Work Text:
— Ну и что с тобой стряслось на этот раз? — спросил Джуффин, глядя на мою кислую рожу, неуверенно заглянувшую в наш с ним общий кабинет Дома у Моста.
Рожа недовольно нахмурилась и подалась вперёд, протискивая за собой и остальную тушу в узенькую щёлочку приоткрытой двери.
Оценив обстановку и придя к выводу, что кроме дремавшего на шкафу Куруша в комнате никого нет, я расслабился, выдохнул и со всей возможной горемычностью водрузил себя в любимое кресло у окна. Вздохнул. Закурил. Выдохнул дым в потолок, и ветер тонкой струёй потянул этот дым в приоткрытое окно кабинета. Вздохнул ещё раз.
Джуффин наблюдал мой спектакль с видом самого благородного из зрителей, надо отдать ему должное. За всё время, что ушло на раскурку одной сигареты, он не произнёс ни слова, но когда я потянулся за следующей, его лицо начало приобретать нехорошее выражение. Я отправил сигарету обратно в пачку и в очередной раз тяжело вздохнул.
— Я влюблён в Шурфа, — скорбно заключил я.
Джуффин продолжал смерять меня взглядом, полным вежливого внимания человека, который давно хочет послать разбазаривающего его драгоценное время собеседника нафиг, но решил пока что не посылать.
— И? — наконец уточнил он.
От такого вопроса я растерялся.
— В смысле — «и»?
— И зачем ты пришёл поведать мне эту радостную новость? Или ты боишься, что я как строгий папаша не отпущу тебя гулять с теми мальчиками, с которыми тебе больше всего хочется?
Я поперхнулся от удивления.
— Обычно ты не приходишь ко мне жаловаться на прихоти своего глупого сердца, так что изменилось?
— Всё? — тупо переспросил я. Джуффин поднял брови. — Обычно я не влюбляюсь в лучших друзей, знаешь ли. Особенно когда они — мужчины.
— Всё бывает с людьми в первый раз, — философски изрёк Джуффин. — Но я всё равно в упор не пойму, почему ты пришёл с этой новостью ко мне, а не к Шурфу. Напиши ему стихи в небе, спой серенаду. На ужин пригласить не предлагаю, ты и так всё время жрёшь в Иафахе. Да и мало кто в Соединённом Королевстве может похвастаться таким же хорошим поваром, как в Ордене Семилистника, так что любое твоё предложение будет заранее проигрывать конкуренцию.
Я смотрел на Джуффина и тупо моргал. Что-то внутри возмущалось той лёгкости, с которой он воспринял мои откровения. Возможно, этой части меня просто не приходило в голову, что не лезть на стену от ужаса и тоски можно, и теперь она недоверчиво обнюхивала этот новый способ смотреть на мир. Пока что запах её скорее настораживал.
— Если честно, сейчас я гораздо ближе к тому, чтобы в панике бегать кругами, уйти Тёмным путём на другой конец света, а лучше сразу шагнуть в Хумгат, чтобы гарантированно никогда его больше не видеть и не думать о том, что будет, если он когда-нибудь узнает… — я умолк, подчёркивая драматичность момента.
— Ну так побегай, зачем отказывать хорошему человеку в маленьких шалостях. Как любит говорить наша с тобой хорошая знакомая, мне бы твои проблемы, сэр Макс. А если тебе так уж хочется моего мудрого совета, пойди поешь, что ли.
***
— Сэр Кофа, а что бы вы сделали, влюбись вы в человека, в которого влюбляться ни в коем случае не следует?
— Сопьёшься ты такими темпами, мальчик, — неодобрительно покачал головой сэр Кофа, глядя на вторую уже бутылку осского аша, принесённую молодым официантом.
— Я пытался спросить совета у Джуффина, но он послал меня есть.
— И был совершенно прав. Посмотри на себя, ты же совсем исхудал за последнее время. И чем сэр Шурф только кормит тебя в том Иафахе? Я бы предположил, что ты вовсе не обедать туда бегаешь каждый день, если бы наш Великий Магистр не утверждал каждый раз того же самого.
