за плечи.

— А-Яо? Прости. Я не должен был так говорить.

— Ничего, — пробормотал Цзинь Гуанъяо ему в грудь. Белый шелк почему-то плыл перед глазами, или это кружилась голова? Слишком уж близко, чтобы владеть собой.

Одежды эргэ пахли горной водой: совсем слабо, только вплотную и уловишь. И ровное тепло дышало под тремя слоями ткани — Цзинь Гуанъяо чувствовал его щекой и виском. И ладони лежали на плечах.

— Я тоже бы зарубил к демонам, — буркнул дагэ, и Цзинь Гуанъяо потряс головой, рассеивая незримые чары. — А ты, выходит, удрал.

Кажется, ему опять предстояло оправдываться.

— А какой у меня был выбор? — возразил Цзинь Гуанъяо, обернувшись прямо в объятиях эргэ. — Или считаешь, что стоило напасть? Я не хочу делаться отцеубийцей!

Он опустил голову — так, чтобы еще не уткнуться взглядом в землю, но уже и не смотреть дагэ в лицо.

— Я и без того уже предатель.

Странно, но сожаление даже не пришлось изображать. Он и вправду не хотел, чтобы так получилось. Не хотел идти против отца.

Только разве у него был выбор?

— Не предатель ты, — буркнул дагэ, и Цзинь Гуанъяо озадаченно нахмурился про себя. По расчетам, это должен был сказать эргэ, он всегда судил его менее строго. Но дагэ? Или дело в том, что отца тот едва терпел? — По нашим меркам точно, как у Цзиней, не знаю.

Чего-то он не понимал. Это ведь дагэ в свое время едва не зарубил его на месте за убийство собственного командира? Конечно, сейчас все остались живы, но и отец — не посторонний Цзинь.

— В Цинхэ глава однажды неизбежно теряет рассудок, — неохотно пояснил дагэ. Погладил по рукояти саблю, будто говоря без слов: вот поэтому теряет. — Не сознает себя, делается опасен для ордена. И долг любого адепта в таком случае — вовремя оказаться рядом, скрутить его и отволочь к целителям. Или хотя бы не дать натворить бед перед смертью. Уж точно не стоять столбом, не мешая главе себя убить! Хотя тот вроде и имеет право, да. Твой отец, Яо, тоже не в уме сейчас. Ты, конечно, не лучшим образом себя повел, должен был обездвижить и в лекарские павильоны… Но Цзинь Гуаншань тебя втрое сильнее, так что это приемлемо.

Он преувеличивал, Цзинь Гуанъяо вовсе не настолько недотягивал до отца — но это объяснение, неожиданное и неловкое, было на диво приятным. Он-то приготовился доказывать дагэ, что не видел иного выхода! А тот вдруг понял. Раньше, чем Цзинь Гуанъяо успел объяснить, понял.

Это грело сердце — даже сильнее, чем ладони эргэ на плечах.

— Ты и вправду обязан подчиняться отцу, А-Яо, — эргэ хмурился, подбирал слова осторожно, как на сложных переговорах. — Сыновняя почтительность требует послушания в любых, даже самых страшных ситуациях. Отец вправе определить сыну какую угодно судьбу, вправе убить и лишить погребения… Отец по определению властен над своими детьми во всем.

От его задумчивой речи Цзинь Гуанъяо внезапно сделалось зябко. Эргэ ведь не скажет сейчас, что он поступил неправедно и должен возвратиться в Башню Кои? Не скажет. Не может сказать.

— И если, обладая этой безусловной властью, каждый день пользуясь ею и получая в ответ покорность и послушание, отец все равно предпочитает этим узам другие, навязанные им самим, он словно говорит небу и земле: «я отказываюсь от того, что уже имею, я меняю свое исконное право на право силы», — слова эргэ зазвенели сталью духовного клинка. — Кто снял с себя власть, не может требовать подчинения, А-Яо. А значит, ты не стал ни предателем, ни непочтительным сыном.

У Цзинь Гуанъяо закружилась голова; он вдруг понял, что, пока эргэ говорил, не сделал ни вдоха.

— И я умолчу о том, что сыновняя почтительность — зеркало отцовской заботы, а попытку сделать из верного адепта живого мертвеца хорошей заботой не назовешь, — произнес эргэ уже обычным голосом и чуть сжал его плечи. — А-Яо? А-Яо, ты слушаешь меня?

— Слушает, — неловко хмыкнул дагэ. Судя по смущенному блеску глаз, чеканные слова заворожили и его. — Ты просто был очень убедителен, Сичэнь. Сокрушающе убедителен, я бы сказал.

Эргэ негромко засмеялся и отстранился — Цзинь Гуанъяо еле сдержал разочарованный вздох.

— Я же Лань, дагэ. Нам нельзя нарушать правила, а вот трактовать их мы учимся нарочно. Тем более, глава Цзинь и вправду поступил довольно дурно, пусть и в рамках законов… — он перестал улыбаться и обернулся через плечо: туда, где пряталась за туманной дымкой Башня Кои. — Думаю, нам нужно лететь. Мы прояснили обстановку и на время обезопасили себя, но я не верю, что А-Яо так просто позволят исчезнуть. Не после того, чему он стал свидетелем.

— Да уж точно пора, — резко кивнул дагэ. — Яо, становись ко мне на саблю. Сичэнь понесет тебя вторую часть пути. Эй, ты что, до сих пор в облаках витаешь?

— Нет, — Цзинь Гуанъяо встряхнул головой. Улыбка упрямо дергала губы, не давала сохранять невозмутимость. — Извини, дагэ. Просто… заслушался.

Просто ему очень повезло с братьями — он снова убедился в этом сегодня.

В гостевых комнатах было светло и тихо. Пахло летними цветами и чуть-чуть — чистой горной водой: эргэ заходил сюда, когда провожал его. Шелестел ветер за приоткрытым окном.

Эта мягкая тишина будто качала в объятиях, и у Цзинь Гуанъяо не было никаких сил ей сопротивляться.

Они справились. Долетели.

Цзинь Гуанъяо до последнего боялся, что отец решит их остановить. Пошлет отряд на перехват, оповестит гарнизоны на южной границе… Давно закончилась война, и такое прямое, без повода и прикрытия, нападение на главу чужого ордена неизбежно кончилось бы плохо — но он сомневался, что отец в состоянии это учитывать. Будь он в здравом уме, разве взялся бы за Печать? Нет, верно сказал тогда дагэ: отец просто не осознавал себя. А значит, надеяться на его благоразумие стало бы ошибкой.

Дагэ и эргэ считали так же. Летели с оглядкой, всматривались в небо: не мелькнет ли у горизонта цзиньское золото? Не изнуряли себя без меры, оставляя силы на возможный бой. На единственном привале по очереди стерегли лагерь.

Цзинь Гуанъяо кружило голову, стоило вспомнить этот привал.

Они остановились, когда только-только разгорался закат. Дагэ предложил было лететь и по темноте, чтобы сбросить со следа возможную погоню, но эргэ решил затаиться на земле. Здесь, в рощице под скосом крутой скалы, их едва ли вышло бы обнаружить сверху — отличное место, если хочешь избежать ненужных встреч. Цзинь Гуанъяо предпочел бы продолжить путь, ведь тогда его нес на мече уже эргэ, — но здравый смысл оказался сильнее, чем ровное тепло за спиной.

Укрытие обеспечил дагэ: его походный шатер, небольшой, невнятного серо-зеленого оттенка с подозрительными пятнами, был совершенно незаметен с высоты — не то что белый шелк Ланей. Устроиться там втроем не сумели бы даже юноши, едва сформировавшие золотое ядро, а вот для двоих места хватило. Цзинь Гуанъяо, измотанный тяжелыми мыслями, уснул, едва укрывшись одеялом; рядом, кажется, укладывался дагэ, но этого он уже не ощутил.

Он не понял, что его разбудило. Было спокойно, за полотняной стенкой шатра перекрикивались цикады. Позади дышал дагэ. Он, едва задремав, по привычке подгреб к себе первое, что попалось рядом; Цзинь Гуанъяо еще с войны помнил это его обыкновение и сейчас не удивился, очнувшись притиснутым к большому горячему телу и с чужой рукой поперек пояса. Нет, от того, что дагэ опять обнимается во сне, он бы не встрепенулся. Не после службы его первым помощником, когда им не раз приходилось ночевать в одном шатре.

В следующий миг по щеке прошелся прохладный ветерок, и Цзинь Гуанъяо напрягся, чтобы не вздрогнуть ресницами. Вот оно что. Кто-то приоткрыл полог шатра. Несильно, едва-едва — но слабого шороха ткани хватило, чтобы вырвать его из сна. Их стоянку обнаружили? Но почему эргэ не поднял тревоги? Или…

Дыша по-прежнему расслабленно и сонно, он прислушался к ци — и едва не рассмеялся вслух. Через полог слабо ощущался эргэ. Наверное, минула треть ночи, и ему настало время отдыхать. Ничего опасного. Да, сильно же он распереживался в Ланьлине, что в любом шорохе видит угрозу. Хотя лучше так, чем наоборот.

Вскакивать не было нужды: его стража, как единственного, кто всю дорогу простоял на чужом мече, наступала под утро. Сквозь полудрему Цзинь Гуанъяо слушал, как шелестит ткань и ветер в листьях. Рядом зашевелился дагэ, приподнялся, отчетливо стараясь не задеть его неловким движением, и выполз наружу. За спиной сделалось прохладно; Цзинь Гуанъяо не сразу осознал, что эргэ не занял опустевшее место. Глянул сквозь ресницы — нет, не почудилось: он остался в шатре один. Что-то случилось?

Будто в ответ на его недоумение, снаружи донеслись едва различимые голоса.

— Сичэнь. Что делать будем?

Дагэ говорил тихо, но и сквозь песни цикад Цзинь Гуанъяо различал в его словах тревогу.

— Я не знаю, — эргэ ответил не сразу. — Может быть, Цзинь Гуаншань и безумен, я не вижу иных объяснений — только он все равно все рассчитал. Что бы он ни творил, это остается в пределах ордена. Через ритуал проходят адепты Башни Кои, самое большее вассалы. Над ними у главы и так полная власть; какая разница посторонним, чем он обеспечивает их верность? Мы не сможем вмешаться, дагэ. Он скажет, что это внутреннее дело ордена, и будет прав.

— Мэн Яо — не внутреннее дело! — сердито возразил дагэ. — Мы братья, мы обязаны защитить его. Наша клятва тоже дает кое-какие права!

Цзинь Гуанъяо беззвучно усмехнулся в темноту. На душе было разом тепло и колко. Дагэ желал его уберечь, готовился прикрыть от беды. Готовился, да — но почему-то все еще упорно отказывался звать его новым, честно заслуженным именем. Несправедливо.

— А-Яо — адепт Башни Кои, — эргэ говорил жестко, с какой-то затаенной болью. — Он отлично попадает под понятие «внутреннее дело ордена». А еще он сын Цзинь Гуаншаня, и право отца в отношении него превыше, чем право брата. Я сумел выдать эту облаву за интриги старейшин, и потому наши действия для тех господ из Ланьлина выглядели законными и подобающими. Но стоит Цзинь Гуаншаню подтвердить, что А-Яо ищут по его слову, — и перед землей и небом мы обязаны будем уступить.

— Ты не выдашь его Цзиням! — дагэ повысил голос; цикады перепуганно замолкли.

— Никогда, — тихо и четко произнес эргэ.

Под ресницами сделалось горячо, и Цзинь Гуанъяо прижался щекой к жесткому покрывалу. Эргэ. Чем он заслужил такого эргэ?

— Я придумаю повод задержать А-Яо в Облачных Глубинах, даже если Цзинь Гуаншань прилетит туда лично, — эргэ продолжил уже спокойнее; самая смелая цикада завела новую трель. — Да хоть бы и солгу, что с ним от потрясения и душевной боли случилось жесточайшее искажение ци, и целители велят ему оставаться в лекарских павильонах не меньше полугода. Но это не уберет проблему, дагэ. А-Яо не сможет всю жизнь скрываться в Облачных Глубинах, они сделаются тюрьмой для него. А Цзинь Гуаншань, опробовав Печать на паре адептов, не остановится.

— И если ты покажешь, что готов защищать Яо, Башня Кои выставит обвинения, — проворчал дагэ. — Вмешательство в дела ордена, похищение адептов… Цзини горазды играть словами. Будет обострение отношений, возможно, стычки на границах. Слушай, может, разумнее сразу привести в Ланьлин пару боевых отрядов и сказать, что новый Вэнь Жохань нам не нужен?

Голос его звучал скорее равнодушно: так человек, предлагая решение, знает, что ему не суждено сбыться.

— Тогда новым Вэнь Жоханем станем мы, — подтвердил его опасения эргэ. — У нас нет никаких оснований угрожать Ланьлину. Цзинь Гуаншань даже не нарушает небесных законов! Возьмись он поднимать мертвецов, как молодой господин Вэй, можно было бы заявить о попрании естественного миропорядка; на Цзянов давили и этим доводом, когда обсуждался вопрос с Печатью. Но адепты, и так подчиненные ему… Он все рассчитал, дагэ, все. Нам нечего ему предъявить.

Раздался сухой треск: похоже, дагэ сломал в кулаке некрупную ветку.

— Ненавижу клятую политику, — процедил он сквозь зубы. — А если найти повод? Хоть какой-нибудь, хоть самый смешной?

— Я припоминаю одну деталь из рассказа А-Яо, — эргэ отчетливо задумался. — По его словам, под Печать попал один человек из клана Цинь. Они вассалы Цзиней, но все же другой клан; если правильно это преподнести… Малые ордена не любят потрясений, но и к посягательствам на свою свободу относятся болезненно.

— Цини не станут поднимать шум, — буркнул дагэ. — Они с Цзинь Гуаншанем повязаны не первое поколение, скорее уж заявят, что их адепт сам полез куда не надо и попал под удар. Но мысль интересная. Я напрягу своих людей в Ланьлине, пусть выяснят, были ли еще случаи. Может, кто из кланов посвоевольнее тоже пострадал. А ты посоветуйся с учителем Ланем. Он изучил Цзинь Гуаншаня лучше, чем мы оба; вдруг подскажет выход?

— Разумеется, — серьезно подтвердил эргэ. — И нужно непременно связаться с Цзян Ваньинем. Во-первых, он явно не останется в стороне, и лучше заранее попытаться прояснить его планы, а во-вторых, он единственный из глав может предполагать, как воздействует Печать на ее владельца. Вдруг мы тревожимся зря, и Цзинь Гуаншань просто скончается через неделю-другую, отравленный темной энергией?

— Не надейся, этот так просто не сдохнет, — судя по голосу, дагэ с трудом удерживался, чтобы не сплюнуть. — Ладно. Тогда я, как только довезем Яо до Гусу, отправляюсь в Юньмэн. А ты озадачь учителя Ланя. И своих людей в Башне Кои, у вас же тоже прознатчики водятся.

— Как и в любом ордене, — вздохнул эргэ. — Хорошо, дагэ. Так и поступим.

Цзинь Гуанъяо едва успел выровнять дыхание, когда полог шатра приподнялся снова. Повеяло прохладой, зашуршало тканью: эргэ проскользнул внутрь. Замер, проверяя, не разбудил ли: Цзинь Гуанъяо чувствовал его пристальный взгляд, будто ласку на коже.

Не пора ли открывать глаза? Под таким вниманием любой заклинатель проснется. Но тот разговор не предназначался для него; эргэ забеспокоится, будет выяснять, не услышал ли он лишнего…

Ко лбу прижались на миг теплые губы, и все мысли вымело без следа.

Ему ведь не почудилось? Не почудилось же?

Эргэ тихо вздохнул и устроился рядом: на спине, привычно-строго, как и положено в ордене Лань. Кончики его пальцев едва-едва, но касались ладони Цзинь Гуанъяо.

