Archive of Our Own

По ощущениям, этот день не собирается заканчиваться.

Настенные часы скоро надрывно завопят, и стрелка перескочит на цифру девять, Чонин думает, что сейчас точно раскупят весь чесночный хлеб в лавке, но ему надо закончить заниматься с Санёном прикладной арифметикой. А это ещё сорок минут как минимум, двадцать минут можно спокойно убить на то, что он внезапно решит рассказать, как ходил на кабана с одним только кинжалом год назад (как не умер вообще? кто знает) или, не дай бог, как получил по шее от жены – тогда точно будут все полчаса и никакого чесночного хлеба. На самом деле, Чонин уже давно все задачки решил, как говорят, сделал домашку на год вперёд, но у Санёна временные рамки по определению не существуют, и даже постная недовольная рожа, которую он ему усердно строит, на этого поехавшего деда не действует.

— Можно мне пораньше закончить? — невозмутимым тоном спрашивает Чонин, привлекая внимание Санёна, который прямо сейчас нашёл крайне увлекательным полностью разобрать свои карманные часы.

— Если у тебя кортеж с невестой под окном и свадьба через пять минут, то можно, — тот от своих часов даже не отвлекается, Чонин шутку вообще не оценивает, поэтому Санён прыскает и поднимает взгляд. — Ладно, пошли прогуляемся, а то сидишь тут думаешь, что Чан в наказание нанял тебе злого гувернёра.

«О-о, ещё как думаю.»

— Даже задачку не проверите? — Чонин вытягивается в лице, но ноги под столом уже держит на низком старте.

— Ну, если ты так сильно хочешь…

— Не очень.

— Понял, тогда завязывай шнурки и погнали, — Санён бодро встаёт, поправляет идеально выглаженный костюм-тройку и хватает свою твидовую кепку с настенного крючка. — Тебе же не нужна помощь с этим?

Надо отдать должное, общий язык он с ним быстро нашёл.

— Вообще-то я уже взрослый, — насупившись, бубнит Чонин.

— Ух ты, какой важный, — не договорив очень важное и ёмкое окончание фразы, Санён смеётся, видимо, этой самой шутке и выходит на крыльцо.

Кто вообще носит твидовые кепки? Хотя, можно списать это на вернувшуюся моду из прошлого века.

Ну вот, никаких тебе голубей на крыше здания почты, придётся провести этот погожий майский денёк со старым хрычом. Ладно, Санёну всего-то немного за тридцать, но Чонину просто нужен повод, чтобы его так называть и срывать на нём внутреннюю злость. От осознания, что он к тому же прощёлкал весь чесночный хлеб в лавке, он расстраивается окончательно и бесповоротно, и вот он уже сгребает в руки тетрадки и бумажки, собираясь швырнуть их на пол с чистосердечным тихим рёвом «да пошло оно все!», но вдруг останавливается с занесёнными над головой руками.

— Шучу конечно. Сегодня только вторник и мне это ещё нужно, — договаривается он как бы сам с собой, озабоченно выравнивая стопку исписанной бумаги, с особой злобой разглядывая на одном идеально ровные круги, которые Санён чудом рисует без циркуля.

Ничего, он ему потом таких кругов нарисует на лбу зелёнкой, в жизнь не отмоется. В общем, расстроенный и с хреново завязанными шнурками, Чонин уныло ковыляет на шумную улицу.

Внутреннее состояние у него в принципе редко совпадает с настроением окружающих, так что ему приходится гордо нести свой скорбный вид через благоухающую праздничную улицу. Угораздило же родиться в городе, построенном магами, теперь что ни месяц – то праздник. День метлы, Хворостовый спас, День тыквы, День Большого реактива, день дня, Чонин просто терял счёт из года в год, и каждый раз, когда заходил домой к какому-нибудь гипотетическому алхимику Хёнджэ или какой-нибудь гадалке Суджин, сразу с порога заявлял «у кого сегодня день рождения, всех с днём рождения, а у кого праздник, всех с праздником, тысячекратно извиняюсь за беспокойство».

Вот так и сейчас, Санён вдруг напоминает ему, что сегодня Белтейн и на главной площади с минуты на минуту начнётся движуха, а он забыл пригласительные билеты.

— Откуда у вас вообще билеты? — удивляется Чонин без особой эмоции.

— Ты что, забыл, что моя Минджи ведьма в десятом колене? — тут же начинает возмущаться он. — Ей Великий Альянс до сих пор шлёт открытки на Остару и всякую дребедень.

Призадумавшись, Чонин даже сбавляет шаг. Как-то он реально этот момент подзабыл. Но это, наверное, потому что Минджи при нём никогда не колдовала, хотя её способность затыкать Санёна одним взглядом уже магия из древнего гримуара по укрощению всяких аспидов и извергов.

— Я, короче, это... к брату заскочу, а вы идите, — мямлит Чонин, но Санён уже его не слушает, встретив кого-то по дороге. Вроде бы это комиссар Ёнхун. Отлично, сейчас они обсудят всё вплоть до подскочивших налогов, потом Санён пропишет ему втирать в колени мёртвую воду, короче, Чонин всё успеет при должной расторопности.

Кстати, его сегодня впервые за семнадцать лет осеняет, что Санён подозрительно втирается в доверие ко всем комиссарам в городе и даже греет в нагрудном кармане номер телефона жены мэра. Он точно там у себя в подвале не держит преступный картель, а иначе зачем ему так замывать свою репутацию? Два и два в голове у Чонина в ужасе складываются, когда он вспоминает, что Санён каждую свою арифметическую задачку объясняет в духе «было восемь бочек с порохом, три ты продал втридорога, одна подорвалась по дороге, когда именины у того хмыря из закусочной, которому ты торчишь пятьдесят ларов?». Это какой-то кошмар. Надо срочно поговорить на эту тему с Чаном.

В булочную он, как и ожидалось ещё час назад, приходит к шапочному разбору. Хозяйка Ханьдун чуть ли сама не плачет, видя его крайне печальное лицо, спрашивает, не умер ли у него кто и не умрёт ли он сейчас сам, но Чонин качает головой. На предложение дождаться, когда завезут новую партию, он отмахивается, извиняется, желает хорошего рабочего дня, ещё раз извиняется и выходит. Никаких ведьминских праздников сегодня, пока хоть что-то у него не пойдёт по приличному месту.

Дверной колокольчик возвещает о его приходе в мастерскую, и Чан поднимает голову от станка, как овчарка на пролетевший мимо носа тапок.

— Ты принёс рогалики с повидлом?

«Кого вообще заботят твои рогалики с повидлом, когда закончился чесночный хлеб», озвучивает про себя злобным голосом Чонин и шмыгает носом.

— Блин, забыл, извини. Я просто расстроился, что хлеб раскупили.

— Эх, Чонинка, не голова у тебя, а мешок с опилками, — Чан треплет его за щёки, сюсюкая, за что получает шлепок по запястью. — Чё дерёшься, мелочь пузатая?!

— Нормальная у меня голова, — срочно приведя шевелюру в порядок, Чонин начинает нарезать круги по мастерской, заложив руки за спину. — Слушай, а Санён вот нормальный вообще?

— Смотря что входит в твоё понятие нормы, — со смешком отвечает Чан и разводит испачканные в мазуте руки, возвращаясь к станку. — А где его носит, кстати? Он не хочет забрать свой заказ?

— Чешет языком с комиссаром возле налоговой. Нет, я имею в виду, он добропорядочный человек? Ну, там, не стреляется на дуэлях и не возглавляет банду головорезов? Не продаёт бочки с порохом втридорога? Не носит под пальто обрезанное ружье?

Апогеем абсурдности его вопросов становится невменяемый взгляд, который на него поднимает Чан, до этого примерявший на себе приклад новенького, как ни странно, обреза.

— Контрабанда пороха преследуется по закону, — говорит он отрешённо и кладёт оружие на стеклянный прилавок, а затем прочищает горло, как будто сейчас будет долго изъясняться на неудобную тему. — Если что, вот его заказ. Пусть зайдёт.

— Ты ответишь мне или нет?

Чан вытягивает губы трубочкой, втягивает обратно, кривит лицо во всех плоскостях, убегая от прямого ответа, который Чонину уже, если честно, не шибко нужен. Он и так допёр сам.

— Вот ты никогда не задумывался, почему я отпускаю тебя гулять по Альбе до десяти вечера с Эриком и Сону? — тот складывает руки на груди и зачем-то косит на него исподлобья. — Думай, Чонинка, думай.

Если бы эта маленькая каморка оружейной мастерской могла закружиться вокруг его хиленького тела – она бы точно это сделала, и Чонин бы упал навзничь. Вместо этого он задирает взгляд к потолку, с которого свисают хитро приделанные ружья и длинные сабли, потом долго скользит взглядом по трости-штыку с набалдашником в виде головы грифона, лежащей на прилавке после какого-то посетителя в разобранном виде, и ещё раз долго думает.

— Ладно, я понял, — коротко отвечает он.

— И что ты понял?

— Что у тебя нет денег на нормального гувернёра, поэтому я учу математику с бандюком, которому ты мастеришь оружие, — быстро тараторит Чонин, не давая брату возможность вставить слово. — Мне уже можно ходить на ваши стрелки?

Чан громко воет лицом в ладони, ставя его этим в тупик.

— Ты плачешь? — Чонину приходится приблизиться к своему припадочному брату и заглянуть ему под руки.

— Ну вот почему ты такой? — действительно плачет он. — Я же всё для тебя делаю! Пашу, как папа Карло! Чтобы что? Чтобы ты пришёл и заявил, что хочешь стать гангстером?

— Да я вообще просто так сказал. Несерьёзно, то есть.

Удивительно, но Чан тут же успокаивается, утирая невидимые слёзы.

— Тогда хорошо, — театрально выдохнув с облегчением, он натягивает просветелённое лицо и указывает на него трясущимся пальцем. — Но запомни, сынок, ты можешь ходить на стрелки дяди Санёна с такими же отбросами, как весь его притон, и никогда – на разборки с магами. Ты у меня всего один!

— Хорошо, пап, — тянет гласные Чонин, уже собираясь уходить, и останавливается у двери. — Но у него же жена ведьма? А Джейкоб?

— Ну, как понимаешь, если хочешь набить рожу насолившему тебе чародею, в твоей банде тоже должен быть хотя бы один чистосерд или хотя бы животворец. Если есть душегуб, ты вообще непобедим, но они действуют в одиночку и не любят возиться с людьми.

Всё это Чан поясняет, умно жестикулируя и таким голосом, будто уже несколько лет практикуется в разборках между людьми и магами, если последним вообще есть что делить. Хотя, если между существами есть какое-то минимальное различие, дающее кому-то преимущество, из этого всегда найдётся повод для ненависти, конфликта, мордобоя и далее по нарастающей. Так Чонин решает для себя.

— И откуда ты всё это знаешь?

— Я пожил на этом свете немало лет, — оскорбляется Чан.

— Ой, заткнись ради всех святых.

Не успев толком выйти и отойти от мастерской хотя бы на два шага, брат догоняет его и ловит за рукав пальто из уличного окошка и начинает взбудораженно шипеть в ухо.

— А откуда ты знаешь, что у меня нет денег? — спрашивает он абсолютно серьёзно.

— Что?

— Тебе кто-то рассказал? — ещё больше напирает тот.

— Да я ж сказал, что ляпнул просто так! Отвали, — Чонин с переменным успехом вырывается из железной хватки и отскакивает на безопасное расстояние, не забыв оглянуться по сторонам. — Что случилось-то?

Набравшись смелости и потоптавшись на месте, Чан кладёт руку на сердце и сознаётся с болезненным лицом:

— Это забытое богом место посетил распрекраснейший на всём белом свете юноша, — он показывает руками на пространство вокруг себя. — Ты ребёнок, ничего не смыслишь, но я уже вот два часа с разбитым изнывающим сердцем. Произошла самая страшная кража! Обокрал меня, обобрал до нитки нечестивец с обаятельным лицом. А ведь попросил только кинжал из волчьей кости.

Чонин ничего не понимает.

— Он украл твою выручку?

— Моё сердце, дурила! — со страшно громким вздохом он бросается к ближайшей стене и хватается за рубашку на груди. — У меня теперь вот тут дырка, понимаешь нет?

— Ты лицо его запомнил? Имя спросил? — благоразумно пропустив стенания брата мимо ушей, холодно спрашивает Чонин.

— Конечно нет, я же джентельмен. Но, по чесноку, он меня правда обокрал. Фигурально. С моего же разрешения.

— Ты в курсе, что я тебя сейчас ненавижу? — шипит он на него, сжимая кулак у его длинного носа. — Быстрее, пожалуйста, я спешу.

— Короче-короче! — отмахивается тот. — Я отдал ему кинжал просто так, за красивые глаза, а он стоит бешеных бабок. Есть мелочь?

— Ты больной на всю голову, тебе нужны деньги на лечение, — Чонин проклинает сам себя, что зашёл к нему и теперь настроение у него вообще прескверное. Хотелось уничтожить весь мир.

Он уходит, еле волоча ноги по пыльной улице, оставив Чана разбираться с этим недоразумением как-нибудь без его помощи. И мелочь он ему тоже не отдаст, это теперь несгораемый залог за любую вкусняшку, которая поможет ему забыть этот страшный день.