— А при чём тут Шурф? — встрепенулся я.
— А при чём тут Шурф? — с хитрым блеском на дне глаз переспросил Кофа. Но глядя на мою нахмурившуюся рожу сжалился и сменил тему: — А с чего ты вообще взял, в кого можно влюбляться, а в кого нельзя? И как, позволь спросить, ты это измеряешь?
— Ну… — промямлил было я, но Кофа только пренебрежительно фыркнул.
— Чушь, мальчик. Влюбляться можно в кого хочешь, если только это не иглобрюхая рыба лойи. С ними спать неудобно: одеяла дырявят. А всё остальное просто мелочи.
— Всё-то у вас просто, сэр Кофа.
— Это называется житейская мудрость, мальчик. Доживёшь до моих лет — и у тебя отрастёт такая же. Будешь тогда рассказывать молодым и глупым, что не стоит забивать голову по пустякам. А они всё равно продолжат забивать, и спиваться у тебя на глазах осским ашем.
— Да я же так, гипотетически, — пробубнил я, утыкаясь носом в стакан.
— Вот что меня в тебе всегда восхищало, сэр Макс, так это твоё умение переживать по пустякам. Никто в Мире не относится к делу с такими же усердием и самоотдачей, как ты.
Я скривился.
— Спасибо на добром слове.
— Ну, не куксись. Это комплимент твоей упёртости. Съешь лучше ещё один пуш, пока они вконец не испортились.
***
— Макс, что-то случилось? — озабоченно спросил Шурф и даже привстал со своего места.
— Нет, что ты, дружище, всё прекрасно, — пробормотал я в пол, залезая на широкий каменный подоконник Иафаха. — Ты меня позвал, и вот я тут. Пришёл как только освободился.
— Я звал тебя два часа назад, — деликатно заметил Шурф.
— Я обедал с Кофой.
— Ты пьян, — констатировал он, подходя ближе.
— Мы долго обедали.
— Если честно, я привык к тому, что ты сначала приходишь ко мне, а потом становишься пьян. Такой порядок вещей вселяет в меня некоторое спокойствие и чувство стабильности.
— Прости, дружище, в следующий раз предупрежу по небу.
— Макс, — осторожно позвал Шурф. — Что случилось?
Я поднял на него взгляд, полный глубокой, безнадёжной скорби человека, навсегда простившегося с привычным укладом, но ещё не решившим, стоит ли жить на развалинах этого старого мира.
— Внутри меня трясутся бабочки и пельмени.
Со времён моего возвращения в Ехо мимика Шурфа стала богата на эмоции, но то красочное недоумение, которое последовало за этой фразой, должно быть, стоило ему целого состояния, спущенного на лучших учителей актёрского дела, и послужило хорошим бальзамом моим расшатанным нервам. И хорошим бустом моей вконец поехавшей крыше.
— Внутри тебя трясётся осский аш, — ответил Шурф, вызывая приступ неконтролируемого хохота у того, что ещё утром было вполне целым сэром Максом. Во всяком случае, ещё не окончательно спятившим.
— И он тоже.
— Ладно, — наконец сдался Шурф. — Я предлагаю тебе сделку: сейчас мы с тобой выпьем, чтобы упростить коммуникацию твоего пьяного тела с моим трезвым. А потом ты расскажешь, что случилось. Идёт?
— А я уже рассказал, — весело ответил я. Но под строгим взглядом Шурфа всё равно кивнул. «Упростить коммуникацию наших тел» звучало слишком соблазнительно.
***
— Ладно, — наконец деловито заявил Шурф, отставляя опустевший стакан, уже третий по счёту. — Что такое бабочки я, положим, знаю, хоть и в упор не возьму, что они делают в твоём животе. Это что-то из книги фокусов вашего неофициального начальника Городской Полиции Трикки Лая? И что такое пельмени?
Я задумался.
— Да, вполне похоже на то. Уверен, в этой книженции наверняка есть какое-нибудь подходящее заклинание.
— Что ты имеешь в виду?