Конечно, остаток ночи Цзинь Гуанъяо не спал. Он и думать о чем-то отвлеченном смог, только когда наступила его очередь стеречь лагерь. Минула последняя стража, загорелся рассвет — к тому времени они уже давно летели, — остался позади щит Облачных Глубин и горный ветер сменился на спокойную свежесть гостевых комнат, а стоило вспомнить прошедшую ночь, и лоб словно обжигало. Он ведь бодрствовал тогда. Ему не могло померещиться.

Отогнать упрямые, будто застрявшие в голове мысли опять вышло едва-едва. Цзинь Гуанъяо встряхнулся, потер виски. Думать следовало о другом: как поступить дальше, например. Эргэ, проводив его до гостевых покоев, отправился к Лань Цижэню, дагэ вовсе покинул Облачные Глубины. Оба они не станут сидеть сложа руки, только этого мало. Отец наверняка действует уже сейчас, он привык выжидать, но не медлить. Что можно выставить против него? К чему готовиться?

Объяснимые вроде бы тревоги таяли в запахе горной воды. Думать не хотелось. Он ведь уже выкрутился из самой большой беды, добрался до надежного убежища и заручился помощью. Дальше начнутся переговоры, споры о допустимом вмешательстве и посягательстве на чужое; это сложнее и муторнее, но безопаснее. Отец умен, он перехитрит что эргэ, что дагэ — но он сейчас не сознает себя и потому слабее обычного. Тем более, Цзяны тоже вряд ли останутся в стороне. Три ордена против одного! Отец должен, вынужден будет уступить. А отказавшись от Печати и исцелившись от ее воздействия, он непременно поймет, какую ошибку едва не совершил…

Тут его размышления начали отчетливо отдавать сладким сиропом, и Цзинь Гуанъяо усмехнулся сам себе. Отец не отступится так легко. Не для того он требовал у Цзянов Печать, чтобы по первому слову остальных орденов выбросить ее в мусорную кучу. И помощь целителей здесь не принесет пользы, ведь план свой он наверняка продумывал еще в твердой памяти. Но, может быть, отец согласится, что выгоды от Печати почти нет, а риск непомерен? Он только начал применять ее — и все великие ордена повернулись против Башни Кои. Не лучше ли… не спрятать Печать в надежную сокровищницу, нет, Цзинь Гуанъяо догадывался, что искушение окажется чересчур сильным, — но, допустим, уничтожить? Вэй Усяню предлагали это после войны. Он, конечно, отмахнулся, заявил, что сделал ее уж очень прочной и не знает, как расколоть, не убившись притом самому, — но Вэй Усяню и невыгодно было лишаться своего лучшего оружия. А отец и без того владеет орденом, для него Печать — просто еще один могущественный артефакт. Если он поймет, как подставляет себя, беря ее в руки, разве не проявит благоразумие?

А если даже и не проявит… Цзинь Гуанъяо нахмурился, осознавая еще одно из возможных последствий. Дагэ верно заметил: Башня Кои — все равно что банка для яда гу, и пауков со змеями там достаточно. Отец показал себя неспособным мыслить здраво. Не случится ли так, что кто-нибудь из старейшин решит воспользоваться этим? Заявить — и вполне справедливо — что власть безумца опасна для ордена, вынудить отца уйти в затвор для поправки здоровья… Поставить на место главы Цзинь Цзысюаня, молодого, горячего и легко управляемого. Того, конечно, в Башне Кои не слишком-то ценят: прямота и запальчивость — не те качества, которые уважают среди Цзиней, и многие считают его неподходящим даже для роли наследника, но как ширма для истинного правителя он подойдет идеально. Да, очень возможное развитие событий, если отец позволит кому-нибудь увидеть свою слабость.

Нет, он ничего не имел против Цзинь Цзысюаня. Тот не выказывал Цзинь Гуанъяо презрение или брезгливость, не заваливал мелкими и бессмысленными поручениями просто чтобы заставить подчиниться, не назначал наказаний в попытке сорвать злость и не разносил о нем грязные сплетни. Братом, правда, не считал тоже — одним из адептов ордена, не более. Цзинь Гуанъяо платил ему точно таким же равнодушием и полагал эти отношения вполне неплохими. Спроси его кто-нибудь, предпочтет ли он подчиняться Цзинь Цзысюаню или человеку вроде отца, — не задумываясь, выбрал бы первого: хотя бы потому, что им проще было бы управлять.

Но Башня Кои — действительно банка для яда гу. Проигравшего главу не оставят в живых. Если кто-то из старейшин, вознамерившись сменить власть, достигнет успеха и отец вынужден будет покинуть свой пост, он неизбежно погибнет. От руки убийцы, от яда, от якобы неудачной медитации в затворе — неважно. Побежденный живет, лишь пока он полезен и безопасен; для отца невозможно ни то, ни другое. А смерти его Цзинь Гуанъяо… не хотел, нет. И должен бы был — да ради собственной же безопасности! — но от одной мысли о столь полезном, правильном и выгодном исходе что-то гаденько свербело внутри.

Не до конца еще он отказался от отца. Удивительно, но так.

Снаружи постучали в дверь: явился кто-то из адептов эргэ. Цзинь Гуанъяо мотнул головой. Не стоит переживать об отце: уж кто-кто, а он сумеет о себе позаботиться. Свои предположения можно будет высказать эргэ, пусть учтет их, когда возьмется планировать переговоры. А пока нечего тревожиться зря. Пока эргэ не посоветуется с Лань Цижэнем, предпринимать что-то бесполезно; значит, у него есть время расслабиться и отдохнуть. Редкий случай, между прочим.

Адепт у входа глубоко поклонился, занес внутрь поднос с дымящимися мисками. Цзинь Гуанъяо благодарно кивнул ему. Отправляться на общую трапезу и вправду не хотелось: на чужака даже Лани, вежливые и тактичные, неизбежно будут посматривать с любопытством, а он не любил подобных взглядов. Хорошо, что эргэ об этом помнил.

Впрочем, столкнуться с излишним вниманием ему придется все равно. Скоро ли докатятся до Гусу слухи, что он предал отца? Цзинь Гуанъяо дождался, пока адепт закроет за собой дверь, и охватил ладонями чайную чашечку. Ему не впервой было считаться изменником, он знал, что делать в таких случаях, — но как же это порой раздражало.

В рис добавили кусочки рассыпчатой курицы — знак уважения к гостю из иного ордена. Чай на проверку оказался вином, Цзинь Гуанъяо улыбнулся сам себе: балует его эргэ, балует. Он ведь не дагэ, без мяса мигом делающийся хмурым и неуживчивым, и не Вэй Усянь, всюду таскающий в рукаве пару кувшинов с чем-нибудь крепким. Ему и обычная ланьская пища не кажется безвкусной — как вообще можно назвать безвкусным рис лучших сортов и свежайшие овощи? Но раз уж ради него так расстарались, будет черной неблагодарностью не воздать угощению по заслугам.

Вино обожгло горло неожиданной крепостью и почему-то лекарственным вкусом. Цзинь Гуанъяо закашлялся, прижал ладонь к губам: что за дрянь? У эргэ никогда такого не подавали! Или…

Он потянулся в рукав — пилюли из астры, настойка колокольчика, особые талисманы, у него полно было запасов как раз от подозрительных привкусов в пище, — но пальцы нащупали только обычную лекарскую укладку.

На нем до сих пор было юаньлинпао того юноши. Ученика, беспечного мальчишки, которому никогда не подливали яду.

Цзинь Гуанъяо успел взвихрить ци в нижнем даньтяне — выжечь, вытолкнуть из тела неизвестную дрянь! — но стены комнаты закружились ей в такт, и стало темно.

Когда эта дурная чернота сменилась обычной, той, что селится под закрытыми веками, ему захотелось выть.

Стылая духота подземной камеры. Зачарованные веревки на щиколотках и запястьях. Тупая ноющая боль в запечатанных меридианах.

Как, ну как он мог так расслабиться?! Решил, олух легкомысленный, что под щит Гусу никто не проберется! А что у любого великого ордена есть свои люди в других, не учел, хотя знал, давно знал. По пути нападения ждал, чуть дырку не проглядел в небесах — а зачем отцу отправлять погоню? Ссориться еще с Ланями, в неловкое положение себя ставить… Куда как надежнее отослать весточку одному из лазутчиков, чтоб сработал уже за щитом, когда беглец успеет выдохнуть и успокоиться. Простейший же способ!

Олух, остолоп, идиот беспомощный… Цзинь Гуанъяо зажмурился: крепко, до радужных кругов перед глазами. Накатившая было паника неохотно отступила.

Ничего. Еще ничего не кончено. Да, он попался, да, вокруг явно Башня Кои: Цзинь Гуанъяо достаточно времени провел в ее подземельях, чтобы опознать их затхлый, отдающий застарелым страхом воздух. Но он до сих пор жив и не лишился разума. Его будут искать: эргэ, закончив беседу с Лань Цижэнем, наверняка заглянет поделиться мыслями и найдет гостевые покои пустыми… Или не заглянет, если решит, как той ночью, поберечь его сыновние чувства. Цзинь Гуанъяо прикусил щеку изнутри — боль помогла сосредоточиться. Заглянет. Непременно заглянет. Просто, возможно, не в тот же день — но и то самое позднее на следующее утро.

На следующее. Сколько прошло времени? Ци явно запечатана пару дней, не меньше — очень уж характерно ноют меридианы. Он не мог очнуться двое суток? Мало снадобий дадут такой результат; если учесть, что вместо чая ему налили вина… Корень жасмина, наверняка корень жасмина. Он помнил книги: кусочек корня, настоянный в вине, усыпит на день, два кусочка — на два дня, три — на три… Дальше схема не работала, и тело не выдерживало яда. Следовательно, не больше трех дней — или ему, бессознательному, вливали вдобавок что-то еще.

В висках закололо, подступила дурнота. Слишком мало данных, чтобы делать выводы. Но от Гусу до Ланьлина его везли не меньше двух дней, может быть, дольше — не каждый меч даже в полскорости потянет двойную ношу. А ведь нужно еще прятаться от ланьских патрулей, огибать гарнизоны на границе… Нет, наверное, три дня или чуть больше.

Эргэ все равно не хватит этого времени, чтобы собрать хоть какие-то силы. Только сорваться, как в прошлый раз, одному — и в лучшем случае вернуться ни с чем.

А дагэ, улетевший к Юньмэну, наверняка и вовсе не получил вестей.

Неважно. Неважно. Это все не повод опускать руки. Он уже выбрался из Башни Кои один раз. Просто повторит. Снять путы, дождаться, пока кто-нибудь не войдет в камеру… Оружия нет, нет вообще ничего, даже одежды — отец явно высоко оценил его мастерство, — но остаются те же веревки, чем не замена удавке или хлысту? Зачарованное волокно не порвать и не перегрызть, а вот вывернуться, выгибая кисти, можно и попробовать.

Дверь распахнулась, когда путы на руках уже начали поддаваться.

Это походило на дурной неотвязчивый сон. Те же люди с пустыми лицами. Те же бессмысленные взгляды. Только теперь с ним не говорили — подхватили под локти и поволокли так, мимоходом поправив сбившиеся веревки.

Уже снаружи Цзинь Гуанъяо попытался закричать, но жесткая ладонь запечатала рот.

Отец ждал в знакомом зале. Стоял, скрестив руки на груди, хмурился недовольно. Ритуальный круг за его спиной мерцал холодным светом.

— Глупый мальчишка, — он кривил губы, пальцы подрагивали на золотом шелке. — Из-за твоего дурного упрямства Не и Лани отправили к нам боевые отряды. Нашли же повод!.. Теперь может начаться новая война, и все по твоей милости. Неужели оно того стоило?

Его слова отдались лихорадочным круговоротом мыслей. Успели отправить войска? Значит, он здесь уже дольше трех дней. Не меньше пяти-шести — или братья, как и в прошлый раз, сработали быстрее, чем он думал.

А вдруг Башню Кои прямо сейчас начнут брать штурмом? Ну вдруг, вдруг, может же такое случиться?

Держащие его адепты пошевелились, подошли к ритуальному кругу. Уложили спиной на исчерченный пол.

— Невообразимый упрямец, — отец покачал головой почти с сожалением. — Я ведь не казню и не пытаю тебя, я лишь добиваюсь подобающей твоему положению сыновней почтительности. Смирись и перестань противиться!

Он, кажется, на самом деле верил в то, что говорил, Цзинь Гуанъяо осознавал это какой-то частью себя — только слушать внимательно и просчитывать его слова не мог, потому что отец достал Печать, и темные узоры на металле неумолимо притягивали взгляд.

Сейчас. Вот сейчас кто-нибудь ворвется внутрь. Или отец отвлечется на сигнал тревоги. Или дрогнет пол от удара по орденским щитам.

А если и нет, нестрашно, нестрашно, он готовился, он и на такой случай придумал план, он вывернется, он…

Холодное железо коснулось лба напротив верхнего даньтяня, и вместо мыслей пришла боль.

Больно.

Больно.

Больно.

Тихо.

…вокруг клубилась ватная тишина, и скребло в горле, как после долгого крика, и было пусто, пусто, пусто и холодно, и шевелиться не хотелось — только замереть, застыть и не делать ничего.

— Цзинь Гуанъяо, — голос вспорол тишину, зазвенел в ушах. — Слушай меня. Не дай никому заподозрить, что ты находишься под воздействием Печати. Не пренебрегай нуждами твоего тела и совершенствования. Как только восстановишься, немедленно отправляйся на перехват Ланям и Не. Делай что хочешь, но убеди их, что это недоразумение, не стоящее нашей ссоры. О твоей верности ордену и вражеских кознях, опорочивших тебя в моих глазах, я объявлю сегодня же.

Слова отпечатывались в голове, ложились тяжестью на глухую пустоту.

— Развяжите его и отнесите в покои, — это звучало уже чуть глуше. — Верните ему одежду и меч.

Прикоснулись к телу чужие руки. Его покачнуло. Кажется, что-то сдвинулось вокруг.

— Вечером проверьте, — голос замолчал, потом добавил: — Если к тому времени он не встанет с постели, дайте мне знать.

Было пусто и тяжело. Громоздилось вокруг глухое, давящее.

«Не дай никому заподозрить, что ты находишься под воздействием Печати».

«Не пренебрегай нуждами своего тела и совершенствования».

Наваливалось сверху, не давало шевельнуться. Не давало дышать.

«Как только восстановишься, немедленно отправляйся на перехват Ланям и Не».

«Делай что хочешь, но убеди их, что это недоразумение, не стоящее нашей ссоры».

Сдавливало, сжимало со всех сторон. Он барахтался в этом, будто тонул в вязком иле.

«Не дай никому заподозрить, что ты находишься под воздействием Печати».

Он должен был выплыть. Выбраться.

«Не дай никому заподозрить».

«Не дай…»

Дышать стало легче, когда он понял, что повторяет чужие слова.

От осознания сделалось больно и громко. Кто-то закричал рядом, потом замолк. Загуляло в голове эхо, перемешалось с обрывками приказов.

«Не дай никому заподозрить, что ты находишься под воздействием Печати».

Он обязан был подчиниться, он помнил.

Он не знал, что сделать для этого.

«Не дай никому заподозрить».

Чтобы подчиниться, требовалось понять.

Заподозрить что? Что он находится под воздействием. Что с ним что-то не так.

Первая мысль была мучительно тяжелой, от нее болело в голове и саднило горло — но, кажется, вязкое и давящее вокруг чуть отступило.

Заподозрить, что что-то изменилось. Стало не так, как было обычно.

Что-то слабенько царапнулось внутри, а наружу выбраться не сумело.

Не так, как было обычно. А как было?

В висках забилось горячее и колкое. Он попробовал поднять руку, чтобы зажать ладонью, но не смог: не хватило сил.

Зато он мог вспомнить. Должен был вспомнить. Без этого он не поймет, что изменилось.

Память оставалась с ним, любой день пролетал перед глазами заново, стоило только захотеть. При первой такой попытке накатила темнота, при второй рядом опять закричали.

Слишком подробно. И слишком много. Он не вычленит из всех дней, которые помнит, общее и обычное.

Обычное.

Обычное.