По вымощенному выцветшей брусчаткой скверу тошнотворно задорно снуют людишки, где-то среди них явно затерялись маги разных видов и качества, шарлатаны и уличные разбойники, которые сейчас прикидываются среднестатистическими гражданами для отвода глаз, и Чонина каждый его шаг вводит во всё большее уныние. Он не хотел ни на какой Белтейн, ему было до фонаря на магическую веселуху. Кажется, подсыпь ему какой-нибудь чудо-кондитер в пряник смешинок, Чонин бы только чихнул – настолько ему всё опостылело.

Он уже до такой степени взвинчен, что либо накричит на Санёна сразу, как увидит его серую восьмиклинку из-за угла, либо сам ввяжется в драку с колдунами за утайку выигрыша в покер, заберёт все бабки и кинет их Чану прямо в лицо.

Но, в самом деле, разве ему есть на что жаловаться? Любой ребёнок уже бился бы в истерике, узнай о существовании Старой Герцевины, что у Триводного залива, где даже обшарпанная скамейка, скорее всего, раньше могла ходить, а сейчас просто заржавела и обленилась. Напрашивается один вывод: какой толк в древнем волшебном городе, если ты не маг и не тебе суждено откопать сокровища царя Гороха? Правильно, никакого. Всё тлен, сказки – для детей, а от магии одни проблемы и штрафы от комиссаров.

Несмотря на все эти определённо верные умозаключения, к которым он пришёл, чеканя шаг по сырой мостовой, новых эмоций от жизни ему ужасно хотелось.

Остаётся только один вариант.

Город лопается от праздника, кривоватые узкие улочки полны кричащих нарядов и сыплющихся на голову вывесок местных лавок, маркетов и прочих заведений разношёрстного толка. Санёна найти удаётся не сразу – Чонин успевает навернуть несколько холостых кругов, прежде чем находит его курящим сигару у цветастых уличных штендеров, на которых нарисованы маскарадные маски.

— Дико извиняюсь, но что вы здесь делаете? — чопорно спрашивает он, подходя широкими шагами. — Мой брат ждёт, когда вы заберёте свой обрез.

— Неправильный вопрос, сынок, — Санён авторитетно тычет в него дымящейся сигарой толщиной с два пальца точно. — Что мы здесь делаем.

Он ничего ему не отвечает, решив немного передохнуть и поглазеть на улицу, поэтому тоже поворачивается к стеклянной двери магазина маскарадных масок спиной. Нет, и всё-таки, какого чёрта?

Чонин нарушает грубое мужское молчание.

— Дядя Санён, я знаю, что вы бандит. И знаю, что мой брат обеспечивает вам огнестрел и холодняк, или как вы это у себя называете, — ему снова приходится говорить на одном выдохе для пущей убедительности. — И я понял, что хочу в вашу контору.

Санён давится дымом, издавая невнятные хрипы и вздохи, походящие не то на смех, не то на крик помощи. В конце-концов, справившись с приступом шока, он сгребает Чонина за плечо, собираясь сказать что-то крайне важное.

— Вот! Вот как надо! А ты умный малый, Чонин. Я всегда говорю, что нет лучше способа познать прикладную математику, чем делать это с дулом у твоего виска, пока вспоминаешь, сколько бочек пороха было в той повозке из Бериштардта, — и громко смеётся сам от себя же, уперев руку в бок. — Пули это, сынок, не для кровопролития, это для улучшения работы мозга, во как.

Снова издав злобный хохот, Санён успокаивается, видя, что Чонин уже сто раз пожалел о сказанном, и отряхивает ему лацканы, сконфуженно закряхтев.

— Что ж, в моём пристанище не принято отказывать своим, — он восхищённо смотрит на Чонина наверное как на уже новоиспечённого гангстера. — Считай, ты был принят экстерном, с первого занятия арифметикой. Но нас ждут дела – праздник! Чёрт бы его побрал.

Он не находит никакого способа выразить шквал всех охвативших его эмоций, но это становится третьестепенной проблемой, когда Чонин близоруко приглядывается к знакомым фигурам, протискивающимся через толпы людей прямо к ним, и узнаёт в них своих лучших друзей – Эрика и Сону.

Эрика и Сону в, прости Всевышний, сраных твидовых восьмиклинках и длинных пальто, точь в точь как у Санёна. Чонин теряет дар речи.

— Вы мне ничего не хотите сказать? — возмущённо шипит он, пока его заталкивают в магазин масок.

— Хотим, но попозже, — громким шёпотом отвечает Эрик, шарясь по карманам и пихая что-то Санёну. — И билеты больше не забывай, блин! Мне Минджи чуть такого чапалаха не прописала!

Санён бурчит что-то непонятное в ответ, проходя внутрь, и Чонин шмыгает за ним как за единственным проводником в этом мире, который в один прекрасный день стал таким опасным и сложным.

— Бора! Яхонтовая моя, — душевно восклицает Санён, кидаясь обнимать невысокую шатенку с длинным острым носом, занятую росписью миниатюрной маскарадной маски. — Отпустишь нас быстренько?

— Опять за своё? — хохочет та. — Как в старые добрые сцепиться с инспектором по пьяни и испортить всем праздник, каждый Белтейн одно и то же?

— Всё куда хуже, радость моя, я собираюсь устроить кровавую баню и хорошенько попариться в ней! — зловещий грудной смех Санёна чуть не заставляет несчастные маски на стенах затрястись. — Но об этом поговорим в другом месте и в другой раз. Показывай свои шедевры.

— Пригласительные вперёд, — Бора ехидно играет пальцами раскрытой ладони.

Цокнув, Санён хлопает перед ней четыре изрядно помятые бумаги с печатью Великого Альянса и мелким витиеватым текстом, в который масочница поверхностно вчитывается и аж хрюкает от смеха в некоторых местах. Значит, пригласительные были нужны, чтобы проникнуть на центральную площадь, где будет сборище чародеев. Всё, как он и предполагал. Похоже, сегодня придётся примерить на себя новый образ – теперь-то понятно, что они делают в этом магазине.

— Аль-Азифский, блять, пиздёж, — ещё раз прыснув, она вздыхает и двигает билеты обратно. — Ладно, хрен с тобой и твоими чепушилами, три маски у меня уже готовы. А с тобой что делать будем, милое создание?

Не сразу сообразив, кому адресовано последнее словосочетание, Чонин мешкается и топчется на месте.

— А это у нас новая кровь! — ободряюще закинув ему руку на плечо, Санён встряхивает его. — Брат моего очень хорошего друга. Найдётся на этого фраера чего-нибудь?

Оценив его пристальным взглядом от пяток до макушки, Бора уверенно кивает и манит пальцем за собой к другому прилавку, где под стеклом сверкают и переливаются перламутром истинные произведения искусства. Чонину даже страшно думать об их цене.

Щелкнув ключом, девушка вытаскивает одну полку и кладёт перед ним. От буйства красок и форм разбегаются глаза.

— Выбрал? — спрашивает она таким голосом, словно прекрасно знает, что он ни черта не выбрал. — Бери вот эту, тебе подходит.

Изящная миниатюрная маска в виде лисьей хитрой мордочки в его руке совсем невесомая, и упаси случайно зацепить неуклюжими пальцами хоть одну бусинку или рыжее перо – те, казалось, держатся на чистой магии, что так и было скорее всего. Эта Бора, должно быть, левша, и всё это добро – дело рук её магии.

Пробежав глазами по шёлковой вышивке, он прикладывает маску к лицу и тут же улавливает своё отражение в одном из многочисленных полутреснутых зеркал в золотых обрамлениях. Это чтобы чары не оседали на отражении и не льстили клиентам, так что в него смело можно смотреть без суеверий.

Для мага скрывать своё лицо на праздниках – дело чести. Никто не сможет узнать его личину, пока он сам этого не захочет. К тому же, как он однажды вычитал в одном учебнике у Джейкоба, маска скрывает магию, чтобы её нельзя было распознать. Так странно надевать её, будучи простым человеком.

— Ну! Чем не писаный красавец! — ахает чародейка над его плечом, до которого еле достаёт.

Чонин отрывает маску от лица, как ошпаренный.

— Не могу взять, она слишком дорогая и слишком красивая, — говорит он.

— Дурак ты, набитый опилками. Бери, говорю, — Бора фыркает и даже не собирается принимать маску обратно. — Бери, пока я добрая. Вы тут все свои, не переживай. Угостишь меня как-нибудь пинтой пива, как дорастёшь.

Обрадовавшись подарку, он даже не соображает её толком поблагодарить, только усиленно кивает, мямлит что-то про «конечно угощу» и отходит ближе к дверям, пропуская новых клиентов, ломящихся сюда словно буран.

В тесном душном тамбуре он сталкивается с теми же Санёном, Сону и Эриком, о чём-то громко галдящих и спорящих. Сону и Эрик с остервенением выворачивают свои пальто и громко встряхивают – там оказались подшиты маскарадные камзолы; Сону облачается в чёрный бальный фрак с длинными фалдами, на груди у него красуется вычурная кроваво-красная лента с ажурной обшивкой, а воротник такой же чёрной рубашки украшен металлическими «уголками» с цепочкой; Эрик натягивает вырвиглазную красную ливрею поверх сатинового жилета, всю расшитую чёрной вязью; у Санёна под его пальто уже был надет тёмный жаккардовый пиджак в дополнение к костюму-тройке, поэтому он просто оставляет пальто болтаться на предплечье.

— Ну что, состоятельные кроты, время озвучить легенду, — ухмыляется Сону, подмигнув сразу всем. У Чонина в голове сейчас только тот Сону, который ещё вчера хватался за голову и стонал над элементарной задачкой по астрофизике, а не вот этот вороватый пижон. — Энрике, давай, только не ори на всю улицу.

— Короче, ты Великий Бобабол, — гнусавит Эрик, находясь в неравном бою с пуговицей. — Или Балабол. Как там было написано?

— Знаешь, куда я выкину твой язык, когда вырву его, «Доктор Геодуд, двадцати шести лет»? — ядовито шипит тот.

— Это чё, внатуре моё погоняло сегодня?! — Эрик аж взвизгивает, и Чонин прыскает, не сдержавшись.

— Навечно, — выдаёт Сону замогильным голосом и ржёт.

Выпав из этой перепалки, Чонин почему-то отвлекается на голоса из приоткрытой двери. В магазинчике сейчас, кажется, один человек, не считая Боры, но балаган и хохот стоит такой, будто там толпа. Высокий юноша (Чонин успевает рассмотреть его остроносые ботинки на каблуке и яркую накидку с воротником) оживлённо толкует что-то чародейке, размахивая руками. Он отвлекается от своей компании настолько, что вслушивается в разговор.

— Дай угадаю, вот эту беспонтовую чушь заказала Шиён, — в голосе у юноши скользит некая наглеца.

— Лучше угадай, что сделали любопытной Варваре на базаре, — огрызается голос Боры. — Я всё равно ничего тебе не скажу, не дождёшься.

— Чего бесишься? Я-то тебе какое плохое зло сделал? — тот смеётся, встряхнув золотистой гривой. — Ну хотя бы намекни, чего тебе стоит?

— Соглашения о неразглашении персональных данных, болван! Всё, вали отсюда, ты распугаешь мне клиентов. Старому змею привет.

Маг снова смеётся, мгновенно щёлкает пальцами и исчезает в чёрном дыме. Чонин от неожиданности пугается, но в итоге оборачивается к скандалящим по поводу непотребности своего внешнего вида гангстерам.

— Я извиняюсь, а как мы докажем, что мы действительно маги? Ну, если попросят что-то такое… — спрашивает он.

— Херня вопрос, я же знаю тропинки волшебных полян и надыбал нам чудо-порошок, — отмахивается Сону и достаёт из-за пазухи небольшую скляночку с сыпучим содержимым.

— По-моему, это морфин.

— Самое время проверить, — Сону отсыпает вещество прямо на растопыренное запястье, туда, где находится анатомическая табакерка, выдыхает для острастки, снюхивает всё разом, зажмуривается и смачно ойкает. — Хорошо пошла!

— Ты в своём уме, щенок? — гаркает Санён и отнимает у него склянку. — Ты чё исполняешь тут?! Смотрите и учитесь, салаги, показываю один раз.

Оказывается, надо было просто насыпать его на ладони, растереть, прихлопнуть раза два – и вуаля! – у Санёна прямо с пальцев срываются красные искры дельтийского огня, как будто он потомок самих варров.

— Ну конечно, у меня же нет жены-ведьмы, откуда мне знать, — бурчит Сону, разминая саднящую от порошка переносицу.

— А могла бы быть, если бы ты не получил вазой в лицо от той самой аквариус, — язвит Эрик.

— Да что я ей сделал!

— Ты подошёл к ней и сказал: «Ох, мадам, как прекрасно мясо облегает ваш скелет», — пересказывает тот, явно переигрывая с неприличным выражением лица. — Я бы тебе за такое тоже нос сломал в обратную сторону.

— А ну заглохли оба! — Санён одёргивает свой пиджак и натягивает на глаза маску. — Юбин скоро будет на месте, а мы уже опаздываем. Улыбаемся и машем, господа. И не отсвечиваем.