— Видишь ли, это действительно своего рода фокус, только не из учебников для юных послушников, а с моей мистической родины. Знаешь, пожалуй, пельмени объяснить было бы проще.
— Тогда начни с пельменей, — великодушно разрешил Шурф.
— Пельмени — это такая невероятно сложная в приготовлении и одновременно самая легкодоступная пища из Мира Паука. Когда-то люди тратили огромную кучу времени, чтобы вылепить эти маленькие тестовые лепёшки и завернуть в них совсем уж крохотные порции мясного фарша, но потом они научились делать машины, которые будут выполнять всю работу за них, и теперь пельмени считаются чем-то вроде холостяцкой пищи — такой себе обед для ленивых, просто закинул их в кипящую воду и через пять минут всё готово, никаких лишних хлопот.
— Это всё очень интересно, но я думал, что ты обедал с Кофой. — Шурф, как обычно, выцепил из моего монолога самую суть, не размениваясь на прочие мелочи.
— О, а это вообще объяснить проще всего. Видишь ли, да нет, давай я тебе лучше покажу, — и я азартно сунул руку под полу собственного лоохи, чтобы продемонстрировать ему тарелку свежесваренных, ещё дымящихся пельменей. Я искренне надеялся, что мне достанутся аккуратно вылепленные полные сочной начинки пельмени моей бабушки, но, видимо, был слишком пьян и недостаточно сосредоточен, поэтому Шурфу пришлось созерцать полную тарелку дешёвого полуфабриката, которым я практически безысключительно питался в студенческие годы.
Разумеется, ни бабушки, ни студенческих лет у меня по ряду причин быть не могло, но раз уж моя память настойчиво утверждала обратное, я благоразумно предпочитал с ней не спорить.
Шурф скептически присмотрелся к извлечённой на свет и торжественно водружённой прямо на его рабочий стол тарелке и осторожно принюхался. Потом деликатно отстранился. На сомнительные гастрономические эксперименты его, по всей видимости, сегодня не тянуло.
— Итак, надо полагать, это и есть пельмени?
— Полагай, — великодушно согласился я.
— И ты решил, что, взглянув на них своими глазами, я сделаю некое очевидное для тебя умозаключение?
— Решил, — кивнул я.
— Если честно, я не знаю, что я должен был понять, — наконец заключил Шурф.
— А разве эти маленькие тестовые мешочки не напоминают тебе Великий Пуш? Ну, уменьшенную версию его уменьшенной версии, я имею в виду.
Шурф задумался.
— Ладно, если ты так говоришь, я дествительно готов признать некое сходство. Крайне сомнительное на мой взгляд, и всё же…
— Они бывают разной формы, — доверительно сообщил я. — Хочешь, покажу?
— Не стоит, — едва заметно скривился Шурф. Очевидно, его первый опыт взаимодействия с пельменями с треском провалился. Жаль, если задуматься, ведь одно время я всерьёз почитал пельмени не только пищей холостяков и студентов, но и пищей богов.
Но это если задуматься, а задумываться мне на тот момент было лень, поэтому я легкомысленно щёлкнул пальцем, испепеляя стоящую между нами с Шурфом тарелку, а он в ответ лишь покачал головой и тоже щёлкнул пальцами, изничтожая оставшийся от неё пепел.
— Ладно, положим, с пельменями мы разобрались, — педантично продолжил он. — Но, надеюсь, бабочек вы с сэром Кофой не ели по заветам твоей, как ты выразился, мистической родины?
— Нет, бабочек я ел один, — буркнул я.
Шурф красноречиво приподнял бровь, требуя объяснений.
— Это просто такое расхожее выражение, — я запнулся, думая, как бы так сформулировать позаковыристее, чтоб Шурф не понял, что я хочу запудрить ему мозги, а потом мысленно махнул рукой — какая разница, всё равно поймёт, он же меня читает как две открытые книги сразу — и выложил как есть: — Считается, что бабочки, порхающие в животе, знаменуют собой влюблённость, и поэтому чувство влюблённости так и описывают, мол, ноги подкашиваются, сердце стучит и бабочки в животе.
— То есть это метафора?