Какое-то воспоминание упрямо пробивалось через звон в ушах. Он вытерпел еще немного боли, чтобы просмотреть его.

«Если вдруг… попадусь, отец наверняка велит мне вести себя как обычно. Не может не велеть, он умен и должен уже понять, что неестественные действия марионеток вызывают тревогу и подозрения. В конце концов, даже Цинь Бао с товарищем не выдали себя сразу — значит, пытались изображать, будто неподвластны Печати; а если с ними отец ставил лишь первые опыты, то в дальнейшем непременно учтет ошибки. Итого мне прикажут притворяться, что все идет как раньше. Будем исходить из этого».

Он думал об этом раньше. Думал, как исполнить приказ, который еще не получил.

«Прежде я, по словам отца, был дурным сыном. Пренебрегал его интересами ради братьев, не повиновался, не проявлял почтения».

То, что так долго царапалось внутри, наконец-то переродилось мыслью.

Отец приказал ему не вызывать подозрений. Для этого требовалось вести себя как раньше. Раньше он не повиновался и был дурным сыном. Следовательно, отец велел… не подчиняться его приказам?

В голове сделалось тесно. Он должен был подчиняться, он точно это знал. Но отец приказал не подчиняться. Приказ следовало выполнять.

Душное, громоздкое навалилось еще сильнее, скрутилось в тугой клубок. Стало солоно во рту.

Подчиняться. Но не подчиняться. Но подчиняться. Но не…

Кажется, рядом сорванно хрипели, и было больно, больно, ослепительно больно, и мысли гасли в темноте.

Она отступила потом.

Мир возвращался постепенно, кусками. Мягкая, противно-влажная ткань под пальцами. Вкус крови на губах. Шум от собственного дыхания.

Цзинь Гуанъяо приоткрыл глаза. Он лежал, скорчившись, у себя в постели, покрывало сбилось в комок где-то возле ступней. На подставке покоился Хэньшэн. Пели птицы за окном.

И думать… удавалось. Он не сказал бы, что легко, сознание работало еле-еле, но, по крайней мере, каждую мысль не приходилось уже собирать по осколкам.

Вот ведь… Он ожидал, что будет не так страшно.

Но у него же получилось? Допустим, если он захочет сейчас полететь к братьям и рассказать им обо всем, что произошло в Башне Кои…

Вязкая тяжесть накатилась снова, и Цзинь Гуанъяо застонал, уткнувшись лицом в простыню. Нет. Не вышло. Вернее, вышло частично, ведь он уже осознавал себя — но навязанная воля не исчезла. И гулкая пустота, звучащая чужими словами, до сих пор гудела в голове.

Недооценил он силу Печати. Рассчитывал, что сумеет несложной логической цепочкой обмануть воздействие, заставить один приказ перекрыть другой, как росчерк туши прячет под собой угольную линию, — а на деле столкнул два приказа между собой. И то, что получилось в итоге, чудом не выжгло ему верхний даньтянь. Вовремя же он потерял сознание.

Он тяжело сглотнул и рискнул пошевелиться. Тело продернуло болью: похоже, его все это время скручивало судорогами. Во рту было солоно от крови. Порвал себе что-то внутри, пока кричал? А, нет. Просто прокусил щеку изнутри.

Ладно, результат все равно неплохой. Он вернул себе способность думать — медленно, с трудом, будто выталкивая каждую мысль по очереди через вязкую пустоту, заполнившую сознание, но хоть как-то. Вероятно, часть силы, которую отец влил в ритуал, ушла на борьбу между противоречивыми приказами. Интересно, а если попробовать замкнуть эту логическую цепь еще раз… Цзинь Гуанъяо торопливо оборвал себя. Нет. Он и так едва не лишился разума. Он не осмелится повторить.

Встать не вышло: руки подламывались, стоило только приподняться на постели. Цзинь Гуанъяо попытался раз, другой, потом сдался и закрыл глаза, уходя в медитацию. Если это всего лишь последствия судорог, хватит просто прогнать ци по телу; если затронуты меридианы… Ну, он хотя бы выяснит, что с ним.

Ци слушалась, пусть и медленнее обычного. В нижнем, ответственном за состояние тела даньтяне она закручивалась как прежде, ровными волнами шла по меридианам. Возле среднего ее течение привычно стопорилось: сказывались давние огрехи в совершенствовании, которые он заполучил, еще пытаясь учиться сам. В верхнем… Цзинь Гуанъяо заставил себя не вздрагивать. Верхний даньтянь, вместилище разума, затопило тягучим холодом, собственная его ци еле двигалась здесь, увязая в чужеродной энергии. Темной энергии? Нет, пожалуй, не только: он знал эти острые колючие всполохи. Сила отца. Замешанная, разумеется, на энергии Печати, и так густо, что разделить их не сумел бы и лучший целитель.

Это из-за того, что отец пропускал через нее свою ци? Или все куда хуже, и он, пожелав изменить назначение Печати, преобразовал ее в нечто новое, намертво завязанное на его собственную силу?

Мысли по-прежнему путались. Цзинь Гуанъяо выдохнул и неловко вывалился из медитации. Стало легче: подутихла боль, отступила слабость. Получилось встать с кровати — мир покачивался, а ноги гадко подрагивали, но хотя бы не подгибались. Можно было наконец одеться. Нет, сначала смыть липкую испарину, покрывшую все тело. А потом одеться, вернуть на пояс меч и…

Немедленно отправляться на перехват Ланям и Не.

Комнату повело, Цзинь Гуанъяо оперся о стену, чтобы не упасть. В голове вязко переливалось холодное.

Он полетит. Да, он полетит, он помнит.

Но сейчас он просто не устоит на мече. Будет глупо свалиться, едва поднявшись в воздух. Эргэ целитель, он точно заподозрит неладное…

Заподозрит, что он находится под воздействием Печати. Нет. Нельзя.

Гулкая тяжесть в висках чуть отступила; Цзинь Гуанъяо прижал ладонь ко лбу, силясь сосредоточиться. Заподозрить, перехват, убедить… Приказы дробились, перемешивались друг с другом.

Этим, пожалуй, можно было воспользоваться.

Он обязан отправиться к братьям, да. Это всплывало в сознании властно и неотвратимо. Но еще он обязан… скажем, не пренебрегать нуждами своего тела. Значит, имеет полное право вымыться или поесть.

Холод не усилился от этой мысли.

А если, допустим, помедитировать? Это тоже нужно его телу. Слабость не ушла до конца, чтобы восстановиться полностью, ему потребуется не меньше пяти-шести часов.

Думать не становилось труднее.

Вылететь к братьям сейчас же, немедленно, не утруждая себя попытками одеться или расчесать волосы? Уйти в затвор на пару лет — чтобы не пренебрегать совершенствованием, разумеется?

На последнее в голове снова потяжелело, как-то само собой вспомнилось, что пара лет — не тот срок, в который отец пожелал бы решить проблему с незваными гостями. Разве что после, когда все закончится. Это можно. И лететь в лагерь братьев обнаженным можно: никто из попавших под Печать людей так себя не вел, значит, эргэ с дагэ если и заподозрят неладное, то подумают на что-то иное…

Цзинь Гуанъяо сполз по стене на пол и облегченно укрыл лицо в ладонях. Получалось. Получалось. Он мог вертеть этой дрянью, мог петлять между приказами. Он мог бороться.

Как же повезло, что отец повелел ему сразу несколько вещей. Лететь к братьям, переубеждать их, избегать подозрений, не пренебрегать собственным телом… Четыре приказа! Достаточно, чтобы отыскать место для маневра.

Бочку для омовения ему, разумеется, никто не принес; Цзинь Гуанъяо выудил из рукава юаньлинпао флягу с водой и смочил тряпицу. Обтер противно-влажную кожу раз, потом другой. Да, давление чужой воли не возвращалось. Он заботился о нуждах своего тела, он все делал правильно.

Интересно, означал ли такой приказ, что первые жертвы не могли даже глотнуть воды, пока им не велят это сделать? Цзинь Гуанъяо передернулся. Если учесть, как он чувствовал себя, пока Печать работала в полную силу… Нет, ему повезло, невероятно повезло, и в первую очередь — что в попытках осознать слова отца пришлось разворошить собственную память. Он-то, когда готовил план на случай провала, рассчитывал, что уж воспроизвести нужные рассуждения сумеет в любом состоянии! Самонадеянно. Очень.

Лег на плечи мягкий шелк одежд, обернулся вокруг пояса Хэньшэн. На касание он отозвался тонкой дрожью: умный, почти обретший разум клинок чувствовал, что с хозяином что-то не так. Цзинь Гуанъяо нетвердо провел пальцами по рукояти и вынул его из креплений пояса. Нужно было отправляться. Убеждать братьев, что это недоразумение, не стоящее ссоры. Эргэ и дагэ умны, они поймут, что на самом деле значат его слова.

Держаться на мече было труднее обычного. Не прошло и палочки времени, как слабость вернулась; на резких порывах ветра подгибались колени. Цзинь Гуанъяо летел, переступал порой по клинку, если тот не к месту изгибался под ногами, и смотрел вперед. Медленно розовел перед глазами закат.

Он не сразу осознал, что ни о чем не думает — и что зацепиться хоть за какую-нибудь мысль тяжело, гораздо тяжелее, чем слушать пустоту.

Хэньшэн провалился вниз на пару шагов. Цзинь Гуанъяо с усилием выровнялся, вжал ногти в ладони. Кажется, в древних трактатах похоже описывали просветление, только что-то он сомневался, что авторы подразумевали именно подавленный верхний даньтянь.

Он как-нибудь это одолеет. Обязательно. Он не останется таким… Таким. В конце концов, отец ему что велел, если дословно? «Делай что хочешь, но убеди их, что это недоразумение, не стоящее нашей ссоры». Делай что хочешь. Помнится, глава Вэнь в свое время тоже так говорил.

Лагерь у западной окраины внушительным не выглядел. Цзинь Гуанъяо помнил орденские станы времен Низвержения Солнца: сотни шатров, искры походных костров тут и там. Сюда же что эргэ, что дагэ привели едва по три-четыре десятка человек: скорее чтобы показать готовность к бою, чем чтобы драться всерьез. Или взяли тех, кого смогли собрать за считанные часы, и бросились скорее в Ланьлин, а основные отряды еще только-только подступают к границам? Вполне вероятный исход.

Два скопления шатров, белое и серо-зеленое, стояли мало не вплотную друг к другу; чуть в отдалении, под склоном холма, выделялось еще одно — лиловое. Глава Цзян тоже привел людей.

Конечно, чужака в цзиньских цветах не могли не заметить. С земли взвились сразу четверо адептов; Цзинь Гуанъяо остановил клинок в воздухе и сомкнул руки в неглубоком поклоне. Его узнали: один из дозорных, незнакомый Лань, кивнул остальным и ринулся вниз.

Отчитываться пошел. Наверняка эргэ велел, если он вдруг появится, докладывать немедленно.

— Ляньфан-цзунь, — другой дозорный наклонил голову. — Прошу, следуйте за мной.

Дождавшись кивка, он повернул меч и начал снижаться — мимо всех постов, прямо в середину лагеря. Цзинь Гуанъяо кривовато усмехнулся такой беспечности. А если бы отец приказал ему не разрешить дело миром, а убить обоих братьев? Хотя вряд ли эргэ предположит подобное, скорее уж что он вырвался из Башни Кои с боями и нуждается в срочной помощи целителей. Вот дагэ да, дагэ часто от него ждет какой-нибудь гадости…

Уже приземляясь, он увидел: эргэ шел навстречу. Стремительный, легкий, с испуганными глазами — будто не шагал спокойно, стараясь не потерять лица, а летел через бурю. Чуть позади двигался дагэ, хмурился настороженно; он первым нашел взглядом Цзинь Гуанъяо и отчетливо расслабился — даже плечи приопустил.

Цзинь Гуанъяо пошатнулся, едва сойдя на землю: гулкая тяжесть в голове сделалась тише.

Он прибыл к братьям.

Он выполнил один из приказов.

— А-Яо? — эргэ подхватил его за плечи, вгляделся в лицо. — А-Яо, что с тобой?

В голове заворочалось холодное. Он не должен был дать себя заподозрить.

— О, ты не представляешь, как я устал, — Цзинь Гуанъяо улыбнулся, не чувствуя губ. — Все в порядке, эргэ. Не волнуйся, пожалуйста.

Он не мог сказать иначе — другие, неподходящие мысли вязли в темноте и не перерождались словами.

— Не волнуйся? — дагэ сверкнул глазами. — Сичэнь говорил, ты пропал прямо из Облачных Глубин! Скажешь, сам удрал? Да я голову отверну Цзинь Гуаншаню, точно ведь без него не обошлось!

Пустота надавила на виски. Нужно было ответить. Убедить, что это недоразумение, не стоящее ссоры.

У Цзинь Гуанъяо не было доводов — вернее, они были, но так и оставались где-то в глубине, под густой черной трясиной.

— Дагэ, ты судишь поспешно, — он старался подбирать подходящие фразы, а получалось медленно, слишком медленно, чтобы не вызывать подозрения. — Отец не замешан в этой истории. Я узнал, когда вернулся в орден: его обманули, ввели в заблуждение. Он уже пожалел, что поверил беспочвенному навету, и своей властью снял с меня обвинения. Это всего лишь недоразумение, разве оно стоит ссоры между орденами?

Слова казались плоскими и безвкусными. Цзинь Гуанъяо не поверил бы им, если бы услышал от кого-то другого.

— Но, А-Яо, — у эргэ подрагивали зрачки, будто он лихорадочно просчитывал что-то про себя. — Ссора уже случилась. Когда один орден воздействует на адептов другого, лишает их ясного разума и подчиняет себе, неужели это можно назвать обычными мирными отношениями? Тот человек, помогший тебе незаметно покинуть Облачные Глубины, никогда не поступил бы так по собственной воле; я предполагаю, что на него оказали то самое влияние, о котором ты говорил…

Короткое восхищение пробилось даже сквозь пустоту. Вот он, тот повод, о котором упоминал отец. Как брат эргэ вмешаться не мог, не имел права — а вот как глава Лань… Разумеется, он выяснил, что из Облачных Глубин Цзинь Гуанъяо увезли силой, выяснил и очень старательно поверил, что похититель и сам был несвободен в своих действиях. Ведь не может же заклинатель из ордена Лань, чистый и праведный человек, оказаться лазутчиком Цзиней? Ну конечно, не может. А нападение на чужих адептов — это уже совсем не внутреннее дело Башни Кои. Это событие, из-за которого обязан вмешаться и эргэ как глава пострадавшего ордена, и дагэ как его брат и союзник.

Красиво. Отец наверняка оценил.

Вот только придумать что-то в ответ у Цзинь Гуанъяо не выходило.

— Это недоразумение, — невыразительно повторил он.

Отцу стоило бы догадаться, что сначала усыплять верхний даньтянь, а потом приказывать думать — не лучшая затея.

Пальцы эргэ судорожно сжались, в глазах промелькнули ужас и боль.

— А-Яо, — он осекся на полувдохе, улыбнулся натянуто, одними губами. — Да, я понимаю. Недоразумение. Не беспокойся, я полагаю, все еще можно исправить.

— Какое, к демонам!.. — начал было дагэ, но вместо продолжения невнятно замычал. Эргэ с прежней закаменевшей улыбкой опустил руку; пальцы его смыкались в печати молчания.

— Уже вечер, — добавил эргэ. — Думаю, А-Яо, нам стоит вернуться к этому разговору утром. Ты ведь согласишься быть моим гостем, пока отец не призовет тебя обратно?

Хорошая идея: ведь чем ближе он находится к братьям, тем больше у него шансов переубедить их.

Цзинь Гуанъяо повторил это дважды, и та часть сознания, где переливалось темное «не дай заподозрить», все же унялась.

— Конечно, эргэ, — это он произнес уже почти обычным голосом. — С большой охотой.

Шатер эргэ установил не походный, годный только-только переночевать — полноценный военный. Под плотным вышитым полотном хватило места и постели, и широкому, на советы командиров рассчитанному низкому столику, и подушкам для сидения. Их эргэ, впрочем, безжалостно сдвинул к полотняной стене: чтобы расстелить вытканную на лучшем шелке лекарскую печать, требовалось больше простора.