Юбин? Он думает про ту же Юбин, что и Санён? Неразговорчивая дамочка, о которой без конца тараторит Ханьдун? По её виду можно было сказать, что она наверняка вынашивает в голове новый технический прорыв или новую поэму, которая уже завтра будет на первых страницах газет. Да и вообще, она слишком приличная и излишне воспитанная, здесь точно замешана какая-то другая Юбин.

Из каждого угла гремит музыка, зазывалы надрывают связки, приглашая в двери всяких сомнительных заведений, объявляют о начале мероприятий сразу на нескольких языках; важные и расфуфыренные, маги статно идут к воротам центральной площади, некоторые в сопровождении жён и детей, некоторые одни, – но все исключительно в масках, бросая загадочные взгляды хитрых глаз. Чонин сомневается – вдруг они понимают, что он лишь фикция, и смеются над ним под своими неподвижными кукольными лицами? Он поглядывает на Эрика и Сону, идущих по обе стороны от него, но не находит и толики страха на их лицах – оба парня держатся уверенно, успевая перекидываться шутками, на которые иногда смеётся ведущий эту бандитскую кавалерию чуть впереди Санён.

Чонин слегка дёргает Эрика за плечо.

— Время рассказывать.

— Блин, прямо тут? — он поджимает губы и начинает говорить шёпотом: — В общем, мы честно не хотели тебя ввязывать, Чан запретил. У нас тут типа бизнес, своя фирма.

— Клан, — вставляет Сону, втиснувшийся между их лицами. — Не просто банда, браток.

— И какое название у этого вашего клана? — спрашивает Чонин, стараясь успевать вилять за ними в узких переулках.

— Мы из «Гончих и Волков», — гордо заявляет Эрик и достаёт из-под рубашки увесистый кулон. — Базар подкрепляю вещдоком, во, смотри.

На серебряной подвеске блеснула не то волчья, не то собачья голова, и он бережно потёр её пальцем, убирая обратно.

— И кто тут гончие, а кто волки? — Чонин хмурится. Сейчас его будут вербовать, и он больше не вернётся в прежнюю жизнь.

— Пока двадцать один год не стукнет, мы гончие. Но это только формальное звание, потому что мы младшие и всё такое, ты понял. Все остальные – волки.

Понимающие промычав, Чонин мрачно примеряет себе новое погоняло. «Ян Чонин из “Гончих и Волков”. А что, звучит неплохо, почти преступный авторитет южного квартала», — он хмыкает, подёрнув плечами и расправив их на орлиный манер. Как-никак, надо соответствовать образу. Интересно, и что теперь будет? Если он придёт к Чану в мастерскую и объявит всё как есть, мол, «прости, брат, за то что вырос и стал бандитом» – он кинется начищать ему ботинки и ползать у него в ногах? Если да, то хорошо. Если нет – ну, наверное, тогда будет другой разговор.

До заветных Золотых ворот они добираются без второсортных приключений, подходя вплотную к кишащей магами и богачами очереди. С гавани на город надвигаются свинцовые тучи, загораживая солнце, и краски вокруг начинают меркнуть. По ощущениям, приближалась тьма, либо же большая концентрация аквариусов и хамсинов и их неприязни на родовой основе поспособствовала резкой перемене погоды.

Ощутив чьё-то присутствие за спиной, Чонин резко оборачивается. Никого. Силуэт снова мелькает в его боковом зрении и смешивается с толпой.

— Санён, почему так долго? — низкий женский голос раздаётся словно из ниоткуда. И очень знакомый.

— Технические неполадки, не парься, — отвечает Санён, застыв в одной позе. — Готова?

— Да, — девушка не спешит выходить из укрытия. — Здравствуй, Чонин.

Он чуть не взвизгивает, но вовремя закрывает себе рот, когда перед ним появляется Юбин. На её голове капюшон накидки, а сама она невзрачной тенью стоит за плечом Санёна. С первого взгляда она и есть тень, как будто только что вынырнула из неё. Дымчато-чёрное облачение с головы до ног, тёмные глаза, тонкая линия губ — всё это исчезает с его глаз так же быстро, как и появляется. Поздороваться он, разумеется, не успел.

Ему сейчас очень хочется всё расспросить и разузнать, но рисковать нельзя, поэтому он молча стягивает лицо в кучу и ждёт, когда толпа сама рассосётся. Что ж, по крайней мере, он утратил полную апатию к жизни и теперь хочет попасть на празднование Белтейна. А особенно – узнать, что здесь нужно «Гончим и Волкам». Что нужно им, если уж называть вещи своими именами.

Комиссар Ёнхун кривит рот, оглядывая пригласительные очередного гостя, мелькая взглядом по внешнему виду, чтобы сходилось с описанием, и пропускает того вперёд. Не проходит и пары минут, как начинается потасовка – одного мага решительно не хотят пускать внутрь, разгорается скандал. Чонин вытягивается на носочках, выглядывая, но Санён хлопает его по плечу и пригибает к земле.

— Ты кто такой вообще? — недовольно тянет Ёнхун и машет рукой. — Давай, до свидания.

— Самуэль Хван Хадсон, остолоп, — цедит сквозь зубы недовольный юношеский голос. — Учись читать.

Тот самый голос, он запомнил его из магазинчика Боры. Чонин зачем-то подаётся вперёд и протискивается через взбудораженную колонну людей – Санён не успевает схватить его за руку и шипит проклятия.

— Тебя нет в списках, значит, тебя не пригласили.

— Я сам себя пригласил, — почти рычит тот, явно раздражившись. — Отойдите в сторону, господин комиссар.

Эрик догоняет Чонина и пытается утянуть обратно, но замирает на месте с ошалевшим видом, будто смерть с косой увидел. В разборку вмешивается внушительная мадам, закутанная в длиннополую чёрно-белую шубу. Она смеётся злым ядовитым басом.

— Я погляжу, ты очень смелый брать себе такие громкие имена, — колдунья фыркает и откидывает чёрно-белое каре назад. — В начальники демонов записался, адепт?

Маг сжимает челюсти и буравит её взглядом из-под сбившихся золотых локонов, лицо его скрыто за чёрной маской, но гримаса у него очевидно озлобленная. Чонин узнаёт тёмно-синюю накидку и делает ещё несколько шагов, как будто он вообще смеет встревать в такое. Он не котирует это как резко обострившееся чувство социальной справедливости, ему просто интересно.

По толпе сразу проносится волна шепотков, возмущённых присутствием адепта, по их мнению, нечестивых сил, но чародей на её вопрос ничего не отвечает, только опасливо бегает глазами по сторонам.

— Подождите, — ахает Ёнхун. — О чём вы говорите, гражданочка? Здесь не может быть никаких адептов!

Колдунья громко смеётся и срывает с его ливреи маленькое устройство, которое тут же разбивает о землю.

— Что, не сработала халтура левшей? — хохот у неё до того зловещий, что Чонину становится не по себе. — Куда тебе, человечишке, почуять, как от него скверной разит за милю! Хреновый плащ, Хёнджин, можешь выбросить эту дешёвку. Она тоже нихрена не работает.

— Шиён, а ты всегда такая сука? — ощеривается парень, ища пути отступления. — Или только сегодня?

— У меня на вас, выродков, всегда такая реакция, извиняться не буду.

Она угрожающе вздымает руку со страшными металлическими кольцами-когтями на пальцах, толпа в ужасе охает, и воздух становится невыносимо тяжёлым.

— Пиздец, Чонин, она душегуб, — Эрик настойчиво трясёт его за плечо. — Уёбываем срочно. Пошли!

Чонин выкрикивает насколько хватает духа:

— Женщина, не дурите!

Ему наверняка стоило тут же броситься в бега без оглядки – душегубка одаривает его таким взглядом, будто она сейчас зашипит как масло как сковородке и превратится в кровожадную древнюю хтонь, чтобы загрызть его на глазах у всех.

— Жить надоело, мелочь?! — разномастные глаза безумно бегают по его лицу, похоже, безуспешно пытаясь вычислить уровень его магических силёнок, и от этого ему действительно жутко боязно, вдруг маска не сработает. — Не учили не совать нос не в свои дела?

— Будьте добры, извинитесь, — непоколебимо отвечает он, пока Эрик рядом норовит сгрызть половину своего кулака. — Вы оскорбили уже двух людей. Извинитесь, и мы разойдёмся как честные люди.

Впрочем, он знает, что делает – когти-ограничители не дадут ей совершить на него воздействие выше магического барьера, если они настоящие, конечно.

Ведьма быстро опускает руку, продолжая съедать его белеющими от гнева глазами.

— Я сейчас тебя так прокляну, до конца жизни будешь плеваться цыганскими иголками, — цедит сквозь зубы она, поднимая клуб чёрного дыма.

Он не успевает сообразить, как перед его глазами просвистывают чёрные лезвия, рассекая заклятие на мелкие части, и те растворяются. Ему кажется, будто бы всё, кроме них троих, замедлилось и вовсе остановилось – ведьма Шиён досадливо цокает и брезгливо отряхивает руки.

— Ссыкло паршивое, удрал, стоило только поймать эту шавку за руку. Я до тебя ещё доберусь, пакость такая.

Толпа взрывается возмущениями в следующий же момент – время больше никто не тормозит. Чуть не словивший страшнейшее проклятие Чонин и потасовка двух внезапно испарившихся магов народу уже неинтересны, поэтому он сразу теряется в хлынувшей ко входу толпе. Под ноги ему падает уже знакомая накидка, но у него нет вариантов, зачем тот парень её обронил. Неужели это он разорвал заклинание? Если честно, он никогда не слышал, что у них в городе водятся адепты, только на уровне каких-то школьных слухов.

— Истинный пиздец! Чонинка, дядю Санёна чуть удар не хватил! — выкрикивает Санён, выхватив его из бурной реки людей. — Так, короче, без моего разрешения от меня не отходить, понятно объясняю? Личного не рассказывать, к магам не приставать. Усекли?

Он даже не успевает в себя прийти, но уверенно кивает.

— Ещё праздник не начался, а вы уже петарды из скверны запускаете, — подшучивает явившийся к ним Джейкоб и здоровается со всеми. — Рад тебя видеть, Чонин. Чего стоим, чего ждём, уважаемые?

— Коб, как я могу наводить суету без тебя? — обижается Санён. — Выдвигаемся.

Следующие три или четыре часа Чонина не волнуют развлекушки смертных – он задумчиво вертит в руке найденную во внутреннем кармашке мантии визитную карточку, глубоко задумываясь над её сакральным значением.

«Трёхсолетний демон и его подмастерье к вашим услугам! Льготное грехопадение, огонь для горения души по привлекательной цене, духовные практики. Первые двадцать минут сеанса – скидка три процента, интеграция анимуса в структуру психики – по двойному тарифу!
Сквер Дурного Глаза, 19»

— Пошли в резиновых уток стрелять, — нудит Эрик у него под ухом. — Видал, там большую сахарную вату дают? Чума-а просто.

— Можно мне домой?

От изумления Эрик и Сону открывают рты.

— Какой домой?! Мы только начали! Скоро уже пабы откроются.

Определённо. А ничего, что им ещё рано спиртное наливать?

По дороге до тира им попадается их общий знакомый – алхимик Хёнджэ, уже точно не трезвый, вертит в руках какой-то большой кинжал, упорно добиваясь внимания Джейкоба.

— Ну посмотри, Джейки! Знаешь, за сколько я его взял? — он пару раз хлопает кривым лезвием плашмя по ладони, а потом подбрасывает и ловит за острый конец, чтобы всем было видно резную рукоять, они же раньше ножей в жизни не видали. Хёнджэ по слогам оскаливается: — Бес-плат-но.

— Думаю, за лезвие всё же лучше не хвататься, — замечает Джейкоб ровно в тот момент, когда Хёнджэ визгливо вскрикивает и роняет свой трофей на землю. — Вот, о чём я и говорил. Теперь на нём частицы твоей крови. Биологический материал, сам понимаешь.

Чонину интересно, это тот нож, о котором он сейчас думает? Индуктивное мышление и анализ подсказывают, что да.

— И что теперь будет? — тому уже не больно, поэтому спрашивает он сквозь громкий гогот, пытаясь в темноте нашарить своё сокровище. Чонин бы помог, но хочет, чтоб этот лизоблюд немного помучался. Это за брата. Зуб за зуб. Кровь и боль за нервную систему Чонина.

— Ну как что? Захочешь гомункула вырастить, а там кинжал ритуальный нужен, и у него случайно получится твоё лицо. Такой нож хоть год в спиртяге отмачивай, не поможет.

Первым гогочет в голос Сону. Потом все остальные.

Будучи осмеянным как оплёванным с головы до ног, Хёнджэ побитой собакой ковыляет домой, волоча бесчестно полученный никудышный ножик. Стоило добить его и потребовать вернуть вещь, но у Чонина голова другим забита, а зла он не забывает, и посему возместит позже в полном объёме.

Вечер праздника пролетает быстрее задуманного, Чонин насилу отстраняется от пережёвывания ужаса, который он имел неудовольствие сегодня пережить, и даже втягивается в царящий в воздухе ажиотаж. Получается немного пострелять в игрушечных уточек, посмотреть, как Эрик обливается лимонадом и приходит в неубиваемое уныние и как Сону роняет канапе из фруктов на новые брюки, сделав это событием вечера.