Шурф выглядел таким заинтересованным, что я удивлялся, как он до сих пор не полез записывать это в свой знаменитый блокнот. На мой закономерный вопрос он только отмахнулся: «Успеется», — и я был вынужден продолжить:
— Ну да, метафора. Правда, я, хоть убей, никогда не мог толком понять, что она означает. То есть, какого рода телесные ощущения подразумеваются. Сколько бы раз ни влюблялся, ничего даже отдалённо похожего на бабочек в животе.
— Так бывает, — кивнул Шурф. — Одно время по Ехо ходила присказка: «кто поймал на рассвете желтоглазую птицу саххи, тому до ночи стоять на одной ноге» — означало это примерно «если уж занялся с самого утра бесполезным делом, то так и будешь маяться без толку, пока не уснёшь». Потому-то, мол, так вредно суетиться с утра пораньше — иначе весь день насмарку. При чём тут птица саххи и почему ты должен стоять на одной ноге, никто не помнил, а на самом деле это были строчки из стихотворения одного малоизвестного поэта того времени — его работы вошли в сборник студенческой поэзии, публикуемый при Королевском Университете, студенты растащили его на цитаты, и эта случайным образом прижилась среди горожан. Я считаю, что отчасти это произошло ещё и потому, насколько она показалась тогдашнему населению Ехо нелепой — именно это обычно цепляет публику больше всего. Сочетание нелепости с искромётной точностью выражения.
Я только глубокомысленно кивал, слушая его монолог, и пытался понять, издевается мой друг или правда увлёкся литературоведческой стороной вопроса. Зная его, вполне мог и совмещать.
Но когда Шурф закончил и наклонился ко мне через стол, чтобы спросить: «Так в кого ты влюблён?» — я понял, что он просто проявлял чудеса обстоятельности, по пунктам разбирая мои слова и с удовольствием препарируя каждое из них.
Я нахмурился и отвёл глаза, пытаясь придумать, как бы так перевести тему, но Шурф опередил мои попытки:
— Ты можешь не говорить, если не хочешь. Только тебе решать, в какие из собственных тайн меня следует посвящать.
— Да ну, тоже, скажешь мне, — смутился я. — Все мои тайны становятся твоим достоянием раньше, чем я успеваю подумать о том, как бы так постараться убедить тебя не откусывать мне голову за очередную сомнительную авантюру, в которую я только что умудрился случайно вляпаться.
— Это потому что ты никогда не считал своей целью что-то от меня скрывать, — ответил Шурф, и я почувствовал укол совести от этих слов. — Что, впрочем, совершенно не означает, что ты не можешь захотеть впредь. Я, видишь ли, не настолько люблю тайны, чтобы превращать их в твоё обязательство перед нашей дружбой, — с тонкой, но пронзительно острой укоризной добавил он.
После этих слов мне стало по-настоящему совестно. Он тут сидит весь такой принимающий меня со всеми моими тараканами и каким есть, а я мнусь перед ним как девочка. «Ой, хочу рассказать тебе большой секрет, ой, уже не хочу. Дам только первую половину ребуса и буду надеяться, что ты всё сам разгадаешь правильно и примчишься на белом коне», — тоже мне, грозный колдун.
— Прости, дружище, — вздохнул я. — Это, наверное, не такая уж и великая тайна. Просто мне как-то совестно посвящать тебя в подобные детали своего устройства, авось это заставит тебя как-нибудь кардинально пересмотреть своё видение меня, такого прекрасного.
— Не думаю, что существует такой ответ, который заставил бы меня всерьёз изменить мнение о тебе.
— Так уж ни одного? — ехидно уточнил я.
Шурф задумался, и сердце провернуло в этот момент какой-то опасный акробатический трюк в грудной клетке.
— Пожалуй, если бы ты объявил мне о своей любви к Дримарондо, это смогло бы всерьёз меня озадачить.
— Нет, — с облегчением прыснул я. — Это не Дримарондо.
Шурф продолжил:
— Но даже в таком случае я нашёл бы способ уложить эти новые знания в своей голове, хотя, возможно, и не сразу. Не думаю, что наши отношения претерпели бы серьёзных изменений, это ведь то, что беспокоит тебя на самом деле, не так ли?