От его движений, торопливых и ломаных, кололо в груди; от того, что они означали, накатывал тягучий холод.

Нет, разумеется, эргэ ничего не заподозрил. Он же целитель, для него естественно, встретив брата из опасного путешествия, проверить, не ранен ли тот. Он часто делает так, когда дагэ возвращается с ночной охоты… Цзинь Гуанъяо зажмурился. Утишить заклубившуюся вновь вязкую черноту не удавалось — вероятно, потому что он сам не верил своим мыслям.

Или попробовать по-другому? Эргэ поймет. Понял же тогда, в первом их разговоре.

— Эргэ, — Цзинь Гуанъяо дождался, пока тот обернется, и перехватил его взгляд. — Ты ведь не подозреваешь, что я нахожусь под воздействием Печати?

У эргэ на миг дернулись зрачки.

— Нет, А-Яо, — помолчав, произнес он. — Не подозреваю.

То гулкое, давящее изнутри, послушно приутихло. Цзинь Гуанъяо улыбнулся и опустился на пол: слабость по-прежнему давала о себе знать. Ничего. Ничего. Сейчас эргэ разложит свою зачарованную ткань, споит пару отваров и налепит талисманы на виски, и все пройдет. Может быть, даже не только слабость и дурнота — вдруг и ту дрянь удастся выкорчевать из головы? В конце концов, отец разрешил ему делать, что он хочет, только бы переубедить братьев. А с чистым разумом и свободным даньтянем у него уж точно получится быстрее.

Удивительно, но после этой мысли думать стало чуточку легче.

На белом шелке замерцали узоры символов.

— Ляг, пожалуйста, — тихо попросил эргэ. — Мне кажется, что ты скверно себя чувствуешь.

Зачарованные одежды соскользнули с плеч. Ткань под спиной оказалась чуть-чуть теплой, а еще пахла ци эргэ — чистой горной водой. Цзинь Гуанъяо повернул голову набок, так, чтобы, лежа в неровном тревожном сиянии, вдыхать этот запах. Из-за ощущения близости было блаженно и спокойно, из-за собственной наготы — чуть неловко. Эргэ ведь не подумает дурного? Вышивки на клановых одеждах мешают работе лекарских печатей, любой целитель, осматривая раненого, предпочтет избавиться от них. В этом нет ничего двусмысленного, совершенно ничего.

— Ты можешь сказать, что именно причиняет тебе неудобства? — эргэ говорил очень осторожно, на ходу подбирая слова. Взгляд его впился в узоры печати, руки то прикасались к вискам, то останавливались напротив даньтяней, то щупали, как течет в жилах кровь.

— Слабость, — не стал молчать Цзинь Гуанъяо. — Будто после жестокой лихорадки. Боль в теле. Легкая дурнота. Невозможность сосредоточиться: постоянно путаются мысли.

— Немудрено, — вполголоса пробормотал эргэ. — Когда в верхнем даньтяне такое…

Он, спохватившись, прервал себя на полуслове.

— Я полагаю, меня отравили, — Цзинь Гуанъяо улыбнулся как мог безмятежно. — Ты же знаешь, у нас в ордене порой случается разное.

Лицо эргэ оставалось неподвижным.

— Да, А-Яо. Я тоже так думаю.

Его пальцы еще раз прошлись по лбу, задержались в точке между бровей. Затем нырнули в рукав. Цзинь Гуанъяо смотрел, как он вытаскивает наружу то пахнущий травами сверток, то укладку с иглами, то пухлый, вышитый защитными знаками цянькунь.

— Выпей это, пожалуйста, — эргэ протянул ему небольшую, в ладонь высотой тыкву-горлянку. — Я попробую помочь.

Отвар слегка горчил на вкус. Кожура зеленого мандарина и, кажется, корень куркумы. Средство, восстанавливающее естественный ток ци. Цзинь Гуанъяо не был уверен, что этого хватит.

По всей видимости, эргэ тоже не рассчитывал на одни лишь травы: в ладони его блеснула лекарская игла. Цзинь Гуанъяо расслабился, задышал глубже: короткие уколы по голове, ушам и основанию шеи не причиняли боли, но не обращать на них внимания было трудно.

Удивительно, но у эргэ совсем не дрожали руки. Взгляд застыл, губы побелели в напряжении — а пальцы двигались твердо и уверенно. Хотя целитель же. Им, наверное, нельзя иначе.

Последние три иглы эргэ вколол напротив золотого ядра. Коснулся кожи между ними.

— Я буду управлять твоей ци сейчас, — предупредил он. Цзинь Гуанъяо кивнул. Первый этап любого лечения, если речь не идет о жизни и смерти, — использование собственных сил раненого. Способ, утомительный для тела, но полезный для совершенствования.

От ядра вверх пошло легкое жжение, заныло там, где он когда-то в неумеренном детском усердии порвал себе меридианы. Загудело в голове: не больно, но гадко, словно холодная трясина в сознании подернулась мелкой рябью.

Эргэ ждал, вглядываясь в неровное мерцание печати; левая, свободная рука его лихорадочно щупала лоб — там, где можно было не бояться расшатать иглы.

— Не то, — сам себе прошептал он. — Проходимость меридианов затруднена, но не нарушена, ци течет по тем щелям в плотине, которые ей оставили, а расчистить русло не может, не хватает напора… Понятно.

Жжение унялось: ци снова двигалась самостоятельно. Эргэ начал убирать иглы.

— Тебя отравили чем-то, замешанным на темной энергии, — в голосе его сквозило принужденное спокойствие. — Я попробую вытянуть ее.

— Хорошо, — Цзинь Гуанъяо почувствовал, как подрагивают в улыбке уголки губ. Эргэ понимал. Эргэ готов был подыгрывать.

От этого молчания, одного на двоих, делалось тепло и уходила тяжесть.

На виски легли два талисмана, впитывающих темную энергию. Обернулась вокруг головы цепочка, усеянная кристалликами горного хрусталя.

На этот раз Цзинь Гуанъяо не чувствовал ничего неприятного. Чуть потягивало подо лбом, в сознании замерла знакомая тупая пустота — он старательно перебирал одну мысль за другой, лишь бы заполнить ее хоть чем-нибудь. Эргэ, сидящий возле лекарского круга, мрачнел на глазах.

— Не получается? — Цзинь Гуанъяо покосился на тревожно мигающие знаки на полотне.

— Нет, — эргэ на миг закаменел скулами. — У тебя весь верхний даньтянь затоплен темной энергией, словно низина в половодье. Какую-то ее часть удалось вывести, но очень малую, она ни один из кристаллов не заставила почернеть. Этого недостаточно.

Ничего странного. Цзинь Гуанъяо удивился бы, не предусмотри отец столь простого способа избавить его марионетку от нитей кукловода.

— Такое случается, когда темная энергия структурирована. — Обрывки из книг неохотно всплывали в голове. — Не просто попала в меридианы чужеродная сила, но нечто помогло ей внедриться в тело. Проклятие, одержимость… Может быть, в меня вселился злобный дух?

Он знал, что это не так; они оба знали.

— Были бы иные признаки, впрочем, — эргэ запнулся: наверное, подумал что-то вроде «впрочем, если рассматривать воздействие Печати как частичную одержимость сознанием темного заклинателя»… Цзинь Гуанъяо зажмурился, чувствуя, как накатывает вязкий холод. Нет, эргэ ни о чем не подозревает. Эргэ сам подтвердил это — сказав, разумеется, чистую правду: как можно подозревать то, в чем уверен наверняка? Но такие детали отец в приказе не оговаривал; значит, ими допустимо пренебречь, если они не вредят делу… — А-Яо? Ты слышишь меня?

— Все в порядке, — Цзинь Гуанъяо выдавил еще одну улыбку. — Голова кружится.

По лбу прошлась теплая ладонь, и пустота в мыслях на миг прекратила доставлять неудобства.

— Я ни о чем не подозреваю, А-Яо, — вполголоса произнес эргэ. — И готов согласиться с тем, что это недоразумение. Когда мы обсудим случившееся подробно, конечно же.

Уголки губ перестало сковывать напряжением; Цзинь Гуанъяо благодарно примкнул ресницы.

— Тогда так, — эргэ убрал талисманы, раскрыл лекарскую укладку, сосредоточенно выискивая что-то среди слоев ткани. — Проглоти.

От маленького шарика по рту осталась горечь с приторным послевкусием. Чуть-чуть солодки для восполнения ци и… да, сгущенный сок орлиного дерева. Его и вправду использовали порой, чтобы изгонять призраков; в лекарских трактатах говорилось — он разрушает структуры, основанные на темной энергии.

Еще что-то эргэ долго искал в рукаве; потом на ладони его Цзинь Гуанъяо увидел резную персиковую косточку. Ловушка для духов. Не душ — на такое годились только мешочки наподобие цянькуней, — но именно духов, и не беспокойных, а более злобных и опасных.

Косточка легла ему на верхний даньтянь, эргэ сомкнул пальцы в печать изгнания.

— Будет больно, — предупредил он. Цзинь Гуанъяо пожал плечами: по сравнению с опытами отца предстоящее не пугало вовсе.

Это и вправду было больно. Словно что-то под черепом подцепили невидимым крюком и потащили наружу, медленно и неуклонно. Заклубилось в сознании темное; Цзинь Гуанъяо терпел, потом застонал сквозь зубы. Мотнул головой на встревоженный взгляд эргэ: пусть, пусть, он выдержит.

Мучение длилось с полпалочки времени, потом эргэ отнял руку.

— Тоже нет, — он сжал в кулаке злосчастную персиковую косточку, затем, опомнившись, вернул ее в рукав. — Темная энергия будто прижилась в твоём теле, она поддается моим попыткам, но тянет за собой и сами меридианы. Никогда не слышал о таком.

Звуки его голоса дробились в ушах. Цзинь Гуанъяо прикусил щеку изнутри; солоноватый вкус помог сосредоточиться. Прижилась? Темная энергия? Она же по сути своей чужда всему живому. Любое существо с текучей ци отторгает ее, потому отравленного порой можно спасти, даже если рядом нет целителя...

На середине рассуждения он понял, что думать сделалось чуточку проще — будто густую жижу, в которой вязли его мысли, разбавили парой ведер воды.

— Попробуй ещё раз! — Цзинь Гуанъяо выпалил это прежде, чем осознал, что говорит.

— Нет, — эргэ торопливо мотнул головой.

— Мне лучше. У тебя получается!

— Нет, — уже спокойнее повторил эргэ. — А-Яо, это просто ци начала двигаться быстрее. Мои действия хорошо разогнали тебе верхний даньтянь, сработали, как долгая медитация. Но еще одной такой встряски твои меридианы могут и не выдержать, очень уж велика нагрузка. Нужен иной способ.

Он был прав, прав, Цзинь Гуанъяо отлично знал, как мучительно и долго заживают подобные повреждения, — но удержать в голове зыбкую тень прежней ясности хотелось отчаянно.

— Цзыдянь, — припомнил он. — Если сработали талисманы от одержимости, может подействовать и он. Глава Цзян ведь тоже здесь, я видел шатры, когда подлетал.

Хотя просить помощи у чужого ордена — не лучшее решение. Еще не потеря лица, нет, но близко к ней. Как главе, эргэ не следовало бы слушать этого совета.

Цзинь Гуанъяо сильно сомневался, что эргэ помнит сейчас о своем положении главы.

— Цзыдянь, — бездумно повторил эргэ. Потом вдруг просветлел лицом: — Нет, знаю. Подожди здесь, А-Яо, я скоро вернусь.

Взвился за его спиной полог шатра. Цзинь Гуанъяо сел прямо в полотняном круге, подтянул колени к груди. В висках переливалась пустота, гудела эхом чужих слов.

Убедить братьев, что это недоразумение… Как он убедит, если здесь нет ни эргэ, ни дагэ? Нужно встать. Нужно идти к ним.

Он спохватился, уже поднявшись на ноги.

Нет. Он занят, он исполняет приказ отца: заботится о своем теле и совершенствовании. А эргэ уже согласился считать произошедшее недоразумением, просто отложил их беседу до утра. Не следует ему надоедать. Что же до дагэ…

Что же до дагэ, тот оказался легок на помине. Цзинь Гуанъяо едва успел сесть обратно в круг, как он зашел в шатер: спешно и очень, очень решительно.

— Яо, — он осекся, посмотрел пристально и недобро. Цзинь Гуанъяо проследил за его взглядом и с неловкой улыбкой сложил руки так, чтобы не было видно отметин от веревок на запястьях.

Право же, чему здесь можно удивляться? Или дагэ считал, что он по первому же слову отца послушно отправился в камеру, не помышляя о сопротивлении? Да нет, сам ведь вывозил его из-под носа у облавы.

— Сичэнь объяснил, что с тобой случилось, — наконец проговорил дагэ. Подошел ближе. Цзинь Гуанъяо замер: рука его легла на рукоять сабли. Если дагэ решил, что в таком состоянии он опасен, если сейчас…

Бася, выйдя из ножен, остановилась у него перед глазами.

— Не дергайся, — велел дагэ. Цзинь Гуанъяо осторожно кивнул: тыльная, незаточенная сторона лезвия касалась бровей, и дергаться как-то и вправду не тянуло.

Прошло мгновение, затем другое. Сталь холодила кожу, неприятно напоминая о Печати. Неужели сабли Не настолько не чужды темной энергии? Или все куда проще, и это сказывается его душевный разлад?

Наконец дагэ выдохнул сквозь зубы и опустил саблю.

— Не нечисть, — буркнул он. — С нечистью Бася бы разобралась.

Он смотрел недовольно и упрямо, будто не лечить пытался, а спорил третий час кряду со старейшинами ордена.

— Эргэ предположил, что это отравление, — подсказал Цзинь Гуанъяо. Дагэ глянул на него искоса.

— Знаю я это отравление, — проворчал он. Вернул Бася в ножны, стиснул его плечо резко и сильно. — Не бойся. Сичэнь тебя вытащит. А если не справится он, я вытряхну Цзинь Гуаншаня из Башни Кои и лично заставлю…

— Дагэ! — оборвал его Цзинь Гуанъяо. Нет уж. Нельзя позволить дагэ произнести что-то, что пойдет вразрез с отцовскими приказами. Ему не хотелось вновь терять ту малую долю власти над собой, которую он приобрел.

— Да, да, — дагэ встряхнулся, повел плечами. — Сичэню не говори, что я здесь был. Он не любит, когда я на что-то подобное Бася упрашиваю, считает, вредно… Да плевал я.

Последнее он договаривал, уже выходя наружу.

— Не буду, — сказал ему вслед Цзинь Гуанъяо. Дождался, пока в шатер вернется тишина, и покачал головой. Все же, когда нужно было кого-то спасать и вытаскивать из беды, дагэ делался удивительно приятен в общении. Никаких обвинений, никаких нелепых придирок… Неужели, чтобы сохранять с ним хорошие отношения, требовалось не только быть слабее и беззащитнее, но и постоянно попадать в неприятности? Если так, они с дагэ обречены ссориться: регулярных приключений вроде этого Цзинь Гуанъяо попросту не переживет.

Он остался в шатре один — лишь мерцали вокруг контуры лекарской печати. Цзинь Гуанъяо отстраненно следил, как часть узоров то вспыхивает, то гаснет снова; потом тряхнул головой и, перегнувшись через светящиеся знаки, потянулся за нижними штанами. Сидеть полностью нагим было все-таки неприятно. Эргэ не подумал дурного, он уже понял — а вот тот же дагэ, заметив его в таким виде, мог что-нибудь понять неправильно.

Решение оказалось верным. Торопливые шаги донеслись снаружи через считанные удары сердца, смешались с обрывками слов:

— Эй, да я же не отбиваюсь! Не надо ничего доказывать, Цзэу-цзюнь, я ничуть не против…

Хлопнула тяжелая ткань. Эргэ влетел внутрь, сосредоточенный и серьезный; следом шагнул кто-то еще. В отблесках позднего заката Цзинь Гуанъяо не сразу разглядел его лицо — только черный силуэт, подсвеченный багрянцем. Затем полог шатра отрезал солнечные лучи, и в полутьме проступили знакомые черты. Бледная кожа, смешливый рот, острый прищур серых глаз. Эргэ привел Вэй Усяня.