Больше, конечно, он ошивается возле Джейкоба, задавая ему провокационные вопросы и используя его как единственный источник достоверной информации в своём погромном расследовании.

— Ну, с адептами не всё так однозначно, — грязно-белая бродяжка кружится у них под ногами, и Джейкоб присаживается на корточки потрепать её за ухо. Безусловно, Чонин успел тезисно изложить ему случившееся и теперь ждал экспертного мнения. — После восстаний они раскольники и супостаты, зато у себя там, на пустошах всяких, в Равен Аксе, на Сизых Хребтах, им законы не писаны. Обычная жизнь с примесью скверны в воздухе, ну и уровень преступности выше. Местным душегубам грешно на них зуб не иметь. Представь, ты воюешь на пике сил, а то и падаешь жертвой искажения, пашешь на фронте несколько лет, а потом – хлоп – война заканчивается сомнительным договором, Альянс соображает какой-то чудо-барьер, и ты больше никто и звать тебя никак. Чтобы не было так обидно – ветеранские выплаты и медалька на грудь.

Они вздыхают почти одновременно. Чонин глубоко задумывается. И правда, душегубы хоть и опасные товарищи, кастующие тяжёлую магию из всего мёртвого и озлобленного, но с этим Барьером их вовсе с лица сотрут. Он даже вспоминает абзац из книги: минимальный выброс некроэнергии душегуба в полтора-два раза превышает уровень магии, дозволенный барьером. У той женщины были ограничители, но отхватить трёхэтажный сглаз на девять колен вперёд и десять километров в радиусе было можно и с ними. Наверное, злоба растёт из таких вот запретов, подпитывается завистью ко всем «элитным» чаровникам и на выходе даёт неутешительный исход.

— Я так и не понял, зачем адепту нужно было попасть в центр города, — бубнит Чонин и мнёт несчастную накидку, постепенно превращая дорогую ткань в половую тряпку. Нервничает. — Мне кажется, он только соберётся наложить сигиллу, его уже комиссары повяжут и наутро будет трибунал.

Мимо них корявым шагом проносится кучка уличных артистов на ходулях, шурша яркой бахромой и покачиваясь. Недалеко раздаётся отчаянный рёв дяди Санёна – наверное, проиграл младшему поколению в какую-нибудь ерунду и не может смириться.

— Согласен, — тот кивает. — Но заметь, сигиллу-то он наложить успел, а комиссар Ёнхун поймать его и обезвредить – нет. Хотя полыхнуло ощутимо, я издалека почувствовал, поэтому поспешил к вам.

Чонин вот ничего не почувствовал. Да, наверное, и не должен был, он же не маг совсем. «И чего я тут распинаюсь вообще? Меня человек спас, а я уже несколько часов выясняю, достаточно ли мой спаситель добропорядочный тип, чтобы высказать ему свою благодарность. Гений, просто гений.»

— Как там Ханён? — перевести тему кажется ему наилучшим решением. — Не передумал поступать?

— Если бы он так же хорошо запоминал порядок наложения заклятий, как стихи пишет, цены бы не было, — в нём прорывается тон бывшего профессора. — Но Гахён его тоже подтягивает, они рядом живут. Ханён и вступительные пройдёт, и первый семестр сможет в учебники не заглядывать. Блажь.

— И правда, очень хорошо.

Получается ещё недолго помолчать, любуясь чужим весельем. Причислить себя к нему не получалось. Да и шут бы с ним. Белтейн лишь прикрытие, цели их визита сюда явно не такие красочные. Чонин внезапно скучает по Минджи. Будет ли она сегодня, он не знал.

— А ты чем заниматься планируешь? — с усмешкой спрашивает Джейкоб. — Вольёшься в семейный бизнес?

Прямо не вопрос, а удар по печени. Много у него вариантов, что ли? Джейкобу, конечно, говорить легко – да всем урождённым магам говорить легко. Куда-нибудь да пригодишься, хоть на торговое судно в паруса ветер надувать, хоть в котельную дома топить. Животворцы, чистосерды – с ногами загребут и оклад с заманчивом числом предложат. Он одёргивает себя. Вся эта зависть и злые мысли – плохо. Надо прекращать.

— Хочу поступить в медицинскую школу при Фарнском университете.

— Фарн? Далековато, Чан волком взвоет без тебя, глядишь, чудить начнёт на почве тоски, — улыбка его становится добродушной, пока он чуть косится на Чонина, дыша влажным воздухом.

— Да он и так чудной, — без задней мысли бросает он, на что Джейкоб непривычно громко для себя смеётся.

Если Санён заикнулся, что будет «вторая часть фарнского балета», то она будет. Поэтому после бессмысленного сотрясания воздуха возле каждой лавки, аттракциона и прочей муры они выходят таки на окончательно ожившую главную улицу. Банда у них пока что не самая внушительная: чуть впереди Санён что-то толкует на пальцах Джейкобу, зажав сигару в зубах, почему-то успев за этот чудный вечер не расслабиться, а только взвинтиться ещё больше; за ними широким уверенным шагом следует компания из Сону, Эрика и собственно него самого. Где-то рядом тенью скользит Юбин, Чонин предполагает, что доппельгангер, настоящая Юбин сейчас в другом месте. В жизни бы не подумал, что она не просто кинжальница, а ещё и переученный душегуб.

Оживлённый диалог старших он выхватывает с трудом из крайнего интереса. Заметив перемены в лице Джейкоба, Чонин вслушивается ещё усерднее.

— Который Минджи угрожал? — переспрашивает тот.

— Да Минджи сама кому хочешь! — Санён на эмоциях хлопает себя по бедру, добавив что-то уже тише. — …ты понял, чё он хочет? Это не он хочет, это Альянс ёбаный хочет. Этот штемп на подсосе у них, своим бы скудным умишкой не додумался, да и предъявить ему мне нечего, кроме того, что я его из квартала выселил нахуй с его шушерой. Юбин нашла его имя в списках, короче, эта ищейка облезлая уже копает под нас такую яму. Я его в ней же и похороню, тявкнуть не успеет.

Вдруг с двух сторон к ним присоединяются ещё две фигуры, которые Чонин узнаёт, стопорнувшись на месте. Хотелось материться вслух.

— Полундра! Меняем тактику, — запыхавшись, выдаёт Чанмин, его знакомый, студент академии живописи. И потом машет уже ему, привычно-маниакально улыбаясь. — О! Ты с нами!

Чонин так знатно обомлевает, что забывает поздороваться в ответ.

— Надо с улицы валить, если он не один явится, будет баня, — говорит вторая фигура. Джуён, тут легко догадаться – друг Чанмина.

— Выкладывай давай, — ещё пуще мрачнеет Санён.

— Мы нашли пацана из банды типа, который нам продал ту партию. Сознался, что Хонджун на лапу дал, чтобы нам толкнули чистяком.

— Бля-я-я-дство! — сигара тут же лежит на землю, брошенная со всей дури, на которую Санён способен. — Пошли нахуй, колдуны ебучие! Вот поэтому я их не переношу. Чепуха, а не люди!

— Ну ты потише-то, — одёргивает его Джейкоб, но тоже понимает, что зря, тут надо только ждать, когда он наорётся. Он, по всей видимости, уже привык к оскорблению всех потомков магов вплоть до Первых Душ и на Санёна не обижался.

— Аааа, хуйлуша! Смерд! Он живёт последний час!

Чонин натурально чувствует, как запахло жареным. Чан его сознательно подтолкнул соучаствовать в бандитской облаве в первый же день его гангстерской стажировки?

Пробуравив страшным ненавидящим взглядом в ближайшем пабе дырку, Санён жестом что-то обозначает и направляется к одному из заведений, глубоко засунув руки в карманы.

Заметив смешанные чувства на лице Чонина, Сону закидывает ему руку на плечо и начинает негромко пояснять.

— Ты не менжуйся, я всё объясню, — едва оскаливается он, утративший от безумства жизни чувство самосохранения. — Пару недель назад была у нас сделочка в другом квартале, хорошая цена, сертификат есть, их главный правда долго плакался, что-то про своего кента в армии ныл, но в итоге товар забрали, всё пучком. А неделю назад сорока на хвосте принесла, что с государственного склада умыкнула партия оружия. Экспортного, понимаешь? В каждой газете про это написали, мол, порядочные люди сверху уже назначили опытного инспектора Ким Хонджуна, он обязательно схватит негодяя за руку и накажет за политическое преступление. Сюда же накинь те письма с угрозами, которые Минджи стабильно получает уже месяц. «Твоё дело уже у трибунала Альянса на руках», «готовься лишиться всего, что имеешь», ну и прочие понты, как будто это может напугать одну из сильнейших чистосердок.

— Внатуре, — добавляет Эрик. — Ничего, щас мы по этим петухам ебнём из кольтов, будет всё по-пацански.

Постепенно точки у Чонина в голове соединяются. Вот тебе и насущная загадка по логике, на размышление даётся меньше минуты. Ты гангстер, предположительно крышуешь рабочий квартал в волшебном городе. У тебя есть ведьма-жена, которая ушла из того самого Великого Альянса по неизвестным причинам и залегла на дно, чтобы развивать семейный бизнес. Альянс это не устраивает (гипотеза, нужно подкрепить фактами: Минджи поступила по совести, покинув организацию, чем задела их честь и гордость), поэтому он начинает втыкать ей палки в колёса.

Чем можно крупно насолить ведьме? Засечь в систематическом нарушении барьера. С чистосердами далеко не нужно ходить, достаточно высосать какую-нибудь причину в духе манипуляций человеческим разумом на благо подпольной экономики. Не она первая по этой статье пойдёт, не она последняя.

Как добраться до ведьмы? Для ответа на вопрос надо вернуться к тому, что он узнал за сегодня.

Ты покупаешь партию оружия у одного человечка. Через неделю на тебя катают маляву в местный УГРО и назначают по твою голову нюхача, у которого на тебя зуб, но не такой чтобы крупный. Из дополнительных данных: человечек оказался шестёркой нюхача и втянул тебя в медвежий капкан. Дальше облава, обыск, допрос. Но в чём подвох?

Поздравляю, твою жену только что крупно раздраконили.

Если Чонин правильно проследил цепочку событий, то они сейчас ведутся на провокацию. Санёну в любом случае сошьют это дело с партией оружия, чистосерд-дознаватель выдавит из него нужные слова. Минджи ведь не будет… или будет?

— Дядя Санён! — Чонин поспешно догоняет его, тот аж дёргается, но спокойно оборачивается. Он спрашивает шёпотом: — Где сейчас тётя Минджи?

— Закрывает бар, с ней Юбин, — неохотно отвечает он, поэтому Чонин больше не пристаёт с расспросами. Если Минджи собирается присоединиться к потасовке, ей нужно быть крайне осторожной, так что никаких обсуждений мест дислокации. Но нервничать он от этого начинает ещё больше.

Паб встречает их привычной духотой, невыносимым гудежом и до того противной музыкой, что уши трубочкой сворачивались. Активно танцующие под неё парочки вызывали много вопросов относительно своего музыкального вкуса.

— Чё за хуйня играет? — морщится Санён, расталкивая пьянь в кулуарах.

— Это, мой дорогой друг, музыка, — смеётся Джейкоб, но быстро возвращает серьёзное выражение лица и медленно осматривается по сторонам.

Чонин бывал в пабах, не на правах пьющего, конечно, но приходилось составлять компанию Чану, иногда Сону. Тесновато, старомодные шторы какие-то, неподъёмные вазы с искусственными цветами ютятся в самых неподходящих для этого местах, зашуганные официанты и уличный оркестр вместо чего-то нормального. Оценку он заведению даёт ниже среднего. Не фонтан, но пить можно.

Санён почти сразу заявляет, что собирается играть в покер, выгнав кого-то непутёвого из-за стола, Джейкоб пока рамки приличия соблюдает и просто заказывает виски. Большой круглый стол неподалёку занимает вся остальная компания; Чонин решает далеко от старших не отходить и садится понаблюдать за игрой. Место крупье занимает высокая девушка в классическом чёрном костюме с вытянутым правильным лицом и аккуратным острым носом. На бейдже «Миён» ровным шрифтом.

Честно, проблемы начинаются сразу. И здесь даже неважно то, что Санён с самого начала только и делал, что искал драки, ситуация просто сама идёт в руки.

Карты раскладывает не «Миён», а какой-то «Чанджун», появившийся сбоку от стола с новенькой колодой.

Первое, что Санён делает – методично и с наплывом остервенения тушит сигару о пепельницу, с шипением втянув воздух через зубы.

— Ёбаный рот этого казино, блять, — подытоживает он и всем корпусом разворачивается к парню. — Ты кто такой, сука, чтоб это сделать?

— Я всегда это делал, когда… — мнётся от испуга тот.

— Вы чё, дурачки ёбаные? Вы чё, ебанутые, что ли? Действи… вы внатуре ебанутые? — он сотрясает рукой в сторону девушки. — Эта сидит там, чешет колоду, блять. Этот стоит, тужится чё-то, говорит, тебе сейчас тут тоже раздам.