— Ты прав, — сокрушённо вздохнул я. — Это-то меня и беспокоит. Всё-таки есть варианты, которые способны повлиять на них даже сильнее, чем моя потенциальная любовь с Дримарондо.
Шурф снова задумался.
— Ты позволишь мне высказать предположение?
— Ну давай, — нерешительно откликнулся я, заранее зная, что пожалею.
— Ты влюблён в меня.
Пожалел.
Я тупо уставился на него, словно Шурф внезапно перешёл на незнакомый язык.
— В смысле?
— Это объясняет твоё текущее настроение, — пожал он плечами. — Я могу озвучить логическую последовательность, которая привела меня к такому выводу, но она не кажется мне таким уж интересным предметом для беседы. Так что, если ты не против, я опущу описательную часть и перейду сразу к вопросу: я прав?
Я сглотнул. Такого поворота диалога я не ожидал даже в самых смелых фантазиях (особенно в них) и теперь пялился на Шурфа очень круглыми глазами, пытаясь родить хоть какую-то мысль, которую можно не постесняться озвучить.
— Просто знай, что, если я прав, то не имею решительно никаких возражений, зато имею некоторый список идей, как применить открывшееся мне знание в практических целях. А если нет… Что ж, как я уже сказал, ни один твой ответ не сможет существенно поменять наши отношения. Я не врал.
Я моргнул. Это действие мне так понравилось, что я моргнул ещё два раза. После третьего моргания я наконец-то открыл рот, но только для того, чтобы выдать очередную нелепость, как выяснилось в процессе:
— То, что ты сейчас сделал, в азартных играх моей родины называется «пойти ва-банк».
— И что это значит? — улыбнулся Шурф краешком губ, откидываясь на спинку великомагистерского кресла с видом профессионального шуллера.
— Значит поставить на кон вообще всё, что есть, и остальные игроки обязаны поддержать ставку, если хотят продолжить игру.
— Интересная стратегия, — ответил он, складывая руки перед собой. — Но она подразумевает, что ты можешь как выиграть, так и потерять всё, что имеешь. Если честно, мне не кажется, что я могу что-либо проиграть в данной ситуации.
— Все игроманы так говорят, — фыркнул я.
— Ты не ответил, — заметил Шурф.
Я вздохнул. Закрыл глаза.
— Да, это ты.
А когда открыл их, обнаружил лицо Шурфа в компрометирующей близости от собственного. И как только он умудрился так стремительно нагнуться через весь стол, да ещё и сделать это совершенно бесшумно?
Шурф смотрел мне в глаза так пристально, словно мои мысли были написаны на роговице предельно мелким шрифтом, но он всё равно поставил себе целью прочитать каждую.
Я смотрел в ответ, не шевелясь и, кажется, не дыша.
— Ладно, я понял, это не работает, — наконец сказал он.
— Что не работает? — опешил я.
— Ты не наклонишься мне навстречу, сколько бы я ни гипнотизировал тебя взглядом, а мне, чтоб дотянуться до тебя, придётся влезать на стол. Давай оставим это до следующего раза, если ты не против.
— Не против, — сглотнул я, глядя, как он поднимается со своего места и обходит злосчастную мебель.
Шурф навис надо мной, опираясь руками в подлокотники моего кресла, и какая-то мысль в голове пронзительно тонким голосочком запищала, что, а может, ну его, от греха подальше? Стоит срочно сбежать, пока не стало слишком поздно, а то мало ли что. Вторая мысль похоронным голосом ответила: «Поздно», а третья шикнула на первых двоих со словами: «Да уймитесь вы, интересно же». Я сглотнул, и мысли, продолжая препираться, ухнули куда-то в живот. Какой-нибудь не в меру поэтичный индивид даже мог бы сравнить их потасовку с порханием бабочек, но лично я был слишком занят другими вещами: Шурф наконец наклонился достаточно, чтоб его дыхание коснулось моей кожи, и я наконец отмер, потянувшись ему навстречу.