Что ж, объяснимо: кому, как не создателю, разбираться с тем, что получилось из его творения?

— Приветствую, Ляньфан-цзунь, — Вэй Усянь поклонился небрежно и быстро. — Мне тут сказали, вы сильно вляпались. Если попробую помочь, убегать не будете?

— Приветствую молодого господина Вэя, — Цзинь Гуанъяо сомкнул ладони. — Я буду очень признателен вам.

Он не боялся Вэй Усяня. Опасался, да — как праведный заклинатель опасается темного, как любой разумный человек опасается неизвестности, — но не боялся. На войне о Вэй Усяне ходили разные слухи, и десятой их части было бы достаточно, чтобы превысить меру терпения небес. После войны, когда погиб глава Вэнь, о Цзинь Гуанъяо ходили слухи не хуже. Слухам — он знал это слишком хорошо — стал бы верить лишь полный безумец.

При всем этом Печать Преисподней создал именно Вэй Усянь. Достаточный повод, чтобы сейчас отодвинуть в сторону любые сомнения.

— Отлично, — Вэй Усянь деловито оглядел шатер. — Так, вылезайте из круга, он помехи даст. И лягте, ну, или сядьте удобно. Буду вас трогать, не уворачивайтесь, не выпотрошу.

Жизнерадостная ухмылка, вероятно, должна была его успокоить. Цзинь Гуанъяо натянуто улыбнулся в ответ и сошел с вышитой ткани. Сел на одну из подушек, вопросительно посмотрел на застывшего чуть в стороне эргэ. Тот покачал головой: присоединяться не собирался. Логично. Из праведных заклинателей, наверное, лишь глава Цзян умел работать в связке с темным. Силы эргэ станут здесь только помехой.

Вэй Усянь не пользовался талисманами — ему хватало прикосновений. Пальцы его, странно-прохладные, бесцеремонно двигались напротив даньтяней; в глазах отчетливо проскакивали алые искры. Цзинь Гуанъяо старался не встречаться с ним взглядом: упрямо чудилось, что, всматриваясь в него, Вэй Усянь видит не только плоть.

Посреди осмотра Вэй Усянь вдруг резко свистнул. Цзинь Гуанъяо вопросительно поднял голову, сбоку вздрогнул эргэ.

— Не помер, — бодро подытожил Вэй Усянь. — Был бы дохлый, отозвался бы как миленький. Надо же. В жизни бы не подумал, что мою Печать можно под живых переделать.

У Цзинь Гуанъяо зашумело в ушах. Вэй Усянь понял, понял, что он находится под воздействием. Нужно его переубедить. Уверить, что ничего не произошло, что нет причин для подозрений…

Вязкий холод, уже пригасивший мысли, отступил внезапно. Цзинь Гуанъяо моргнул раз, другой. На висках лежали жесткие ладони, еще одна — теплая, напряженная — сжимала запястье.

— Да в порядке все, — глаза Вэй Усяня оказались почему-то очень близко; Цзинь Гуанъяо бездумно следил, как гаснут в них багровые отсветы. — Уж вручную-то я любой всплеск погашу. Велели молчать, да?

— Нельзя, чтобы кто-то заподозрил воздействие, — тихо проговорил эргэ. — Я ведь верно понял, А-Яо?

Цзинь Гуанъяо кивнул, с опаской вслушиваясь в себя. Черная пустота никуда не исчезла, она по-прежнему затягивала сознание липкой пеленой — но подавить его полностью уже не пыталась. Вэй Усянь как-то прекратил это. Не дал до конца потерять разум.

И, судя по беспечному виду, не считал это чем-то заслуживающим внимания.

— Ага, а вот и управляющий контур проявился, — Вэй Усянь бормотал явно сам себе. — Ну прямо как мой, хоть бы ради приличия чего своего добавил… Так, Ляньфан-цзунь, сейчас выкорчую, будете помирать — орите.

Рядом вскинулся эргэ, собрался что-то вставить — но не успел. Вэй Усянь коснулся лба, сомкнул пальцы в щепоть и резко дернул на себя.

Это было куда хуже, чем когда эргэ применил изгоняющий талисман. На какой-то миг Цзинь Гуанъяо ослеп: рванувшая голову боль заполнила мир цветными кругами. Звуки разом отдалились, встревоженные голоса смешались с отголосками крика. Кажется, он все же не сумел промолчать. Или нет?

Все кончилось как-то разом. Он лежал, неловко подогнув ноги, на полу шатра, в верхний даньтянь лился поток знакомой ци. По телу пробегала дрожь, на губах ощущалось влажное. Кровь? Или его отпаивали чем-то целебным?

— Не понял, — Вэй Усянь сидел рядом, озадаченный и хмурый. — Я совершенно точно захватил все. Там не должно было остаться лишних нитей. Чем же оно так цепляется?

— Я не знаю, молодой господин Вэй, — эргэ осторожно, едва-едва дотрагиваясь, поглаживал его по лбу. — Только у меня тоже ничего не вышло. Я надеялся на вашу способность управлять темной энергией напрямую, но…

Тоже. Цзинь Гуанъяо обдумал это слово. Значит, и у Вэй Усяня не получилось?

— Я ей и управлял, — Вэй Усянь напряженно взлохматил себе волосы. — Чем угодно поклянусь, все действующие контуры подцепил! Ладно бы на десятке мертвецов сразу или издалека, тут я бы мог и оплошать, но на одной жертве, да когда она рядом сидит и не брыкается… Что-то здесь не так.

Он снова потянулся вперед; у эргэ дернулись пальцы.

— Молодой господин Вэй, может быть…

— Я не стану ничего делать, только посмотрю, — отмахнулся тот. — Понял уже, что поторопился.

Чужое тепло, льющееся по меридианам, понемногу помогало: острая боль сменилась тупым нытьем. Цзинь Гуанъяо осторожно перевел дыхание, облизнул губы. Не кровь — травяной отвар.

А еще он, похоже, лежал головой на коленях эргэ.

— Все хорошо, А-Яо, — эргэ, по всей видимости, принял его блаженную оторопь за испуг. — Молодой господин Вэй и вправду действовал очень резко, но он не повредил тебе всерьез. Меридианы сильно натянуло и кое-где пережало, это легко исправить иглами и медитациями. Разрывов нет.

— Я же не совсем слепой, — Вэй Усянь неумело, но старательно скрывал смущение. — Как увидел, что не идет, сразу отпустил.

— Вам следовало бы с самого начала быть осторожнее, — чуть жестче проговорил эргэ. — Обычного человека, не обладающего столь выдающимся развитием верхнего даньтяня, вы убили бы на месте.

— Так уж бы убил, — на Вэй Усяня его строгость впечатления не произвела: он всматривался Цзинь Гуанъяо куда-то между бровей и на все иное явно не обращал особенного внимания. — Ага, ага… Вот оно что.

Он отстранился, мрачный и чуточку удивленный. Пояснил на требовательный взгляд эргэ:

— Это не только темная энергия. Вернее, как раз она, но с ней ниточки обычной ци переплелись. Главы Цзинь, наверное, чьей еще? Словом, я думал, там одна рабочая схема, а их две, и сцеплены так прочно, что по отдельности не ухватишь.

Чтобы сосредоточиться на его словах, Цзинь Гуанъяо пришлось прикрыть глаза. Обычная ци, сцепленная с темной… Да, он помнил, как ощутил ее в медитации. Вот почему эргэ говорил, что чужеродная энергия будто прижилась в его меридианах.

— Темная энергия подавляет верхний даньтянь и лишает воли, — эргэ, похоже, думал о том же. — Ци главы Цзинь закрепляет всю систему на меридианах жертвы, препятствует естественному отторжению…

— И внедряет приказы, — жизнерадостно добавил Вэй Усянь. — Вот не зря я говорил, не работает моя Печать на живых! Она-то на мертвецов рассчитана, в ней те же связи должны на темной энергии запитываться. Человека разве что с ума бы свела, а подчинить бы не вышло… Ляньфан-цзунь, ваш отец — клятый гений, вы знаете? Я сам до конца не понимаю, что в той Печати накрутил, а он схему менять ухитряется!

Почему-то на этот раз в голове не помутилось. Вэй Усянь четко дал понять, что приказ не выполнен, — а мысли Цзинь Гуанъяо, вялые и тяжелые, до сих пор не затопило холодом подчинения. Вероятно, слишком сильно ему встряхнуло верхний даньтянь.

— Молодой господин Вэй, — прервал эргэ восхищенные объяснения. — Вы можете с этим справиться?

Вэй Усянь посмурнел, замолчал на полуслове.

— Нет, — буркнул он наконец. — Темную энергию я бы вывел легко, но ци… Не сумею подцепить.

Что-то в его взгляде показалось Цзинь Гуанъяо непонятным, но что именно, не хватило сосредоточенности разобрать.

— А если с моей помощью? — уточнил эргэ. — Вы попробуете вытянуть темную энергию, я — то, что оставил глава Цзинь…

Короткий смешок Вэй Усяня прервал его.

— Цзэу-цзюнь, вы ведь даже не видите, что там не только темная энергия, да? Вы не можете видеть. Я-то с трудом эту паутину различаю, а вы праведный заклинатель, не привыкли. Да и мешать будем друг другу.

Он снова протянул руку; Цзинь Гуанъяо почувствовал жесткие пальцы на висках. В голове заныло сильнее.

— Попробую распутать, — пробормотал Вэй Усянь без особой уверенности. — Вы там проследите, чтобы у него не лопнуло ничего, ладно?

Цзинь Гуанъяо приготовился к новой боли, но так ее и не дождался. Больше Вэй Усянь не касался его — зато достал из-за пояса флейту. Распорола воздух резкая протяжная трель. Одна, другая… Тревожные звуки сплетались в мелодию, заполняли шатер. Колыхнулся полог: кто-то из часовых, обеспокоенный, дал о себе знать. Как же, темный заклинатель играет в шатре главы Лань! Не пришлось бы потом эргэ защищать свое доброе имя от сплетен…

От каких-то напевов начинало гадко тянуть подо лбом, от каких-то ничего не происходило. Под конец навалилась слабость, зато более-менее пришли в порядок перепутанные мысли. Вэй Усянь раздраженно вздохнул и убрал флейту обратно.

— Не вышло, — проговорил он. — Кое-что я сумел расплести, часть темной энергии вывел. Должно стать полегче. Но это не решит проблемы: все управляющие контуры на месте, только что давить на верхний даньтянь меньше будет.

— Спасибо, — подал голос Цзинь Гуанъяо. Закашлялся: в горле кололо то ли от долгого молчания, то ли от недавнего крика.

— Может быть, есть какой-то другой способ? — эргэ смотрел вперед, будто ничего не видя перед собой.

— Ну, ваши мелодии, — фыркнул Вэй Усянь. — Орден Лань славен музыкальным заклинательством, если кто забыл. Цзэу-цзюнь, мы ведь по одному делу пришли сюда. Толку-то мне вас обманывать?

— Наши мелодии, — эргэ запнулся, — либо вытягивают темную энергию, как гной из раны, либо силой прогоняют захватившего тело духа. Я пробовал оба этих способа, пусть и иными средствами. А музыки, которая вывела бы из меридианов чужеродную, но живую ци, я не знаю.

У него подрагивали ресницы, а губы сжались в тонкую линию — Цзинь Гуанъяо видел это, пока вставал.

— Хорошо, — вдруг произнес эргэ. Голос его сделался совершенно спокойным, взгляд посерьезнел. — А-Яо. Ты не мог бы привести сюда дагэ? Он должен быть у себя, ты легко его найдешь. А после отправляйся, пожалуйста, в лекарский шатер ордена Лань. Скажи целителям, что тебе нужны травы, укрепляющие верхний даньтянь.

Неловкую усмешку Цзинь Гуанъяо спрятал, отвернувшись. Эргэ мог бы сказать и напрямую. Он ведь понимает: пока над его разумом властвуют чужие приказы, рядом с ним не все получится обсуждать свободно. Вряд ли Вэй Усянь согласится усмирять темную энергию в его голове каждый раз, когда кто-то поблизости заговорит о Печати.

— Конечно, эргэ.

Он обернул вокруг пояса Хэньшэн, закрепил рукоять и выскользнул из шатра. Замешкался, закрепляя полог: поднялся ветер, и тяжелая ткань так и норовила вывернуться из рук.

— Молодой господин Вэй, — голос эргэ доносился приглушенно, но твердо. — Скажите, если вы погибнете, будут ли подчиненные вам мертвецы свободны вновь?

Цзинь Гуанъяо замер и медленно-медленно отпустил тряпичные завязки.

— Ха. Мне нравится ваш подход, Цзэу-цзюнь, — Вэй Усянь внутри отчетливо хохотнул. — Да. Но тут-то не мертвец, да и воздействие шло не от темного заклинателя, а от артефакта, причем доработанного не пойми как… Словом, поклясться не смогу. Поэтому попробуем по-другому…

В голове неуверенно всколыхнулась черная трясина. Цзинь Гуанъяо вздрогнул и торопливо заскользил прочь от шатра. Эргэ прав. Ему нельзя слушать. Как бы ни подталкивали его старые привычки, как бы ни хотелось оставаться в курсе любых, даже самых незначительных сведений — нельзя. Лучше будет действительно разыскать дагэ.

Но неужели эргэ планирует убить отца? Не требовать суда, не исцелять против воли — именно убить? Они не заговаривали о таком раньше. И в той ночной беседе, которую Цзинь Гуанъяо подслушал по пути в Гусу, эргэ собирался действовать лишь словом и общественным осуждением. А когда дагэ предложил даже не напасть, а пригрозить нападением, — рьяно возражал.

Что ж, вероятно, обстоятельства изменились — или действие Печати, которое посчастливилось увидеть собственными глазами, произвело на эргэ чересчур глубокое впечатление. Цзинь Гуанъяо криво усмехнулся и повернул туда, где в свете костров стояли серо-зеленые шатры. Он не мог осуждать эргэ. Только не сейчас.

Забавно. Еще несколько дней назад, в Облачных Глубинах, мысли о возможной смерти отца были ему неприятны. Теперь же он думал о ней, и в груди не шевелилось ничего. Будто лопнула и замолчала подрагивавшая прежде струна.

Впрочем, у него были на то причины — и даже дагэ не стал бы с этим спорить.

Закат успел отгореть, и вокруг расстилалась ночь, влажная, теплая, полная запахов и звуков. Над станом Не веяло дымом и жареным мясом: недавно закончили ужинать. У одного из костров Цзинь Гуанъяо нашел и дагэ, деловито распоряжающегося своими людьми. На чужие шаги тот резко повернулся, нахмурился вопросительно.

— Здравствуй, — Цзинь Гуанъяо сложил ладони: больше для суетящихся вокруг адептов, дагэ обычно пренебрегал такими условностями в разговорах с братьями. — Эргэ просил тебя прийти. Он у себя.

Дагэ коротко кивнул, перебросился парой слов со своим заместителем и подошел ближе.

— Ну как? — произнес он вполголоса.

Уточнять, о чем он, не было нужды.

— Никак, — вздохнул Цзинь Гуанъяо.

На миг показалось, что дагэ вот-вот выбранится вслух.

— Понял, — он все-таки сдержался, только стиснул в кулаке рукоять сабли. — Идем.

— Один иди, — поправил его Цзинь Гуанъяо. — Эргэ меня к целителям отправил.

На это дагэ помрачнел еще сильнее. Неудивительно. Эргэ и сам целитель не из последних. Раз послал к остальным — выходит, признал, что сам помочь не сможет.

— Тогда времени не трать, — буркнул дагэ и зашагал к ланьскому стану. Цзинь Гуанъяо проводил его взглядом и направился правее, туда, где выделялись среди белых пятен шатры с чуть иной вышивкой.