— Ну посмотрите… — беспомощно просит парень.

— Ёб твою мать! У вас дилер есть, чтобы это делать на моих глазах, мудак ты ёбаный!

В негодовании громыхая ладонью по столу, Санён сбивает все стопки фишек и дарует несчастной «Миён» нервный срыв. Чонин просто позволяет ситуации развиваться до кульминации.

— Хорошо, будет делать дилер. Раньше это делал всегда я…

— Дегенерат ебучий! Вот пока ты это делал, вафел ёбаный, так всё и происходило! — Санён так усердно грузит его, что того уже явно укачивает.

— В ВИПе? — парнишка поднимает абсолютно пустой взгляд. Кажется, он сам не понял, что сказал.

— В ХУИпе! Блять, вы чё, действительно идиоты, что ли, а? Дифиченты какие-то, ёбаный ваш рот, а... А ты-то чё делаешь?

«Миён» набирается храбрости и тараторит, бесцельно мацая руками лоток с фишками:

— Они разложены просто в другом порядке!

— Ёбаный твой рот! Какого хуя они в другом порядке разложены? Ты распечатала колоду на моих глазах, блять! Как они могут быть там разложены в другом порядке?!

— В другом! Вот, смотрите, — она показывает ему несчастную колоду.

— Глупышка тупенькая! Вы чё, в киосках их заряжаете?!

— Производители карт… — снова встревает крупье «Чанджун».

– Ты, мудила гороховая! Как запечатанная колода может быть в другом порядке разложена?! Ты, чудо ёбаное!

— Докажу! Я докажу! — со слезами на глазах «Чанджун» едва не роняет всё на пол.

Дальше уже непонятно – то ли Санён решил разыграть неадекватного бузотёра и слишком вжился в образ, то ли это его дефолтная модель поведения. В любом случае, Джейкоб повода для волнения не находит, отлично проводя время со стаканом виски и наблюдая через его грани бесплатное цирковое представление. Весь дальнейший диалог Чонин воспринимать отказывается.

— Ты, мудила ебучая, вы во что играете, сука ёбаная, падла?!

— Вот смотрите…

— Я рот твой ебал! Клоуны, покупайте карты не в киосках! Вы чё, ебанутые, сука?!

— Фабрика их в таком виде…

— Ты мудила! Как может в казино быть колода за-а-а… разложена в другом порядке?! Ты чё, бредишь, что ли?! Ёбаный твой рот, а!

— Так вот и разложены…

— Ты чё, бредишь, сука?

— Успокойтесь... Вот, посмотрите, как они разложены…

— Ёбаный ты дурак! Ты бредишь, что ли?! Как в казино могут быть карты по-другому разложены?! Дурашек-барашек ты…

— Если я разложу вот так вот, да?..

— Козёл, ты заебал меня.

— Вы специально!

— Я специально! Я щас им расскажу, что вы тут исполняете! Вы чё, дураёбы?!

— Посмотрите…

— Вы их где берете, бляди?!

— Покупаем у официальных…

— Стерва! Вы чё, е.. блять… — ну слава богам, у Санёна заканчивается словарный запас, и он уже больше сам не может повторять как припадочный одни и те же фразы, производя невыносимое для среднестатистического человека психологическое давление, поэтому начинает невнятно дёргаться и щериться. — Что ты смотришь на меня своим ёбаным ёбальником?

— Как вы хотели, скажите мне? Как вы хотите?

— Ты, чучело, ты не понимаешь, что ты мелешь вообще!

— Что есть, то и говорю.

— Ты говоришь, что в казино в запечатанных колодах карты разложены по-другому?!

— Да, смотрите. Туз не на месте.

Дослушивать он это не собирается, поэтому встаёт, напоследок трясёт подвернувшейся бубновой королевой перед носом обоих крупье, не придумывает, как бы ему ещё поугрожать, и уходит к общему столу с чувством выполненного долга. Теперь всё заведение в курсе, что в ближайшие несколько часов жертвой неуравновешенного психа в жаккардовой тройке может стать кто угодно.

За двумя сдвинутыми вместе столиками над этой сценой уже несколько минут от души ржали все. Здесь были даже масочница Бора, гогочущая громче всех, и Гахён, которую он увидеть никак не ожидал.

— Ты видел, как у него глаза заблестели? — уже хрипит Эрик. — Ой мама-а, они ж на пару теперь рыдают в туалете. Хорош, дядь Санён! Мегахорош!

— Да какая разница? Это паб Хвитэка, — оскаливается Чанмин и опасно хрустит шеей. — Крупье до слёз довели, а его до кровавых соплей доведём. Где он, кстати? Ссытся раз на раз?

Джуён тарабанит по столу пальцами, постоянно куда-то поглядывая – чёрные глаза с кошачьим изгибом век гуляют по зале из прорезей в маске.

— Здесь, стопудово. Давно бы уже выгнал, видимо, ждёт своего дружка.

Когда эмоции от сольного спектакля Санёна подуспокаиваются, возникает ещё один голос.

— Это что за цирк с конями, дорогой?

Санён белеет, немеет, робеет, краснеет, потом зеленеет и в обратном порядке.

Рядом с Борой присаживается солидного вида мадам, в чёрном атласном платье и таких же оперных перчатках, чёрные очки закрывают ей чуть ли не половину лица, но Чонин ударил бы сам себя, не узнай он привычную насмешливую ухмылку Минджи.

— Тебе не стыдно? Ты ребёнка чему учишь!

Очевидно, что речь про него.

— Да я! — успевает только Санён вякнуть, но сникает. — Красивая причёска.

— Зубы мне не заговаривай, — фыркает Минджи, поправляя парик старчески-белого цвета, с высоко заколотыми буклями. — Ещё эта пудра сыпется, господи.

— Зато вышибалы повелись на неё и не узнали тебя. Кто делал! — довольно хлопает себя по груди Бора, опрокидывая рюмку.

Раз на них никто нападать прямо сейчас не собирается, вся шумная компания решает заставить всех понервничать ещё немного и закатывает настоящую пьянку. И вот уже Гахён надоедает показательно игнорировать присутствие Сону в экстремальной близости от своих плеч, поддатого и вконец оборзевшего.

— Каждая буханка хлеба – трагическая история зёрен, которые могли бы стать пивом, но не стали, — драматично декламирует он, пытаясь скрыть за этим смертельный номер – рука его тянется к вишнёво-багряным волосам Гахён.

— Убрал руки! — рявкает она со страшным оскалом, выпучив глаза и подпрыгнув на месте. Чонин не может сдержать рвущийся смех. — Я сейчас утоплю тебя в бочке с пивом, ты допиздишься.

— О большем не могу и мечтать, — жмёт плечами Сону и елейно лыбится. — Но лучше бы в чьих-нибудь кругленьких…

— Заткнись! — по лицу ему всё-таки прилетает, но не сильно.

Гахён надоедает, ей удаётся уговорить Чанмина поменяться местами, так что теперь по одну руку от Чонина стоял визг и ишачий гогот, по другую – Джуён обсуждал с Гахён какие-то нюансы магии аквариусов. Ну и конечно Эрик, который трепался за двоих на оба фронта.

Как только Чонину начинает казаться, что сегодня ничего не будет, что-то происходит– в паб вваливаются двое.

За этим следует как будто бы строго определённая цепочка событий. Первыми вскакивают Джейкоб и Санён так, чтобы Минджи оказалась вне обзора за их спинами и успела плавно ретироваться в тень. Судя по звуку, под вторым столиком, где сидел Чонин с ребятами, громыхнуло что-то тяжёлое и металлическое, что Чанмин сейчас держал под полами пальто. Внезапно исчезает Юбин, а Бора хищно улыбается, тоже припрятав что-то в своих широких белых рукавах.

Невнушительного вида (скорее – выскочка-щегол в дешёвой шубе раскраса зебры) тип со значком «государственная инспекция – Ким Х.» влетает в салун с перекошенным лицом в сопровождении, конечно же, кто вообще сомневался, ещё одного паренька в форменном красном кафтанчике. А вот и дознаватель-чистосерд. А чего он выглядит как будто сейчас забьётся в угол и заплачет?

— Дирижабль летит, колёса стёрлися, нас не ждали, а мы припёрлися, да, Санён? — Хонджун театрально разводит руками, наверное, ощущая себя дорвавшимся до власти злобным гением.

— Да нет, уже полтора часа яйца тут чешу, — Санён подцепляет рукой стул и садится на него верхом, сложив руки на спинку. — Ебать, ты голову в побелке красил?

Хонджун инстинктивно тянется рукой к своей экспериментальной шевелюре, но отдёргивает и громко фыркает, скривившись, что его роль эпатажного агрессора уже заняли.

— Давайте обойдёмся без оскорблений, чтобы не отягощать дело, — подаёт голос тот высокий молодой человек за его спиной.

— Согласен, оскорблять буду только я, — под дружный хохот отвечает Санён.

— У вас какие-то проблемы, господа? — Джейкоб вскидывает брови. — Предлагаю друг друга не задерживать.

Хонджун угрожающе зыркает на них с высоты своего небольшого роста.

— Суд выдал ордер на обыск твоих складов, — выплёвывает он каждое слово, чувствуя свою причастность к карательному процессу. — Обвинение в краже экспортного оружия. Есть, что сказать?

Чонин даже не знает, чего ожидать и как расценивать ситуацию. Ещё не всё потеряно или хуже уже не будет?

— Суд? А мне что-то подсказывает, что нихуя не суд. Где твой дружбан Хвитэк, который мне его так душевно продал? — он повышает голос так, что посетители вжимают головы в плечи. — Голубчик ёбаный, мне сделать из потолка твоей пивнухи решето или ты сам выйдешь?

— Не знаю, о ком ты говоришь, — отрезает Хонджун, уперев руки в бока. — Оружие заметили в твоём квартале, тебе и отвечать. Мой коллега подтвердит. Или ты думаешь, переплюнешь магию?

От Джейкоба Чонин часто слышал, что ко всем этим продавшимся полиции «кудесникам» уважения у него никогда не было, так и сейчас – он бросает молодому чистосерду побелевший от закипающей злости взгляд, но молча пропускает.

— Почему мы бездействуем? — тихо обращается Чонин к своим.

— Следи внимательно, тут важна каждая мелочь, — довольно тянет Сону, закинув одну ногу прямо на стол. Чонин испуганно оборачивается на него – они вроде сейчас стреляться собираются прямо в пабе, почему он на расслабоне? — Это я называю «за каждым великим мужиком стоит его жена-ведьма и не даёт ему сдохнуть».

— Брехня, — насмешливо отзывается Чанмин. — За каждым великим мужиком стоит баба, у которой яйца больше, чем у него.

— Титановые яичники, кому ваши яйца нужны, — брезгливо кривится Гахён.

Его теория подтверждается – это всё игра на публику, чтобы заставить Минджи вмешаться и нарушить барьер. Сама Минджи успевает скрыться вместе с Юбин – где-то за тяжёлой багровой портьерой Чонин замечает её силуэт. Она уже держит наготове сложенную в мощную печать руку.

Чистосерд только успевает схватить Санёна за запястье, чтобы выудить всю «правду».

— Позорник! Сонхва, я чему тебя учила?! — голос Минджи громом раскатывается до самых дверей. Она фурией кидается в его сторону. — И вот она, твоя сыновья благодарность! Любимой преподавательнице! Мне стыдно за тебя!

Сонхва зашуганным воробьём отстраняется и закрывает лицо руками в первобытном ужасе от своих действий.

Отсутствие угрозы – сигнал к действию, поэтому первым Джейкоб разбивает настольный светильник о голову какому-то хмырю, который пасёт его с начала вечера.

— Ёбаное отродье! — в лицо Хонджуну бумерангом летит козырёк-восьмиклинка Санёна, полоснув его до хлынувшей крови по всей щеке. Тот шипит и сгибается пополам. — Кто следующий?!

Натуральное месилово охватывает весь кабак. Чонин надеется выйти отсюда живым.

***

Вернуться домой получается только поздней ночью. После того, как они знатно отмудохали горе-инспекцию, разгромили половину паба в щепки при активном участии Санёна, Джейкоба, Джуёна и Чанмина, Минджи отчитывает Сонхву и доводит его до слёз, потом плачет сама, узнав, в какую ужасную ситуацию попал её бывший ученик, и прощает его – плохого-то он ничего не успел сделать, просто связался не с теми людьми. Пока они с Борой растаскивали мужиков и детей по домам, Сону успел наехать на кого-то на улице и чуть не устроил третью часть бандитской оперы; она уже не помнит, кто разрулил ситуацию, но ссадин на лице Сону не прибавилось; Бора с Джейкобом сворачивают на соседнюю улицу, покачиваясь из стороны в сторону и опираясь друг другу на плечи с учётом колоссальной разницы в росте, но Эрик даже при виде этой двигающейся шаткой конструкции из тел всё равно настаивает проводить её до дома. Возле моста их подлавливает поседевший от волнения Чан, так что Чонин почти сразу возвращается к семье целым и невредимым, отделавшись испугом и культурным обогащением.

Вот кого реально плохо получается успокоить, это Санён.

— Сраный Альянс! — с рыком он распахивает дверь одной рукой, другой висит на Минджи. — Понабрали туда цареугодных крыс, мать твою! Как меня заебали эти волшебники хуевы.