От целителей он вышел нескоро. Почтеннейший Лань Шуюй, наспех пощупав ему запястье, нашел предписанные эргэ меры возмутительно недостаточными и, кроме травяных отваров, назначил постановку игл и четыре мелодии из тех, что обостряют разум и успокаивают душу. На взгляд Цзинь Гуанъяо, толку в том не было никакого — разве что унялась ноющая боль в висках да пустота в голове сделалась чуть более умиротворенной. Спорить он, тем не менее, не стал: все равно это ничего бы не изменило.

Снаружи уже погасили большую часть костров. Сгустилась ночная тьма, стало прохладнее. Хлопали на ветру облачные флаги. Цзинь Гуанъяо прошел между шатрами и остановился, опершись спиной на кривое дерево.

Ему стоило бы тоже разбить шатер — не ночевать же у кострища. Или попроситься погостить к кому-нибудь из братьев? К эргэ будет чересчур неловко, опять промечтает до рассвета; люди дагэ порой охочи до сплетен… Нет, лучше устроиться отдельно. Они, в конце концов, не на уединенной охоте, а в военном лагере. Здесь барьеры и часовые, здесь нет смысла укладываться вместе, чтобы с большей вероятностью проснуться на подозрительный шорох.

Крикнула, разрывая хрупкую тишину, одинокая лягушка. Цзинь Гуанъяо обернулся на резкий звук и несколько мгновений смотрел на тусклые отблески под самым склоном холма. Там, между невидимых в темноте лиловых шатров, шелестел о камни ручей. Цзяны встали лагерем у воды. Они всегда так делали на его памяти — что на войне, что в походах; говорили порой, что Цзянам не нужны лазутчики: им и текущая вода что угодно расскажет. Цзинь Гуанъяо считал, врали — иначе зачем бы главе Цзян, затеявшему эту историю с Печатью, отправлять в Башню Кои свою сестру.

Любопытно, добралась ли она до Пристани Лотоса? Судя по тому, как весел и спокоен был Вэй Усянь, — да.

— Что, думаете, мало мы народу привели? — Вэй Усянь объявился внезапно, словно соткавшись из ночных теней. Цзинь Гуанъяо отстраненно заметил, что не успел даже потянуться к мечу. Скверно. Еще неделю назад он сумел бы и отпрыгнуть, и отбить возможный удар. — А ведь я предлагал Цзян Чэну взять сотню-другую мертвецов! Так нет: неразумно, мол, побеждать главу праведного ордена армией нечисти, малые кланы испугаются и среагируют непредсказуемо… Чего они там не видели в моих мертвецах, эти малые кланы?

— Глава Цзян благоразумен, — равнодушно согласился Цзинь Гуанъяо.

Первой лягушке вторила другая. Еще пара ответила издалека, оттуда, где расстилались рисовые поля. Вэй Усянь помялся, встал рядом. Отломил от древесной кроны тонкий прутик.

— Цзян Чэн сказал, я должен извиниться, — проговорил он. Веточка в его пальцах то сгибалась, то распрямлялась с тонким свистом. — За самонадеянность. В смысле, что чуть вас не угробил.

— Не стоит, — Цзинь Гуанъяо покачал головой. — Вы пытались помочь. Когда пытаешься исцелить тяжелые раны, риск неизбежен.

Между цзянским станом и белыми пятнами Ланей тянулась широкая пустая полоса. Будто граница. Наверное, эргэ тоже полагал, что Вэй Усянь приведет свою армию, и не хотел соседствовать с нечистью.

Веточка наконец хрустнула; Вэй Усянь ругнулся вполголоса и спрятал руки за спину.

— Благополучна ли молодая госпожа Цзинь? — спросил Цзинь Гуанъяо, чтобы нарушить неудобное молчание.

— А, с шицзе все замечательно! — Вэй Усянь прямо расцвел: то ли обрадовался перемене темы, то ли с охотой вспоминал о хорошем. — Она у нас сейчас. Просила, кстати, поблагодарить вас, что вовремя предупредили о беде. Нет, вы не подумайте, шицзе справилась бы и сама, но все равно!

О, в последнем Цзинь Гуанъяо и не сомневался: он отлично помнил безмятежное лицо Цзян Яньли.

— Опасная задача для юной девы, — бросил он в пустоту. Вэй Усянь никогда не учился переговорам, он прям, как острие меча; не расскажет ли чего интересного? Не то чтобы в этом была особенная нужда, то, как переиграли отца, на первый взгляд казалось понятным, но сведения не бывали лишними. — Я все удивлялся, как глава Цзян решился на подобный риск.

Вэй Усянь скривил губы, скрестил руки на груди.

— Я тоже был против, — сообщил он недовольно. — Шицзе же! Ее в вашем гадюшнике и без того кто угодно обидит, знаю я, какой из павлинчика защитник. А она упрямилась, и Цзян Чэн говорил, что так удобнее выйдет… Прибил бы его, если бы она пострадала.

Странно: он стоял сейчас совсем близко, упирался плечом в ствол — но Цзинь Гуанъяо совершенно не чувствовал чужого тепла. Будто не человек устроился рядом, а обретший плоть призрак.

— Неужели молодая госпожа Цзинь настолько любит наследника?

— Ага, — вздохнул Вэй Усянь. — Не спрашивайте, что она в нем нашла. Сам не знаю. Но шицзе отказалась ждать, пока Цзинь Гуаншань не получит свое, заявила, что потом орден Цзинь может и пересмотреть соглашения. Я думал даже бросить эту затею с Печатью, чтоб ее не подставлять. В конце концов, отболтался бы как-нибудь или из ордена ушел, чтоб только меня боялись, а не всех Цзянов. Но Цзян Чэн дал мне по шее и велел не валять дурака, так что вот…

— И молодая госпожа сумела вовремя донести нужные сведения до ордена Цзян, — Цзинь Гуанъяо переступил с ноги на ногу.

— Ну да, — легко подтвердил Вэй Усянь. — Мы с самого начала знали, что рванет, я рассказал шицзе, на что обращать внимание. Встречалась бы она с Цзинь Гуаншанем почаще, еще раньше бы заметила неладное. Но она умная, избегала его.

Лягушки раскричались вконец, негромкий голос Вэй Усяня был едва слышен за их кваканьем.

— Печать Преисподней действительно так опасна? — помолчав, спросил Цзинь Гуанъяо. — У отца совсем не было шансов?

— Э-э, ну, — Вэй Усянь, кажется, только сейчас осознал, что говорит с человеком, чьего отца подставил под безумие и грядущую смерть. — Вообще-то были. Если бы он с самого начала Печать положил куда подальше и использовать не пытался. Иначе никак, праведным заклинателям она на верхний даньтянь давит жутко, с первого же применения, мы проверяли… Вот собрался бы он, как говорил, просто лишить нас такого сильного оружия, ничего бы с ним не случилось. А он решил проверить, на что годен трофей, ну и получил в ответ. Если честно, я на такой исход и рассчитывал, очень уж ваш отец упорный, сам бы не отступился… Осуждаете?

Последнее слово он произнес, уже отвернувшись.

— Нет, — тихо ответил Цзинь Гуанъяо.

За что осуждать Вэй Усяня и главу Цзян? Их ордену грозила беда, они предпочли ударить первыми. За такое ненавидят, мстят, если могут, — но не осуждают.

Ненавидеть Цзинь Гуанъяо не мог тоже — не после того, что сделал с ним отец.

— Нет, — повторил он. — Ради своей семьи я поступил бы еще жестче.

Вероятно, его слова почему-то были важны для Вэй Усяня — больно уж резко тот оживился, услышав ответ.

— Вот! Я тоже, да хоть… — он осекся, стукнул себя по лбу. — А, чтоб тебя! Мне же Цзэу-цзюнь велел вас обратно позвать.

Цзинь Гуанъяо подавил желание спрятать лицо в ладонях. С этого и следовало начинать! Сколько эргэ уже ждет его: палочку времени, две?

— Благодарю, — он торопливо поклонился. — С вашего позволения, я немедленно отправлюсь к нему.

Как Вэй Усянь машет рукой на прощанье — темный в темноте, словно еще одна из ночных теней, — он уже не видел: спешил, почти летя над землей, к сердцу ланьского лагеря.

Шатер был тих; эргэ сидел за столиком, вертел в пальцах кисть для письма. Один: кто бы ни говорил с ним в последние часы: дагэ, Вэй Усянь или, может быть, глава Цзян — они уже отправились к себе.

— А-Яо, — эргэ стремительно поднялся на ноги.

— Прости, я запоздал, — Цзинь Гуанъяо улыбался и не мог сказать почему. — Почтенный господин Лань прописал мне иглы и мелодии гуциня. Теперь у меня не болит голова; все остальное, тем не менее, осталось неизменным.

— Я и не надеялся на большее, — признался эргэ. — Лань Шуюй истинный мастер, но такие необычные повреждения… Что ж, зато твои меридианы оправились от резкой встряски.

Он замолк, тяжело поднял на Цзинь Гуанъяо взгляд.

— А-Яо. Я придумал еще один способ помочь тебе… разрешить это недоразумение и исцелиться от ран, — первое он явно прибавил нарочно, не желая испытывать на прочность приказы отца. — Очень прошу, не сочти мои действия попыткой оскорбить или унизить, клянусь, я не желаю ничего подобного.

Смысл его слов доходил, будто через туманную пелену. Оскорбить, унизить его? Эргэ? Да что за чушь.

— Ты не сделаешь ничего подобного, — уверил его Цзинь Гуанъяо. — Я же знаю. Что за способ?

Может быть, эргэ решил все же рассказать, что планирует убить отца? Опрометчиво: как бы это не вступило в противоречие с повелениями Печати.

Эргэ не принялся рассказывать — эргэ поднял руку к затылку, и на свободную его ладонь стекла-соскользнула налобная лента.

У Цзинь Гуанъяо вдруг закружилась голова. Ему чудилось. Наверняка чудилось, все же с его разумом что только не творили сегодня. Эргэ не стал бы, это ведь эргэ, он…

Скорее всего, он не удержал лица: эргэ дернулся, как от удара, начал торопливо:

— А-Яо, я знаю, ты никогда не согласился бы на такое, но прошу. Наши ленты — не только символ, каждая из них — мощный амулет, защищающий верхний даньтянь. Я не прощу себе, если не попробую. Просто повяжи, ты же понимаешь, это лишь ради дела, я не буду ничего требовать и приму ее обратно, если ты потом захочешь вернуть…

Он говорил поспешно, путался в словах, а Цзинь Гуанъяо осознавал медленно-медленно — будто даже те мысли, которым хватало сил пробиваться через липкий холод, разом ушли из головы.

Ему не чудилось. Эргэ на самом деле предлагал ему ленту.

Для дела — чтобы помочь исцелиться.

От этого понимания заболело в груди, и заворочавшаяся было в сознании пустота перестала что-либо значить.

Он никогда не мечтал заполучить ленту эргэ. Не мечтают люди достать из пруда отражение луны. Ему хватало того, что есть, того, что эргэ смотрел на него с теплом и лаской, а при встрече не смущался касаться руки. Он никогда не думал о большем — а сейчас эргэ готов был дать ему это большее, дать на время, ради благой цели, и после забрать назад.

Лучше бы просто ударил — это, наверное, было бы легче выдержать.

— А-Яо? — эргэ шагнул вперед, встревоженный; Цзинь Гуанъяо тяжело сглотнул. Нужно было согласиться. Это и вправду могло помочь. Согласиться, чтобы сбросить путы, чтобы стать свободным. Использовать ленту эргэ как еще одно средство на пути к цели. Думать только об этом, не вспоминать о прикосновениях, о неожиданном поцелуе на пути к Гусу…

Он зацепился за это воспоминание, как за скалу на крутом обрыве. Может быть, эргэ лукавит? Говорит не все? Ну может же такое быть?

— Ты, — голос повиновался с трудом. — Ты только ради дела? Не желая ничего иного?

В Облачных Глубинах запрещалось лгать, он знал. Эргэ скажет сейчас правду, какой бы она ни была; скажет, и станет еще хуже.

Эргэ отвел взгляд.

— Не только, — тихо-тихо проговорил он. Добавил быстро: — Но это не должно тебя волновать, А-Яо! Я же сказал, что не буду ничего требовать, не чувствуй себя обязанным, мои желания ни на что не повлияют…

Цзинь Гуанъяо слушал его сбивчивую речь, и колючая боль внутри понемногу сменялась теплом.

Ради дела, да. Эргэ считал, что иначе он просто не согласится. Тоже, наверное, не мечтал.

Мир сдвинулся вперед; Цзинь Гуанъяо с запозданием понял, что шагнул к эргэ и вцепился обеими руками в его сжимающую ленту ладонь.

— Повлияют, — как сумел твердо произнес он. — Уже влияют, я иначе не смог бы. И я ее тебе не верну — если не потребуешь обратно, конечно.

Закаменевшие пальцы под ладонями расслаблялись мучительно медленно.

— Я… я ломлюсь в открытую дверь, да? — эргэ смотрел беспомощно, с какой-то ошалелой надеждой.

— Да, — Цзинь Гуанъяо отрывисто кивнул. — Ничего, я тоже. Ты ее повяжешь?

Может, стоило и по-другому сказать — мягче, аккуратнее, чтобы не показаться навязчивым, — только ничего не шло в голову, и зыбкая трясина в верхнем даньтяне была тут не при чем.

— Повяжу, — эргэ со второго раза высвободил ленту. Поднял руки; Цзинь Гуанъяо безотчетно заметил, что у него подрагивают пальцы. А ведь когда расстилал зачарованный круг, не дрожали, и когда брался за иглы — тоже.

Прохладная ткань легла поперек лба, сомкнулась на затылке. Эргэ осторожно, едва дотрагиваясь, закрепил ее на узел и рывком наклонился — Цзинь Гуанъяо ощутил касание его губ через тонкий шелк.

Как тогда, на привале.

Несколько мгновений — а может, куда дольше — он смотрел эргэ в глаза. Потом снаружи крикнула ночная птица, эргэ вздрогнул и ухватил его за запястье — чтобы бессильно выдохнуть сквозь зубы.

— Не сработало. Не сработало!

— А, — Цзинь Гуанъяо встряхнул головой. Точно. Лента ведь оставалась каким-то там амулетом, даже если ее дарить не ради дела. — Неважно. Не расстраивайся. Я и так справляюсь, эти приказы оставляют неплохую возможность толковать их и выбирать, какого слушаться. Мне просто надо почаще убеждать вас, что случилось недоразумение, и не отходить далеко от Вэй Усяня, его умения все же очень кстати приходятся…

Или, может быть, не убеждать, а убедить? Чтобы сбросить еще один приказ. Хотя два других — не дать заподозрить воздействие, не пренебрегать своим телом — все равно сформулированы так, что исполнить их до конца попросту невозможно. Отец нарочно подобрал именно такие слова? Или это всего лишь совпадение?

Сейчас это совершенно не казалось значимым — уж точно меньше, чем пальцы эргэ на коже.

— Важно, — коротко отрезал эргэ. — Ты не останешься связанным, А-Яо. Я найду способ тебя освободить.

Без ленты на лбу он выглядел совсем юным — может быть, даже младше самого Цзинь Гуанъяо, — и чуточку незнакомым. Будто отразилось на лице нечто, спрятанное прежде за шелковой полосой.

— Найдешь, — пробормотал Цзинь Гуанъяо и не удержался, шагнул вперед, прижимаясь щекой к белым одеждам. — Я знаю.

— Это подлость! — Вэй Усянь взмахнул руками. — Самая настоящая подлость, скажите же, Ляньфан-цзунь?

— Скорее предосторожность, — рассеянно поправил его Цзинь Гуанъяо. — Глава Цзян осмотрителен, с точки зрения людской молвы его действия благоразумны.

— А с точки зрения здравого смысла? — возмущенно повернулся к нему Вэй Усянь. — Я-то точно справился бы, а он? Вдруг угробится, что я тогда шицзе скажу?