— Ты по-моему забываешь, что твоя жена тоже волшебник хуев, — она грубо спихивает его на диван в гостиной. — Эрик, неси давай мою аптечку.

Пока Эрик убегает наверх в кухню и гремит всеми ящиками, Санён некоторое время притворяется мёртвой морской звездой, а потом поднимает голову, нахмурившись.

— Нет, ты чаровница очей моих, к тебе другой разговор, — хрипло бурчит он и снова роняет голову на потёртую обивку, Минджи аж передёргивает от сочетания таких слов в одном предложении.

— А Джейкоб?! — громко спрашивает она почти одновременно с Эриком, который тащил, кажется, все укладки для медицинской помощи.

— Ой, блять, Коб!.. с Кобом вообще… в двадцатых из рюмочной бухой вышел покурить и подружился с бомжом на улице, оказался нормальный мужик, Джейкоб то есть, — поясняет Санён и шипит он каждого прикосновения смоченной в спирту марли. — С лицом можно и поласковее.

— Ничего не случится с твоим лицом, — Минджи игнорирует его потуги выглядеть как раненый лев в прериях, как будто за столько лет она на это ещё не насмотрелась.

— Ну ты ловко этому чмырю морду раскроил, ты прям мегахорош! — хихикает Эрик. — Мало того, что его шайка кинула его окончательно, так он теперь всю жизнь будет помнить, как его нагнули. С ним никто дела не захочет иметь.

— Заслужил, сука. Ай-яй! Любуш-ш-ска! — от боли он аж поджимает ноги к груди и принимается кататься по дивану с воем. Минджи злорадно смеётся, угрожая вылить всю склянку со спиртом на разбитую скулу и подбородок. — Всё, молчу.

Стоило, наверное, ей родиться с даром животворца, думает она. Подумаешь, не получится разорвать человеку сердце или заставить его биться как у колибри, или, как говорят в народе, пудрить людям мозги одним взглядом, — пока Санён её ненаглядный муж, латать ему очередные побои приходится чаще, чем усыплять в превентивных целях. Конечно, на такой случай всегда есть Джейкоб, но тому либо бывает лень, либо он загадочно пропадает на несколько дней после очередного мордобоя, либо бросает что-то в духе «до серебряной свадьбы заживёт» и оставляет лучшего друга с пулевым ранением на пороге её дома.

К счастью, в этот раз Санён засыпает сам, вытянувшись на всю длину диванчика и чинно сложив руки на груди.

После такого фиаско Альянс отстанет от неё надолго. Если же Хёне так неймётся, пусть соизволит явиться лично и начинает качать свои права, глядя ей в глаза, если выдержит, конечно.

«Надо будет потом собраться с девчонками хорошенько обмусолить эту тему и сообразить на неё коллективный сглаз, чтоб у её замка наутро черепица с крыши посыпалась.»

В просторной кухне Эрик уже вовсю воюет с чайником и баночками с травками.

— Ты хоть читаешь там, что добавляешь? — Минджи устало заглядывает ему через плечо. Вроде ничего смертельного, зверобой, донник и мелисса, не гениальный букет, но можно пить. — Тебе домой не пора? Полчаса назад ты вообще рвался Джейкоба домой за ручку провожать как старого деда.

— Весь сон пропал, — взбудораженно заявляет тот, обшаривая запасы мучного. — О, пряники. Давай чаю бахнем, всё равно спать не ляжешь. Я ж знаю.

— Ну смотри, а то вдруг Джейкоб с Борой не дошли до дома и по второму кругу кутят где-нибудь, — она смеётся и принимает ароматную чашку.

Когда Эрик плюхается на стул рядом, из глубины дома доносится звон бьющегося стекла и тупой звук падающих предметов. Минджи сразу определяет, что звук был из её комнаты.

Секунды промедления могли стоить ей всего – вор оказывается застанным врасплох. Виверн и магический антиквариат вещи несовместимые, поэтому своими нетопыриными крыльями ящер устраивает в комнате Минджи настоящий хаос: выбитые ставни окна, перевёрнутые горшки с цветами, гора сваленных на пол книг и перебитый сервант вперемешку с пролитыми эликсирами и духами. Она уже вскидывает руку, готовясь прикончить тварь на месте парой приёмов, но виверн широко распахивает янтарные глаза и мелко тарабанит хвостом, пятясь назад. Несоразмерно большие крылья сталкивают ему на голову мраморную статуэтку. Виверн тихо уркает, пихнув её лапой в сторону.

— Что это с ним? — Эрик блокирует собой распахнутое настежь окно. — С него перья, что ли, от страха сыпятся? Шерстеперья?

В пасти виверна она замечает что-то блестящее и сразу догадывается — печать. Её собственная печать.

— Хватай.

— Твою ж мать, сильный, — навалившись всем весом на шею виверну, Эрику приходится прижать его хлопающие сизые крылья ногами, пока Минджи обеими руками пытается раскрыть острозубую пасть.

— А ну-ка разжал челюсти! — монстр не то скулит, не то шипит, настырно стиснув артефакт, который будет стоить ей магических сил и даже жизни. Минджи плашмя ударяет ладонью по морде ящера: — Отдавай, пока я не заставила тебя сожрать собственный хвост!

Ящер отчаянно брыкается и вырывается, но против крепкого юноши и ведьмы ему будет тяжело воевать. Что-то в этом отчаянии было таким по-человечески разумным, что Минджи не может позволить себе ранить этого виверна. Однако жизнь дрессированной твари выше своей она поставить, как бы ни хотела, не могла.

— Не убивай его! — Эрик хочет схватить её за руку, заметив сложенную в знак ладонь.

Красноватое свечение вспышкой гаснет в груди существа, заставив того негромко вскрикнуть. Магический разряд тут же возвращается в руку Минджи, и она коченеет от ужаса.

Эрик продолжал непонимающе смотреть на неё, больше боясь за жизнь воришки-виверна, чем за себя.

— Кто сделал это с тобой? — заглянув в запуганные большие глаза с щелевидными зрачками, она окончательно заходит в тупик. Виверн не отвечает, слабо фыркнув.

Теперь уже вытащить погрызенную печать труда не представляет – он сам её отдаёт, побеждённо опустившись на пол и смирившись с дальнейшей своей участью. Эрик в крайнем замешательстве отпускает зверя, не сводя с него глаз.

— Что-то странное чувствуешь? — тихо спрашивает он, аккуратно покосившись в её сторону.

Минджи не успевает среагировать, и виверн пулей прыгает к окну, собрав для этого последние силы.

— Стой! — сливаясь с сизым предутренним туманом улиц, он планирует до ближайшей крыши, карабкается по стенам и башенкам храмов, снова прыгает и пытается улететь. В какой-то момент он пропадает из виду. У Минджи страшно разрывается сердце. — Это человек, Эрик.

«И я его чуть не убила.»

Тот громко втягивает воздух.

— По взгляду понял. Глаза совсем человеческие, — он подавленно глядит на разбросанный по полу серебристый пух. — С ним… это какое-то проклятье?

— Скверна, — ей нечего сказать ему, чтобы утешить или же обнадёжить. По коже когтистыми лапами пробегает мороз. — И я бы ничем не смогла ему помочь.

«Хоть какое-то облегчение», думает она, заглянув в гостиную. Санён спит так крепко, что даже погром этажом выше не смог его разбудить, иначе бы на ушах уже стояли все. Покрутив печать высшего мага в руках, Минджи прячет вещицу в шкатулку, теперь уже более надёжную. Чем больше она думала, тем сильнее змеи тревоги обвивали ей сердце, стягивая в тиски. Сначала подлые проделки Альянса, теперь заклятый скверной мальчишка, засланный украсть самую ценную вещь у любого мага.

Эрик прав – она точно не сможет уснуть.

***

Утром Джейкоб, вопреки своим заветным желаниям, просыпается и решает сделать это проблемой для всех вокруг.

Из позитивного – пока он самозабвенно дрых лицом в подушку, пара ссадин и порез на руке сами затянулись, так что ему не придётся напрягать себя мелкими заговорами. Пропутешествовав к умывальнику, он без интереса разглядывает свой помятый облик.

«Опять нажрался и разнёс кабак, скотина», — у него отлично получается симулировать круглосуточное присутствие воображаемой совести, безликим аморфным сгустком дышащую ему в спину, а игнорировать её зов ещё лучше. Джейкоб разглаживает заломившуюся чёлку.

Старая Герцевина уже давно не спит, ликвидируя следы минувшего праздника и возвращаясь к своей обычной жизни портового города. Правда из самого праздника он мало что может вспомнить, наверное, потому что они пропустили часть с состязаниями чародеев, ярмаркой магических артефактов и сразу перешли к той, где надо бить в морду. Джейкоб прогоняет мысли о вчерашнем вечере, пристроившись на балкончике – воздух приятно наполняется ароматами из пекарни на первом этаже, мягким чириканьем птиц, чьим-то зычным голосом вдалеке, тарахтящим гулом проехавшего по улице фаэтончика и цоканьем двойки лошадей.

Ханьдун долго хлопает ресницами, увидев его за барной стойкой в своей булочной.

— Одиннадцать утра, — она облокачивается локтем на столешницу. Ну вот, его уже не рады видеть, и в чём тогда смысл?

— Кофе, пожалуйста. И виски капельку, — миролюбиво просит он и показывает сложенными подушечками пальцев, что в его представлении есть «капелька».

Та вздыхает и уходит обслуживать столпившихся у кассы клиентов. Через несколько минут она всё же приносит ему заказ.

— Ещё даже не сиеста, — ворчит Ханьдун снова, осуждая его нетрадиционное кофепитие. — А пьют с утра либо аристократы, либо дегенераты. Выбирай, кто ты сегодня.

— Сложно сказать, — он отпивает, хмыкнув, и снова натягивает на лицо улыбку. — Да ладно тебе, хорошо же общались. Что новенького?

— На манеже всё те же, — беззаботно бросает она, махнув рукой. — С Чанхи давно виделись?

Джейкоб хмурится.

Достаточно давно. Так давно, что ближе к «не видел тебя так долго, что забыл, как ты выглядишь, надеюсь, не спился и не сдох в канаве», озвученному снобским голосом Чанхи, конечно. Джейкоб подозревает неладное. Обычно Ханьдун держится от магической суеты на расстоянии вытянутых рук и отойдя на двадцать шагов, всё таки, не хотелось бы попасть под очередные репрессии как потомку варров, их и без того по пальцам можно пересчитать. Время магов тоже не щадит. Поэтому даже пара слов от неё уже большой намёк, что дело дрянь.

— Если честно, да, — он сконфуженно чешет затылок, сочиняя на ходу. — Но я подумал, его там в Альянсе напрягают, поэтому он с нами больше не общается. Порвал связи с прошлым, всё такое.

— Ерунды не неси, хоть бы раз ему позвонил, — строжится Ханьдун и оставляет на столе какую-то газету, после чего возвращается к работе.

Джейкоб придвигает свежую прессу одним пальцем, пробегая глазами поверх крупных заголовков.

«АДЕПТЫ СНОВА СРЕДИ НАС? КТО ЖЕ УБИЛ МАЛЬЧИКА?»

«Пожар в доме на улице Зимзалабим»

«Вторая гражданская грядёт, или у Альянса под носом колдуют скверной»

«ДУШЕГУБАМ НЕ МЕСТО В МИРНОМ ГОРОДЕ, ОНИ УБИВАЮТ НАШИХ ДЕТЕЙ»

Фотография на первой же полосе оказывается зрелищем таким себе. Юноша, обмякший на стуле, словно заснул в таком положении, перерезанное горло от уха до уха и пропитанная кровью рубашка. На голове венок из цветов с оленьими рогами – если бы не Белтейн, на который такие украшения продавали на каждом углу, Джейкоб бы подумал, что у них завёлся новый городской сумасшедший. В тексте ничего полезного, сплошная графоманская конспирология, в комментариях аналитиков извечное «а судьи кто?», «не всё так однозначно», «экспертиза покажет» и прочее.

После таких новостей кофе с виски уже не кажется чем-то из ряда вон выходящим. По пути домой – а домой ему идти ровно два этажа наверх до скромной квартирки, откуда он не так давно и прибыл сюда – Джейкоб дочитывает остаток выпуска. Что ж, душегубов снова начнут шмонать почём зря, те устроят скандал, потом пару месяцев местные власти будут всячески высасывать из пальца, как бы им повесить убийство на адептов, чтобы пойти на них праведным походом и уничтожить заразу на корню. Ну, вроде бы, учёл всё.

Дома газета отправляется в полёт в сторону незаправленной кровати, но увиденное его не отпускает. Он ещё раз присматривается к снимку издалека. Разрез как будто оставила чья-то когтистая рука, раскроив кожу как масло.

В итоге, в раздумья разного смыслового достоинства он погружается так глубоко и надолго, что шугается и подпрыгивает на месте подстреленной дробью ланью, когда телефонный аппарат вдруг начинает трезвонить. Попытка загипнотизировать телефон проваливается спустя пару минут надрывных звонков.

— …да-да, я позже зайду, — недовольный голос Чанхи немного рябит сквозь шум, но настроение последнего передаёт исправно. — Взял-таки трубку, бессовестный! Яков Бэ… Бэ… Бэггинс, мать твою, изволь объясниться!

Джейкоб шмыгает носом, пропустив мимо ушей свои новые паспортные данные. Хотя, подслушивать разговор вряд ли станут, мог бы и не коверкать его фамилию.

— По какому поводу объясняться?

— Знаешь, я, конечно, аристократически поздно ложусь и долго сплю, — фыркнув, тот начинает нарезать круги по комнате, судя по звуку шагов. — Встал час назад, а у меня уже тридцать телеграмм «прокомментируйте смерть инспектора Кима» и потом через час звонок: «Извините, он не умер, спасибо». Я проспал и смерть и воскрешение, даже суетиться не надо, халат, диван, томик по аналитической сомнологии.

— Интересно получилось, — выслушав, комментирует Джейкоб.

— Интересно ему, блять! — возмущённо ахает Чанхи. Джейкоб ясно представляет, как тот сейчас нетерпеливо тарабанит пальцами по обивке своего дорогущего кресла, на которое он мог бы купить себе целый домик в деревне. — Вы что, завалили Хонджуна вчера?

— Не думаю. Вроде живым выносили.

— Вперёд ногами, видимо, судя по тому, как мне телефоны в кабинете пообрывали.

— Честно признаться, я тоже не знаю, живой он или нет, — без обиняков говорит Джейкоб. — Санён ему рот порвал, он предпочтёт числиться на кладбище, чем людям показываться.

Чанхи ещё недолго возмущается на разный манер, улучив момент высказать всё, что он о нём думает, но у Джейкоба это вызывает только искренний смех. Ладно, он рад его слышать, сам бы он действительно не позвонил – у него дурная привычка несколько часов обгладывать глазами столик с телефонным аппаратом, посылая мыслительные сигналы человеку, чтобы тот додумался и прокрутил нужные циферки на номеронабирателе первым. Джейкоб думает, какая же у Чанхи отвратительная работа сидеть на двух стульях, но без него было бы сложно добывать информацию о телодвижениях Альянса.

— Скоро нам ждать гонцов с объявлением войны? — далеко от темы он решает не отходить.

— Забудь, на вас им уже плевать с высокой колокольни, — Чанхи отрезает и добавляет уже тише: — Тут вон комиссариат на голове волосы рвёт, что у них вспышки скверны по всему городу и убийство прямо на праздник.

— Хреново, — хрипло отзывается Джейкоб, снова вернувшись к своим мрачным мыслям, которые до этого медитативно гонял из угла в угол по черепной коробке. Это максимально эмоциональный комментарий, который он может сейчас дать в относительно трезвом уме. — И как Альянс планирует поступить?

— Коллективно повеситься, полагаю. Теперь их барьер официально пустой звук, впрочем, он им и был изначально, — жёсткий внешний нейтралитет Чанхи даёт заметную трещину, так что он вволю выговаривается. — И вообще, я звонил тебе сказать, чтобы ты не лез в эту историю ни под каким предлогом.

— Как скажешь, — достаточно легко бросает Джейкоб, перелистнув страничку в своих заметках по магии скверны.

Поняв, что вытягивать из него слова клещами никакой приятной перспективы не имеет, Чанхи заканчивает разговор, просит передать всем приветы и что-то ещё. Собственно, вышеупомянутый интеллектуальный труд по запрещённому магопроизводству застопорился несколько месяцев назад – Джейкоб закончил штудировать любые упоминания применения скверны в книгах, журналах и магнум опусах великих магистров-академистов, а для дальнейшего углубления в тему ему требовалось отправиться в незапланированную экспедицию в Пустошь или уехать жить на Сизых Хребтах, чтобы там постигать тонкости табуированного искусства в призме его свободного применения в непромышленных масштабах.

Но это только блёклые мечтания, к их осуществлению Джейкоб двигался с кинетической энергией, равной нулю.

После полудня к нему домой заявляется Минджи с очень встревоженным видом.

— Мне нужен твой совет, — на выдохе заявляет она, захлопнув за собой дверь и прислонившись к ней спиной. — И твоя помощь тоже.

Утренние страшные картинки в газете послужили хорошей психологической подготовкой перед тем, что рассказала ему Минджи, — Джейкобу даже не хочется срочно-обморочно хлопнуть сто грамм или терапевтически проспаться часов двенадцать. Теперь надо выбрать, что из трёх вещей самое страшное: то, что он вчера отмутузил несколько человек, мальчик-виверн, едва не укравший печать, или загадочный труп.

Выслушав её, он даже интуитивно проверяет, не потерялась ли его собственная печать. Та, в свою очередь, спокойно пылилась в хлипком выдвижном шкафчике стола, ничего особенного, Джейкоб её, кажется, даже не открывал ни разу. Но почти животный страх лишиться всего вместе с куском заговорённого металла никуда не уходил, поэтому нервозность Минджи он понимал прекрасно.

— Всё, что смогла собрать, — она достаёт маленький икосаэдр-ловушку из непроницаемого стекла, в котором сгустком сверкающей пыли застыла скверна. Поток магии в нём медленно закручивался спиралью, пытаясь противостоять ограничивающей его материи. — Джейкоб, это был совсем юный мальчик, почти ребёнок. Это ужасно, так не должно быть. Я едва успела отозвать печать, а иначе бы… ты сам понимаешь.

Даже через ловушку он смог почувствовать, как пульсирует тёмная сила, словно смертоносный туман, и это воскресило его почти угасший интерес к запрещёнке.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал? — уточняет он, изучая полученную улику под светом из окна. И правда сверкает, а ведь обычно скверна имеет вид густого дыма или тумана, собственно, поэтому её часто путают с заклятиями душегубов. Может, какое-то недоработанное заклинание или ещё что.

Минджи жмёт плечами и подпирает руками лоб, закрыв утомлённые глаза.

— Ничего я не хочу. Нужно было твоё мнение, — она поджимает губы и отводит взгляд, слишком очевидно солгав.

«И всё равно пришла к помешанному на малой науке человеку, чтобы подкинуть безумную идею, — усмехается он про себя. — И тебе это только что удалось.»

— Моё мнение – это действительно скверна, — стеклянный икосаэдр теперь гордо покоится на его столе. — И конкретно этот экземпляр довольно агрессивный, потому что не может вернуться к хозяину или рассеяться, ловушка слишком прочная. Есть вероятность, что, если хозяин окажется поблизости, скверна вырвется и тут же устремится к нему. Считай, негодяй пойман с поличным.

— Джейкоб? — Минджи уставляется на него нечитаемым взглядом, выгнув брови.

— Да?

— Ты что-то задумал.

— Тебе кажется.

Ему совсем не хочется, чтобы Минджи впоследствии винила себя в том, что тем же вечером он рассеянно пакует чемодан, куда летят три имеющиеся рубашки, запасные брюки и целая кипа сделанных им за пять лет рукописей. Всё совсем не так – просто она сдвинула с мёртвого места его исследования, и теперь его жизнь имеет шанс приобрести хоть какие-то краски. Один спасённый от действия скверны ребёнок не станет чем-то фатальным; таких были сотни в тех землях, где соглашение о барьере не действовало, но даже так было бы жестоко не попытаться помочь. Джейкоб уже не знает, как оправдаться перед самим собой. Вечером метафорическая совесть в отражении зеркала не появляется.

Но уже наутро следующего дня она начинает клевать его живьём.

— Ты охренел никому не рассказывать?! — Хёнджэ не смущает, что Джейкоб сейчас закрывает дверь перед его носом, поэтому он пользуется своим ростом и несоразмерно широким корпусом, чтобы ему в этом помешать и вклиниться между косяком и дверным полотном. — Пусти, побазарить надо.

«Да о чём нам с тобой вообще базарить?» — мысленно сокрушается он, но хватает его только на пару секунд, которые он злобно смотрит на горе-алхимика, прервавшего его сделку с собственной совестью, в результате которой он должен был незаметно умыкнуть из города навстречу тайным знаниям.

— В крысу умотать захотел? — начинает допытываться Хёнджэ, с оценивающим видом проходя мимо аккуратно приставленных к стене вещей. — Съёб-сумку собрал даже. Друзья так не поступают, Джейки.

— А ты сейчас по-дружески поступаешь то есть? — оскорблённо бубнит Джейкоб. Вот дрянь, у него даже злиться нормально не получается.

Хёнджэ застывает с открытым ртом.

— Я-то?! Ну извини, что мало-мальски интересуюсь твоей жизнью и мне не всё равно, когда тебя посещает шизоидея дать по съёбам в осиное гнездо оккультистов.

Великолепно. Почему-то всем нужны от него какие-то объяснения, хотя он никого не просил крышевать его денно и нощно, справляться о здоровье, переводить за ручку через дорогу и уж тем более – указывать ему, что делать и куда ехать. От лица Хёнджэ это бесило особенно, Джейкоб даже начинает с определённой агрессией перекладывать канцелярию на столе. Причины такого интереса к своей персоне ему были вообще не интересны, не его это дело.

— Кто тебе сказал, что я уезжаю?

— У тебя всю ночь горел свет, — тот назидательски скрещивает руки на груди. — Гахён слышала, как ты до утра маниакально повторял строчки из «Аль-Азифа» и громыхал всем подряд. Про Минджи я тоже знаю. Эрик уже всем растрепал, как общипал виверну перья на жопе.

«Точно, ещё же Эрик.» Хотелось щучкой прыгнуть с мостика прямо в залив, потому что всё шло под откос. Теперь его точно сожрёт его собственная больная параноидальная голова, что при своём титуле животворца и кандидата магических наук по основам защитной магии он лезет в сомнительную историю с раскольниками и гильдией душегубов. Его даже Чанхи попросил по-человечески прищемиться, а он всё сделал наоборот. Невыносимое желание тут же разобрать все свои чемоданы и лечь пластом на диван разлагаться до скончания времён посещает его в тот же момент, но ехидное лицо Хёнджэ, который сейчас не думает ничего хорошего, придаёт ему сил остаться при том же мнении.

— Мне компания не нужна, — Джейкоб набирается смелости, чтобы это сказать. Хёнджэ фыркает.

— Ну конечно, я же алхимик, какой от меня прок, — тот раздражается ещё сильнее, но достаёт из-за пазухи балахона связку эликсиров и мешочек с минералами и оставляет на столе с характерным стервозным жестом. — Благодарить не нужно.

Он сейчас и так на пределе, а тут ещё и Хёнджэ пытается присесть на его обострённое эго, фактически манипулируя им, как кукловод, чтобы вывести из себя. За любезно одолженные эликсиры и антидоты ему чисто из соображений морали хочется сказать спасибо, но сейчас это только обострит конфликт и через пару минут их будут разнимать на улице как сцепившихся собак, так что Джейкоб эти слова проглатывает и тупит взгляд.

Хёнджэ почти уходит, поджав губы и в громком молчании, но внезапно возвращается и с грохотом кладёт на стол подозрительно знакомый нож, на мгновение зацепившись взглядом за ещё не спрятанный в чемодан икосаэдр, и только потом захлопывает дверь с обратной стороны.

«Ну вот, поругались на дорожку. И чем я всё это заслужил? Вот бы уже сойти с ума окончательно и уехать жить в лес.»

Самое страшное – на этом импровизированные проводы пилигрима Иакова не заканчиваются.

Через несколько часов, которые Джейкоб провёл, агрессивно-отрешённо сидя на краешке аккуратно заправленной на прощание кровати, подперев волевой подбородок сложенными в замок руками, в дверь настойчиво барабанит чей-то знакомо тяжёлый кулак.

— Я знаю, что ты сидишь там! — если бы не ремонт дома в прошлом году, Санён бы уже угрожающе шипел прямо в щель между двумя отсыревшими досками, одновременно пытаясь выломать замок шпилькой для волос Минджи. — Разговор есть, открывай.

Джейкоб игнорирует факт крайней востребованности своей персоны на предмет поговорить, сводит глаза с одной точки на сотрясающуюся от ударов дверь, прикидывая, сколько секунд на манёвр у него осталось, прежде чем она вылетит. Что подействует на Санёна безоговорочно? Если он безапелляционно встанет с чемоданом у выхода? Или если он сделает то же самое, но вдобавок с бритвенным лезвием у своего горла?

Дверь он открывает в короткий момент затишья, когда Санён уже почти разогнался, чтобы выбить замок ногой, но останавливается и теперь набрасывается уже на него — взять преимущество не получается, Джейкоб перехватывает его руку и тоже вцепляется ему в шею.

— Охуел? — от гнева у Санёна аж раздуваются ноздри и страшно перекашивается лицо. — Хочешь сдохнуть?

— А ты пришёл мне помочь? — Джейкоб сразу начинает играть на повышение, чтобы перейти от бесконечного дележа на ноль к более серьёзным вещам.

— Мог бы сразу сказать, я б сам тебя убил, — тот оскаливается как кровожорный зверь, пока они продолжают без особого энтузиазма пихать друг друга от стенки к стенке в узком коридоре. — Тебя Минджи попросила? Отвечай, супостат.