— Думаю, если бы угробились вы, молодая госпожа Цзинь бы огорчилась не меньше, — вздохнул Цзинь Гуанъяо. Переживания Вэй Усяня, признаться, не слишком занимали его. В висках уже не первый час колыхался вязкий холод, и обращать внимание на что-то иное было откровенно трудно.

Отряды трех орденов вышли из лагеря вскоре после полудня. Его эргэ мягко, но непреклонно попросил остаться; Цзинь Гуанъяо, разумеется, и не подумал спорить. Не сняв узы Печати, соваться прямиком к отцу? Нет, ему еще хотелось пожить. Да и на добром имени это сказалось бы дурно: все же прийти в родной орден с чужими войсками вместе… Цзинь Гуанъяо не впервой было считаться предателем, но некоторую видимость приличий стоило сохранить.

Еще в лагере оставили Вэй Усяня, и тот, разумеется, пылал негодованием.

— Если, мол, я буду маячить рядом с Цзинь Гуаншанем, никто не поверит, что он сам не совладал с Печатью! — у Вэй Усяня нехорошо сверкали глаза. — Да кого это вообще волнует? И так же ясно будет, что ему помогли!

— Вам ясно, — поправил Цзинь Гуанъяо. — Прочим заклинателям, несведущим в темном пути и не замешанным в этой истории, уже нет. Ошибка при работе с сильным артефактом, влияющим на разум, вполне естественна. Но если поблизости окажется его создатель, могут возникнуть вопросы.

— Вопросы, вопросы, — буркнул Вэй Усянь. — Цзян Чэн нормальный заклинатель, он не видит темную энергию! Я ему, конечно, рассказал, что там надо сделать, чтобы Печать разрушила сама себя, но он же вслепую бить будет. А если ошибется?

Он сидел, привалившись спиной к опорному столбу шатра, нахохленный и похожий на сердитую птицу. Красная лента съехала вниз, и волосы лезли ему в лицо; Цзинь Гуанъяо с болезненным любопытством следил, всколыхнутся ли они от дыхания. Пока что этого не случалось — или, что вероятнее, он был недостаточно внимателен.

— Удивительно, что вы решились ее уничтожить, — произнес Цзинь Гуанъяо. Обмолвку Вэй Усяня он благоразумно оставил без ответа. Выходит, темную энергию тот просто видит, как человек видит камень или стену дома. Любопытно.

— Эй, я правду говорил, когда ваши начали ко мне лезть, — Вэй Усянь фыркнул и раздраженно стряхнул с лица мешающие пряди. — Она слишком прочной вышла, ее можно раздолбать только вместе с владельцем: очень сильная связь, прямо в ци корни пускает. Самому дохнуть как-то не хотелось, а если расплачиваться будет Цзинь Гуаншань, так почему нет? Э-э, мне, наверное, не стоило это вам говорить.

Все же он удивительно мило забывал, с кем беседует.

— Не беспокойтесь, молодой господин Вэй, — Цзинь Гуанъяо бледно улыбнулся. — Я понимаю.

Эргэ, отправляясь со своими людьми в Башню Кои, заверил его, что постарается решить дело без лишних жертв. Предполагалось, будто Цзинь Гуанъяо не знает, что отца уже сочли жертвой необходимой. Эргэ заботился о его сыновних чувствах и не желал мучить зря; Вэй Усянь, вероятно, тоже — когда вспоминал об этом.

Цзинь Гуанъяо было довольно неловко признавать, что их старания не имели смысла.

Вот, значит, как собрались убивать отца. Крепко же завязывается на хозяина Печать, раз ее разрушение невозможно пережить.

— Не навредит ли это вам? — спросил он Вэй Усяня. — Вы ведь владели ей, и довольно долго.

— Да, только я ее уже третий месяц и в руки не беру, — тот ухмыльнулся и переменил позу. Потек по полу старый темный шелк с красной оторочкой; Цзинь Гуанъяо невольно задался вопросом, почему Вэй Усянь не носит цзянских одежд. Помнится, так повелось еще с войны — но Низвержение Солнца давно закончилось, а он до сих пор не облачился в лиловое. — За это время все связи можно обрезать, если знать как. Мы ведь на то и рассчитывали, что Цзинь Гуаншань так или иначе нарвется. Было бы глупо, если б он помер, а мне прилетело рикошетом.

— Надеюсь на это, — пробормотал Цзинь Гуанъяо.

У него были свои резоны желать Вэй Усяню доброго здравия — ведь в полдень, когда отряды трех орденов начали готовиться к взлету, сделалось окончательно ясно: недоразумением все произошедшее не считает никто. А значит, Цзинь Гуанъяо не выполнил приказ.

Он подозревал: Вэй Усяню еще и из-за этого велели остаться в лагере. В первый раз, когда эргэ сказал, что они отправляются в Башню Кои переубеждать отца, мир вокруг будто исчез — так разрослась в голове глухая вязкая пустота. Потом были пальцы Вэй Усяня на висках, перепуганные и виноватые глаза эргэ, его торопливый разговор с главой Цзян — Цзинь Гуанъяо не слышал, о чем они беседовали, но вполне мог догадаться. Впрочем, официальная, предназначенная для Вэй Усяня причина такого решения тоже не была надуманной. Одно дело, если опрометчивый заклинатель гибнет, допустив ошибку при работе с опасным артефактом; совсем другое — когда создатель этого артефакта многозначительно улыбается рядом.

Вэй Усянь наконец заметил сползшую на затылок ленту и, ругнувшись, принялся завязывать ее заново.

— Еще и с павлинчиком морока, — пожаловался он. — Вот честное слово, надо было его скрутить и к Цзян Чэну в шатер засунуть. Подождал бы тут, пока мы в Башне Кои закончим, ничего бы с ним не случилось.

В чем-то он, бесспорно, был прав — если не обращать внимания на то, как подобное поведение выглядело бы со стороны. Но с последним у Вэй Усяня, как успел заметить Цзянь Гуанъяо, регулярно возникали некоторые трудности.

Появление Цзинь Цзысюаня он пропустил. Проснулся утром, на самом рассвете, от смутного шума голосов, а что нужно выйти и посмотреть, кто это объявился, сообразил не сразу. Он лежал в постели эргэ, сжимал его руку в своей, а в волосах заплелась лента с облаками — как тут найти силы встать? Не пошевелился бы рядом обеспокоенный эргэ, так и не поднимался бы до последнего.

Когда Цзинь Гуанъяо выбрался из шатра — непривычно расслабленный, с неровно лежащими волосами и невидимой за ободом шапочки лентой: эргэ попросил повязывать ее так, и глаза у него при этих словах сияли незнакомым восторгом, — Цзинь Цзысюань уже был в лагере. Один, без сопровождения: наверняка улизнул тайком. Поблизости ненавязчиво держались трое адептов из Ланей, готовые остановить незваного гостя, только Цзинь Цзысюань этого не замечал — он вдохновенно ругался с Вэй Усянем.

— Что за чушь ты несешь? Просто верните Яньли! Он вышла замуж, она живет теперь в Башне Кои!

— Да не похищали мы ее! Шицзе поняла, что у вас творится какая-то дрянь, и сбежала, пока не стало поздно! И правильно сделала!

— Не мели ерунды! На западной границе ее видели вместе с вашими адептами!

— Естественно! Или ты хотел, чтобы шицзе шла одна через пол-Поднебесной? Она послала мне весточку, Цзян Чэн отправил людей ее встретить. Что странного?

— Лжешь! Яньли не ушла бы просто так!

— А я тебе о чем твержу, олух пиончатый? У вас знаешь что творится в ордене?

На взгляд Цзинь Гуанъяо, главе Цзян давно пора было вмешаться и на правах родственника и товарища прекратить эту свару. На взгляд главы Цзян, происходящее, по всей видимости, не представляло собой ничего необычного: он даже не показывался из шатра.

Прерывать их пришлось эргэ — из глав он первым очутился рядом.

— Молодой господин Вэй, прошу, будьте сдержаннее. Молодой господин Цзинь, ситуация, к сожалению, не так проста, как может показаться со стороны. После того, как глава Цзинь получил Печать Преисподней, из Башни Кои начали поступать тревожащие вести…

Тут Цзинь Гуанъяо торопливо зажал ладонями уши: проверять, сумеет ли эргэ в своем объяснении избежать опасных тем, совершенно не хотелось.

Он снова вслушался в разговор, когда эргэ замолк.

— Вэй Усянь тоже болтал о Печати, — Цзинь Цзысюань недоверчиво хмурился, но уже не повышал голоса. — Цзэу-цзюнь, простите, но это же полная чушь. Я видел отца, беседовал с ним. Он не выглядит человеком, потерявшим рассудок. И ваши заявления, что в Башне Кои якобы половина адептов лишилась воли и сознания… Я бы заметил!

— Да ты змея-измерителя не заметишь, пока не цапнет! — влез Вэй Усянь, но притих, стоило эргэ поднять руку.

— У нас, увы, есть верные доказательства, — эргэ покачал головой. — На одного из моих адептов оказывали воздействие; еще…

Это Цзинь Гуанъяо тоже не стал слушать, ведь речь наверняка зашла бы о нем.

— …невозможно принять за ошибку, — эргэ говорил вежливо, но непреклонно. — Молодой господин Вэй не пытается вас обмануть, скорее, преуменьшает размах неприятностей. Нет ничего странного, что орден Цзян не желает, чтобы их молодая госпожа случайно попала под удар.

— Шицзе вернется, как только мы разберемся с этой дрянью, — буркнул Вэй Усянь. — Она, знаешь ли, волнуется за тебя.

Тут Цзинь Цзысюань покраснел самым невозможным образом, и Цзинь Гуанъяо с трудом сдержал усмешку. Да, тревоги Цзян Яньли определенно не оставались безответными.

— Вы поведете своих людей на Башню Кои? — справившись с собой, спросил Цзинь Цзысюань. — Отец упоминал, что отправил к вам кого-то уладить дело, но что-то я не вижу результатов.

Эргэ чуть нахмурился; Цзинь Гуанъяо почувствовал, как сгустилась в висках вязкая темнота. Это было правдой. Он возмутительно пренебрегал приказом. Следовало исполнить его — немедленно, прямо сейчас.

Он очнулся от голоса эргэ — мягкого, уверенно пробирающегося через холод голоса.

— Это недоразумение, — эргэ отчетливо надавил на последнее слово, — действительно не стоит нашей ссоры. Мы готовы решить все с наименьшим ущербом для обеих сторон, однако переговоры все же предпочли бы вести с главой. Согласитесь, молодой господин Цзинь, очень неразумно беседовать о чем-то важном с человеком, не посвященном в детали обсуждаемой проблемы.

Чернота отступила, Цзинь Гуанъяо зябко повел плечами. Кажется, в полузабытьи он успел подойти к эргэ; теперь Цзинь Цзысюань косился на него с легким недоумением. Заметил неладное? Чудо, если так.

— Я передам отцу, — Цзинь Цзысюань нахмурился. — Хотя, как по мне, со стороны и не скажешь, что вы согласны разрешить дело миром.

Вместо ответа эргэ мягко улыбнулся. Цзинь Гуанъяо отстраненно подумал, что наследник хоть и провел в Гусу положенный год, но обычаев ордена Лань так и не понял. Разве эргэ сказал, что согласен на мир? Он сказал о наименьшем ущербе для сторон, и только. В Облачных Глубинах запрещено лгать, но если собеседник сам обманется твоими словами, в том не будет лжи.

Когда Цзинь Цзысюань уже поднимался на клинок, Вэй Усянь вдруг схватил его за руку — резко, будто отбивал удар.

— Стой-ка. Цзэу-цзюнь! А нам не лучше его тут задержать до поры?

На лице эргэ мелькнула тень; Цзинь Гуанъяо с легкой досадой предположил, что Вэй Усяню стоило спрашивать об этом собственного главу. Чем он там занят, что не вышел на шум? Может быть, обсуждают вместе с дагэ грядущие переговоры? Тот ведь тоже не присоединился к беседе.

— Эй! — Цзинь Цзысюань дернулся, пытаясь сбросить захват. — Я тебе не пленник!

— Придурок, если ты попадешь под Печать, шицзе будет грустить, — Вэй Усянь пренебрежительно фыркнул. — Она, знаешь ли, уже привыкла, что у тебя в голове не пусто.

Здесь он, пожалуй, погорячился. Цзинь Гуанъяо уже свыкся с мыслью, что отец лишился здравости рассудка, но представить себе, что тот кладет в ритуальный круг собственного сына — единственного, которого искренне считал родным… Хотя он, помнится, полагал это всего лишь средством обеспечить должную почтительность. И Цзян Яньли, исчезая из Башни Кои, опасалась подобного исхода.

Для эргэ такая ситуация, похоже, тоже не выглядела невозможной: он нахмурился с сомнением, вопросительно глянул на Цзинь Гуанъяо. Тот помедлил, но все же покачал головой. Нет. Вряд ли Цзинь Цзысюаню грозит подобная опасность. И вряд ли стоит силой задерживать его в лагере. В конце концов, если он не вернется, отец непременно заподозрит дурное; как бы Цзянов или Ланей не обвинили в попытке похитить наследника и тем самым навязать ордену Цзинь выгодное соглашение. Раз уж эргэ желает действовать в рамках пристойности, не следует за них выходить.

Если же он все-таки неправ и Цзинь Цзысюаня встретит дома ритуальный круг… Цзинь Гуанъяо усмехнулся про себя. Он столь рьяно не верил словам эргэ, столь яростно отстаивал доброе имя отца. Будет справедливо, если он на собственной шкуре познает свою ошибку. А то, что у Цзинь Цзысюаня нет совершенной памяти, развитого сверх всякой меры верхнего даньтяня и, следовательно, возможности хоть как-то осознать себя, — это уже исключительно его проблемы. В крайнем случае, проблемы главы Цзян.

В голове скреблось еще что-то, связанное с этими размышлениями, но прорваться через застывшую пустоту не могло.

— Не нужно так настаивать, молодой господин Вэй, — эргэ деликатно отвел руку Вэй Усяня в сторону; тот фыркнул и с независимым видом выпустил Цзинь Цзысюаня. — Если вы сейчас не дадите наследнику Цзинь улететь, в Башне Кои могут счесть это похищением. Объявят, что мы взяли сына главы в заложники, наше появление здесь выставят как вероломное нападение, а не требование справедливости… Не очень хороший исход.

— Именно, — Цзинь Цзысюань вздернул подбородок. — И уж будь уверен, Вэй Усянь, я, если что, честно расскажу обо всем. И что ты пытался меня удержать — тоже!

Он торопливо отступил на шаг и взвился в воздух. Вэй Усянь блеснул недоброй краснотой в глазах, но ничего не сделал — только проводил его, удаляющегося к востоку, тяжелым взглядом.

Теперь он, судя по всему, жалел, что отступился.

Цзинь Гуанъяо, признаться, не было до этого никакого дела. Достанется ли Цзинь Цзысюаню за самовольную отлучку во вражеский стан, сочтет ли отец его поступок непослушанием и потащит ли в ритуальный зал… Да пусть хоть подчистую выжигает самоуверенному остолопу верхний даньтянь. Может быть, отвлечется и упустит время — то время, которое понадобится братьям, чтобы добраться до цели.

Они взяли с собой мало людей. Очень мало для полноценного штурма. И эргэ передал через Цзинь Цзысюаня, что согласен на переговоры. Планирует подобраться к отцу поближе? Попросить о беседе наедине — чтобы отец отослал непосвященных и лишился численного преимущества, — а после ударить… Окончательно рассорившись с орденом Цзинь. Отголосок приказа вязко перекатился в голове; Цзинь Гуанъяо зажмурился на миг. Нет, нет. Вэй Усянь же сказал — отца убьет глава Цзян. Разрушит Печать каким-то особым воздействием. Ни эргэ, ни дагэ не смогут этого сделать, они вообще не станут участвовать, не будут ссориться с орденом Цзинь, не будут…

Холодная трясина успокоилась за миг до того, как пальцы Вэй Усяня коснулись лба.

— Опять? — он недовольно хмурился, придерживал одной рукой недозавязанную ленту.

— Уже нет, — Цзинь Гуанъяо осторожно покачал головой.

Ему все-таки приказали убедить именно братьев. Подошли ли Цзяны позже иных орденов или отец закономерно решил, что на них Цзинь Гуанъяо едва ли сможет повлиять, — но о главе Цзян в его приказе не говорилось. Удачно.

Только тем, кто ушел в Башню Кои, от этой удачи не было никакого проку.

Он усмирил дыхание, проваливаясь в неглубокую медитацию. Все получится. Отец не сознает себя, он не так опасен, как обычно, а что дагэ, что эргэ умеют пользоваться чужими слабостями. Они, в конце концов, прошли Низвержение Солнца — разве оплошают в одной-единственной схватке? Им ведь не нужно равнять Башню Кои с землей, только убить определенного человека… Даже не убить — сделать так, чтобы это вышло у кое-кого другого. Неужели не справятся?

Вроде бы и разумные доводы казались изжеванными и пресными. Наверное, это влияла Печать.

А даже если и не справятся, если поймут, что недооценили отца, — ничего. И эргэ, и дагэ — главы орденов, их не так-то просто одолеть. Вырвутся, отступят, в безопасном месте придумают новый план… Разве что часть людей потеряют. Ничего страшного.

Цзинь Гуанъяо повторил это дважды — а у среднего даньтяня по-прежнему ныло и скреблось дурным беспокойством.

Он ведь предполагал раньше: отец затеял все это, чтобы подмять под себя другие ордена, посадить у них во главе своих марионеток. А теперь сразу трое глав так удачно собрались в Башне Кои. На его территории. В месте, где ему помогают даже стены.

А эргэ не взял с собой ленты — мощнейшего, как он говорил, амулета от воздействий на разум.

Гладкий шелк поперек лба показался вдруг отчаянно горячим. А вдруг из-за того, что Цзинь Гуанъяо согласился ее принять, эргэ сейчас…

Нет, нет. Такого не может быть. Просто не может.

— Ляньфан-цзунь, вы меня слушаете? — чужой окрик выдрал его из того, что прежде было медитацией. Цзинь Гуанъяо потряс головой, поднял взгляд. Вэй Усянь смотрел тревожно и чуть-чуть обиженно, а еще расплывался перед глазами — несильно, будто посреди жаркого засушливого дня вдруг сгустился туман.

— Нет, — признался Цзинь Гуанъяо. — Прошу простить меня, молодой господин Вэй. Я очень скверно сосредотачиваюсь в последнее время.

Судя по лицу, Вэй Усянь уже догадался, что старается впустую.

— Да я понимаю, — пробормотал он. — Просто, ну… А если павлинчику все-таки достанется? Шицзе плакать будет.

О своем главе он почему-то не переживал совершенно. Будто ребенок, наперед верящий, что уж с его-то семьей ничего дурного не произойдет.

— С наследником ничего не случится, — Цзинь Гуанъяо постарался унять неожиданное раздражение. Вэй Усяня следовало успокоить, заодно и самому отвлечься от дурных мыслей. — Отец благоволит ему. Не считает непочтительным сыном.

— Да он может тысячу раз не считать, а потом взбредет ему в голову — и мигом сочтет, — отмахнулся Вэй Усянь. — Вы его видели, Ляньфан-цзунь. Как он там: пальцы уже дергаются, взгляд мутный?

Нужные воспоминания не сразу выплыли из трясины.

— Пальцы, — Цзинь Гуанъяо зябко повел плечами. — Подрагивали, будто от сильного переживания. Иного не заметил.

Может быть, это означает что-нибудь ужасающее? Скажем, что отец уже наполовину разрушил свой верхний даньтянь и теперь любая атака убьет его за удар сердца, не дав и самого малого вреда причинить братьям?

— Это он нити удержать пытается, — уверенно пояснил Вэй Усянь. — Их слишком много, они рвутся из рук, так и норовишь сжать покрепче. На самом деле нитей нет, связи замкнуты на Печать, ты только команды отдаешь, но ощущается все равно. Праведному заклинателю, наверное, еще труднее, опыта же никакого. Вот, помню, когда я впервые поднял сразу десяток мертвецов…

Продолжения Цзинь Гуанъяо не услышал: в голове что-то со звоном лопнуло, будто порвалась струна. Мир вокруг разом подернулся туманом, накатила дурнота, и сделалось холодно, очень холодно — он едва мог вдохнуть ставший вдруг ледяным воздух.

— О! Давно пора!

Чьи-то жесткие и тоже невыразимо холодные руки подхватили его, не дали упасть; на кожу легли мерзлыми отпечатками чужие прикосновения. Лоб, виски, затылок… Он дернулся — уйти, увернуться, согреться хоть чуть-чуть — и вдруг все разом кончилось.

Цзинь Гуанъяо полусидел, опираясь на руки Вэй Усяня, по спине то и дело пробегала противная дрожь, а сил едва хватало выпрямиться — но это было неважно, неважно, потому что вязкая пустота ушла из головы, и думать снова стало легко.

Он и вполовину не понимал, оказывается, как сильно давила на него Печать.

— Получилось! Эй, Ляньфан-цзунь, вы слышите? У Цзян Чэна получилось! — Вэй Усянь сиял, как наполненный ци клинок.

— Да, — вышло хрипло и нескладно, Цзинь Гуанъяо облизнул губы. Хотелось улыбаться, а еще просчитать какую-нибудь комбинацию на десяток-другой ходов: не ради чего-то, просто потому, что он мог теперь это сделать. — Так легко стало.

— Управляющие контуры рассыпались, — покивал Вэй Усянь. — Осталась сырая темная энергия, я ее вывел уже, и чуть-чуть ци — той, которая всю эту дрянь от вас отлепить не давала. Она вам родственная, так что впиталась без проблем. Нет, ну каков Цзян Чэн, а? Справился ведь!

Как казалось Цзинь Гуанъяо, радовался он преждевременно: то, что главе Цзян удалось уничтожить Печать, не означало, что он притом выжил. К тому же, если это произошло при свидетелях, ордену Цзян все равно придется отбиваться от обвинений в убийстве, ведь вряд ли ударить в уязвимую точку вышло, не скрутив предварительно отца; а так как следующим главой сделается Цзинь Цзысюань, отношения Башни Кои и Пристани Лотоса в любом случае до некоторой степени испортятся… Цзинь Гуанъяо порывисто вздохнул. Как же замечательно, когда мыслям нет нужды продираться через трясину чужой воли.

Он, наверное, чересчур увлекся этим восхитительным чувством: опомнился, только когда полог шатра отбросило в сторону, и внутрь шагнул дагэ. Замер, уставился на Цзинь Гуанъяо, почти что ощупывая его взглядом, и шумно выдохнул.

— Живой. Живой, чтоб тебя!

— Дагэ, — Цзинь Гуанъяо сказал это куда-то ему в живот: дагэ, еще не договорив, вознамерился задушить его в объятиях и помочь подняться при этом, конечно, не удосужился. Неважно. Неважно, зато он был жив, жив и почти спокоен, а значит, ничего ужасного не произошло. — А что, были поводы опасаться иного?

— Мало ли, — буркнул дагэ. — Из остальных, кому Печатью досталось, никто вроде не умер, но некоторым, говорят, уже не помочь. Слишком сильные повреждения верхнего даньтяня, выгорели меридианы… Сичэнь очень боялся, что по тебе тоже ударит.

— Мне помог молодой господин Вэй, — Цзинь Гуанъяо осторожно вывернулся из его рук и поправил шапочку. Еще чуть-чуть, и лента эргэ выбилась бы наружу. Нехорошо бы вышло.

— И я очень ему за это благодарен, — дагэ выразительно посмотрел на Вэй Усяня. Потом замялся: — Яо. Твой отец… Ты же понимаешь, что живым он бы Печать не бросил, да?

— Понимаю, — Цзинь Гуанъяо отвел взгляд. На душе было… никак. Ни горечи, ни сожаления, ни мелочного злорадства. Разве что облегчение, и то едва ощутимое.

Он, наверное, и вправду был дурным сыном.

Впрочем, они с отцом друг друга стоили.

— Я тебе не скажу, кто его убил, — непоколебимо заявил дагэ. — Знаю же, как ты к нему относился. Задумаешь мстить, убьешься… Все равно дело было в Печати. Не реши он отобрать ее у Цзянов, жил бы и здравствовал.

Цзинь Гуанъяо сдержал улыбку. Ах, дагэ. Возжелай он в самом деле отомстить за отца, этих слов бы хватило.

— Я не буду спрашивать, — негромко проговорил он. — Скажи, эргэ цел? Много ли ваших людей пострадало?

Что эргэ не погиб, он уже понял — иначе дагэ смотрел бы совсем не так.

— Цел, — дагэ явно выдохнул, даже плечи расправились. — У нас убили троих, у Ланей четверых, насчет Цзянов не следил. Ну и раненые есть, конечно. Сичэнь рассчитывал якобы на переговоры прилететь, но твой отец что-то заподозрил, нас до самого Золотого павильона пропустили, а потом напали… Не на тех нарвались, ха.

— Да павлинчик его предупредил! — взвился Вэй Усянь. — Я же говорил, надо было скрутить и в шатер.

— И так обошлись, — отмахнулся дагэ. — Кстати, тебя, Яо, и вправду успели объявить невинно оболганным. Так что от Цзиней можешь уже не прятаться, в застенки не поволокут.

— Отец упоминал об этом, да, — задумчиво кивнул Цзинь Гуанъяо.

Не то чтобы будущее было столь радужным, как считал дагэ. Цзинь Цзысюань встречался с ним в лагере; да даже если бы и нет, то, что он прилетит в Башню Кои вместе с тремя военными отрядами, поставит под сомнение его верность ордену. Если братья наглядно покажут свою поддержку, тронуть его никто не осмелится, но вот положение придется завоевывать заново. Равнодушие Цзинь Цзысюаня, любящего сына и преданного адепта, наверняка переродится неприязнью: ведь согласись Цзинь Гуанъяо превратиться в безвольную куклу, и отец остался бы жив. С другой стороны, к управлению орденом Цзинь Цзысюань приспособлен куда меньше отца. Помощь в делах тайных и явных ему понадобится непременно, а любой в Башне Кои укажет, на кого Цзинь Гуаншань сбрасывал немалую часть своих проблем. Месяц, другой — и, если правильно себя поставить, Цзинь Цзысюань не сможет без него обойтись.

Так или иначе, это будет куда заманчивее, чем жить под властью отца.

— Дагэ, я ведь могу рассчитывать на вашу помощь? — осторожно осведомился Цзинь Гуанъяо. — В Башне Кои многие решат, что это я устранил отца, хитроумно сманипулировав тобой и эргэ. Я, конечно, справлюсь со слухами, но будет нелегко…

— Разумеется, — фыркнул дагэ. — Ты та еще гадюка, Яо, но до отцеубийцы недотягиваешь. Если какой идиот этого не понимает, разъясню в деталях.

— А-Яо действительно понадобится наша помощь.

Цзинь Гуанъяо обернулся рывком. Эргэ стоял у входа в шатер, чуть растрепанный, с пятном крови на рукаве — чужой крови, по движениям видно. Стоял, смотрел разом радостно и слегка виновато, и отвести от него взгляд не выходило, просто не хватало сил.

— Эргэ, — кажется, он произнес это до неприличия счастливо.

— А-Яо, — эргэ на миг обнял его, прижал лбом к плечу, потом отстранился. — Дагэ сказал тебе?

— Да, — Цзинь Гуанъяо кивнул. — Отец. Я догадывался.

На лице эргэ проскользнуло облегчение. Наверное, он отчаянно боялся говорить сам — Цзинь Гуанъяо понимал почему. Как признаться, что рассчитал и осуществил убийство отца твоего названого брата? А если тот не оценит подарка?

Он не собирался когда-либо спрашивать эргэ об этом. Некоторым вещам, как ни суди, лучше оставаться в тайне.

— Есть еще кое-что, — эргэ помрачнел, почему-то посмотрел на Вэй Усяня. — Цзинь Цзысюань погиб.

Дагэ недоверчиво хмыкнул, Вэй Усянь дернулся, как от удара.

— Что?! Эй, он же не был под Печатью! Или эта мразь успела?

— Никто не знает, — эргэ неловко расправил смятый рукав. — Я видел его уже мертвым. Возможно, он просто был слишком почтительным сыном, чтобы не защищать отца даже в такой ситуации. А возможно, Цзинь Гуаншань решил переосторожничать.

Его слова укладывались в сознании, словно черепица на крыше. Цзинь Цзысюань. Мертв. Погиб во время нападения. Может быть, попал под воздействие Печати. Или нет. Мертв.

Это было… интересно.

— Но, но он же муж шицзе! — Вэй Усянь казался оглушенным. Не ожидал, что их милая маленькая интрига не просто уберет угрозу для ордена Цзян, но и снесет походя кого-то из близких? Мало же у них с главой Цзян опыта в делах подобного рода. — Она же… Кто, какая тварь посмела?

— Никто не знает, — повторил эргэ. — Это не разрыв меридианов в верхнем даньтяне, убили мечом. Я спрашивал своих людей и кое-кого из Не, ни один из них не убивал наследника. Тот мальчик из целителей, пытавшийся ему помочь, говорил, что выбрался из укрытия, когда бой уже закончился. Может быть, глава Цзян сумеет ответить.

Мальчик из целителей? Цзинь Гуанъяо прищурился на миг. Он знал лишь одного ученика лекаря, достаточно хитрого и пронырливого, чтобы пробраться в самое сердце сражения и уцелеть. Только Инь Жуйли едва ли стал бы отсиживаться в безопасном месте. Он, скорее, показательно помог бы кому-нибудь из высокопоставленных раненых, рассчитывая в будущем получить свою выгоду.

А если учесть, что Инь Жуйли считал своим покровителем Цзинь Гуанъяо и что смерть отца была к тому времени делом уже решенным… В голове с готовностью всплыла та, недавняя мысль, еще палочку времени назад не пробившая себе путь через черный дурман.

Цзинь Цзысюань — наследник. Единственный наследник из своего поколения. Нет, есть, конечно, Цзинь Цзысюнь, племянник отца, но его ни один здравомыслящий старейшина не поддержит в борьбе за власть: им же даже управлять будет неудобно. К тому же, говорят, Цзинь Цзысюня недавно прокляли чем-то серьезным, он едва ли не одной ногой в могиле стоит… Поколение «цзы» выходит из боя. Наследование возвращается к предыдущему поколению, «гуан». Братьям отца, старейшинам… и Цзинь Гуанъяо. Признанному сыну. Герою войны. Названому брату глав двух орденов.

Да ему в таких условиях самому стоило подстроить Цзинь Цзысюаню случайную гибель! Не влияй на него Печать, точно бы сообразил.

— Что ж я шицзе скажу, — Вэй Усянь смотрел в пол, ошарашенно-расстроенный; дагэ смущенно отводил взгляд.

— Мы найдем виновника, — пообещал эргэ. Сжал руку на плече Цзинь Гуанъяо. — А-Яо. Ты ведь становишься сейчас самым вероятным наследником.

Он улыбался мягко и неуверенно, и Цзинь Гуанъяо с неловкой усмешкой отогнал дурацкую мысль, что это эргэ убил Цзинь Цзысюаня, чтобы подарить ему власть над Башней Кои. Что за чушь. Эргэ никогда бы так не поступил, он разве что обрадуется удачному случаю. Здесь и вправду разумнее подозревать Инь Жуйли — или, может быть, еще кого-то из Цзиней, кому его власть выгоднее, чем власть Цзинь Цзысюаня.

— Я понимаю, — медленно произнес Цзинь Гуанъяо.

Он не рассчитывал на такой исход. Он вообще планировал всего лишь выжить и — уже под конец — вернуть себе свободу. Он даже не думал, что эта история сможет иметь для него благие последствия.

Он не рассчитывал на такой исход, но будь он проклят, если не воспользуется им.

В конце концов, это вряд ли окажется сложнее, чем бороться с приказами Печати.