— Она меня ни о чём не просила, — одна только вероятность разлада в этой семье внушала Джейкобу такой первобытный ужас, что он не замечает, как загоняет Санёна в угол и начинает отчитывать как ребёнка: — Это во-первых. Во-вторых, я сам принял такое решение и со своими советами можешь вставать в очередь. В-третьих, если ты разругался с Минджи, мы видимся в последний раз. Я всё сказал.

Манипуляторский пассаж, нацеленный на больную точку, срабатывает безоговорочно — Санён оседает, сражённый то ли его угрозами, то ли внезапным приступом острого коронарного синдрома. Схватившись за голову, он издаёт какой-то сдавленный визг беспомощности, на который Джейкобу приятно смотреть лишь почерневшей частью своей души, а после грустно вздыхает и достаёт портсигар, самозабвенно щёлкает замком и протягивает Джейкобу в открытом виде.

— Откуда ты узнал?

— Я не знал, я предположил, исходя из твоих вопросов, — приняв флаг капитуляции из папиросной бумаги и по совместительству предложение перемирия, Джейкоб неспешно закуривает, продолжая наблюдать стенания своего друга.

— Блять, это всё ваши магические закидоны, — он досадливо цокает и качает головой, глядя в пол. — Она мне тоже пригрозила, мол, если поцапаюсь с тобой вдрызг, всё, развод и девичья фамилия. Финита, бля, комедия.

— И вот ты здесь, прямо как она и предсказывала.

— Так не поцапались же! — Санён победоносно ухмыляется, хотя в душе абсолютно точно заказывает себе приватный Судный день на одну персону. — Короче, слушай сюда, ты уедешь, но только через мой труп. Я всё сказал.

— Если я вскрою твою дырку от ножевого пятилетней давности, которую я же и залатал, то попаду на ранний поезд, — бесстрастно отвечает Джейкоб, взглядом указывая на его пятое межреберье слева. — Под матрасом пятьсот ларов Минджи на чёрное платье, чёрных коняшек с плюмажем и повозку.

— Иди-ка ты в пизду, разговаривать с тобой больше не хочу, — махнув рукой, он отворачивается и в гордом одиночестве докуривает сигарету, причитая: — Никто меня не любит, нет меня больше, потом плакать будете! Ёбаные чародеи, в гробу вас всех видал в белых тапочках.

Не выдержав, Джейкоб смеётся, на что Санён резко оборачивается с глубоко возмущённым видом брошенного и обиженного всем миром бродячего кота, от чего он чуть не падает с чемоданчика, на котором сидел.

— Смеёшься ещё! Я же хотел лучшего ради тебя! А тебе вообще меня не жалко, лярва ты такая!

— Не ори, тебя с улицы уже слышно.

— Я разглагольствую! — он наставляет на него указательный палец, хлопая ртом как рыба, но в итоге сникает и ничего не говорит какое-то время. — Ну так и чего ты ржёшь надо мной, дружок?

Склонив голову набок, Джейкоб ухмыляется сам себе, разглядывая погрызенный фильтр сигареты.

— Да так, забавно, что ты материшь магов на чём свет стоит, и при этом твои жена и лучший друг – маги с корочками.

В ответ Санён только вздыхает, продолжая наблюдать испортившуюся погоду из окна и стряхивая на улицу пепел. В воцарившейся тишине раздаётся только гудёж парохода из канала.

— Пошли, провожу тебя, — выбросив окурок, нехотя бросает тот и тут же напоминает, обернувшись: — На дорожку только давай присядем.

Поезд до Скорзара приходится подождать, но на единственный рейс в месяц Джейкоб успевает даже со всеми накладками в виде живого шлагбаума Санёна, его бессмысленных ритуалов вкупе со страхом опоздать. Ожидание они убивают за ещё несколькими сигаретами прямо на безлюдной станции.

— Понимаешь, Коб, не хотел я, чтобы она опять во всё это лезла, — грустнеет заново Санён. — Минджи всё других бережёт, а её б саму кто сберёг. Она ж не думает об этом, героиня она у меня.

Солидарно промычав, Джейкоб ещё недолго прокручивает эту ситуацию в голове. С другой стороны, он себе тоже не делает услуги, намылившись в Равен-Акс искать не пойми что; Альянс, бесспорно, не забыл его фокусы в прошлом и тоже не упустит момент поймать за руку. Но он мысленно это уже оправдал со всех сторон, так что не время переубеждать себя в обратном.

За надрывным гудком тормозящего на станции поезда Санён ещё успевает подробно похвалиться ему планом по возвращению себе титула лучшего мужа, перекрикивая стук колёс по рельсам, но в это Джейкоб уже не вникает, натянув козырь восьмиклинки на глаза. Тёмные мысли и догадки продолжают цепляться своими острыми когтями за полы его пальто, будто вынуждая поддаться мимолётному страху и отступить, не бросаться с головой в этой непроглядный омут под предлогом дружеской помощи. В любом случае, если это обезопасит жизнь Минджи и остальным, он готов.

— Давай, обнял-приподнял, — Санён салютует, когда он бессознательно запрыгивает в вагон, едва не забыв попрощаться в своём порочном круге сомнений и душевных дилемм. Тот выглядит слегка разочарованным, умоляюще сдвинув брови в надежде, что Джейкоб одумается — даже жалко видеть его в таком подавленном настроении второй раз за сутки.

— Не дуркуй без меня, — Джейкоб машет ему напоследок.

«Надеюсь, у нас ещё получится сделать это вместе. Если я вернусь.»

В пассажирском вагоне едва ли не пусто — он ожидал это, когда в кассе на вокзале ему разрешили выбрать любое место, так что блатное кресло у окна он занимает, не поругавшись с половиной вагона, которая внезапно решила бы навязать ему поменяться местами.

Оживлённые пейзажи и пёстрые виды Герцевины постепенно исчезают, сменяясь пригородными деревушками на горизонте, после – соляным озером, по мели которого поезд едет совсем недолго, возвращаясь на болотистые почвы, но Джейкоба это зрелище всегда впечатляло до глубины души ещё со времён, когда он ездил в командировки в Шариот. Внезапный наплыв ностальгии нравится ему ровно первые пятнадцать минут до момента, где он защищает кандидатскую и его жёстко валит комиссия за неправильно оформленный список литературы, с которым он изрядно оплошал, внеся в него топ-три из топ-пяти запрещённых академическим советом монографий. Ему тут же хочется позлиться на Чанхи, который, кстати, тоже не без греха, но подправил цитирования и втюхал всем, что главная скверноненавистница, а в прошлом – заведующая кафедры по защитной магии, профессорка Мунбёль, неоднозначно высказывалась по поводу запрета на изучение техник адептов в целях самообороны. Но так как перечитывать пять тысяч страниц её трудов и ещё триста из кандидатской Чанхи всем было страшно лень, все в комиссии просто приняли этот факт, состарившись на десять лет за пять минут.

«И кто в итоге теперь профессор, а кто дворовая интеллигенция с липовыми документами?» — Джейкоб только встряхивает чёлку, чтобы выкинуть этот бред из головы, как слышит знакомый гнусавый голос за своей спиной, окликнувший его.

Просто бред, не может быть – худший вариант развития событий сразу летит в приоткрытую форточку окошка. Наверное, это фантомные голоса в голове между собой переговариваются и призывают его неаккуратно соскочить с подножки вагона.

— Джейкоб!

«Если я резко обернусь, оно исчезнет?», — думает он, закидывая руку на спинку для разворота.

Но лицо Эрика не исчезает, наоборот, – тот тяжело дышит, уперевшись руками в коленные чашечки, сбавляя свой лосиный бег, которым, видимо, мчался через десяток вагонов. Впервые в жизни Джейкобу хочется громко и прилюдно отматерить ребёнка.

К счастью, озвучивать ничего из вертящегося на языке не приходится, Эрик улавливает убийственные сигналы и сразу виновато опускает голову, пережёвывая губы, очевидно сочиняя что-то на тему «как я хотел помочь Джейкобу, но не подумал, что Санёна может хватить кондратий».

— Если чё, я купил билет на свои кровные, — вместо всего этого выпаливает он, уперев в него свой волчий взгляд. — И пока ты не сказал мне что-нибудь обидное про то, какой я тупой, отвечу: я уже взрослый пацан, за свои решения отвечаю сам. Санён так учил.

Джейкоб проводит рукой себе по лицу.

— А Санён тебя случаем не учил, кто будет отвечать за твою жизнь в случае чего? — спрашивает он тонким голоском, что сбивает Эрика с толку.

— Ладно, тут я сплоховал, — тот чешет затылок и переминается с ноги на ногу. — Виноват.

— Ультрамегасплоховал, Эрик, — с акцентом поправляет он, но без злобы. — Что делать будем теперь?

Начистоту, Эрик в его планы не входил даже в худших сценариях, где он скулит под дверью и напрашивается в опасное путешествие его верным чемоданчиконосцем. Во-первых, он не маг и не сможет себя защитить, во-вторых, попросту самоуверенный и недальновидный подросток, мечтающий погеройствовать, сбежав из дома, в-третьих, он и Сону самые мелкие в их клане, и Санён с Минджи за них ужасно пекутся, но и Джейкоб не отставал в этом плане. С другой стороны, компания Эрика нравится ему больше, чем компания того же самого Хёнджэ, которому могло взбрести голову увязаться за ним в виду необъяснимой причины. Как минимум, теперь у него есть камень преткновения, из-за которого он не сможет вписаться в особо сумасбродные события, несущие за собой получение и нанесение особо тяжких физических увечий. Короче, во все тяжкие податься не получится, следовательно, шансов умереть у него нет, и он пока не решил, как к этому новому факту относиться.

К этому моменту Эрик уже в полном объёме осознаёт дикость сотворённого им поступка и, возможно, даже вытекающие из него последствия, – лицо у него меняло краски с феноменальной скоростью, пока он в конфузе грыз костяшку пальца.

— Блин, вообще, у меня была мотивация, — бубнит он под нос. — Веское основание, короче, я бы по-любому с тобой поехал.

— Это же какая, боюсь спросить? — Джейкоб садится обратно в кресло, и Эрик опять страшно мнётся, словно один его вопрос поставил под сомнение всё, во что он свято верил пять минут назад.

— Спасти виверна! — вздёрнув подбородок, заявляет он. — Точнее мальчика, заклятого в виверна, вот.

К сожалению, Джейкоб не знал, как сообщить ему, что это самая тупая вещь, которую он слышал, но Эрик снова всё уловил, избавив его от необходимости озвучивать мысли вслух.

— Да блин, ты не понимаешь! — начинает он тараторить, активно махая руками. — Я ему в глаза посмотрел и всё – был пацан, и нет пацана! Вот этими руками его держал, а он так смотрел, как будто просил, чтобы я его… его… ну, спас, короче. У него ещё глаза такие, прикинь, как жидкое золото, я вообще очумел.

— Ты перечитал сказок про драконов, сынок, — безразлично комментирует Джейкоб. — Не хочу тебя разочаровывать, но он вряд ли в полночь обращается прекрасным юношей. Скверна вещь такая, непредсказуемая.

В соседнем кресле Эрик угрюмо сопит, поняв, что его оды про четырёхпалую крылатую рептилию не возымели успеха.

— Всё равно я хочу его спасти.

— А если окажется, что после стольких обращений он утратил рассудок и у него разум пятилетнего ребёнка? — Джейкоб уже по инерции продолжает нагнетать, просто чтобы ему не одному было так плохо. — Или, там, синяя морда, звериные клыки, рога на лбу?

— Ну и ладно. Какая уже разница. Синяя так синяя.

Испортив Эрику настроение, Джейкоб пытается реабилитировать ситуацию уже через несколько минут – спрашивает какую-то ерунду, чем срывает замок обиды с его трещалки и обеспечивает себе переносной граммофон на ближайшие несколько часов, хотя, положа руку на сердце, надоедает это уже через полтора. Скоротать время за размышлениями о том, как ему найти человека, который способен на столь мощные заклятия, получается успешно – поезд медленно въезжает в сумерки. Иногда Джейкоб посматривает на свой чемодан, мирно покоящийся в углу, и ему кажется, будто ловушка со скверной внутри тихо наблюдает за ним из темноты, выжидая момента, чтобы выскользнуть и убить.

«Спокойнее везти с собой гранату, ей-богу», — он грубо пихает чемодан ногой, задвинув подальше под стол.

На одной из остановок к ним в вагон подсаживаются три девушки, заняв кресла как раз напротив. Серьёзная блондинка с вытянутым лицом в красном платье несколько секунд сверлит их взглядом из-под тонкой вуали, прицепленной к шляпке, а две её спутницы – очаровательные девушки в синем и сиреневом – вежливо здороваются, тоже скрывая глаза за ажурными сеточками.

— Если не секрет, куда едете? — спрашивает девушка в синем платье, широко улыбнувшись. — Извините, привычка знакомиться со всеми.

— В Равен-Акс путь держим, — учтиво отвечает Джейкоб, пытаясь сообразить, что ему в этих девушках кажется странным. — А вы, милые дамы? Если не секрет, конечно.

— Вы совершенно правы, секрет, — хихикает её соседка, водружая на коленки красивый коробочек. — До Равен-Акса ещё семь часов тридцать пять минут, вы не хотите есть? У меня с собой вишнёвый торт.

Первым на съестное ведётся конечно же Эрик, сиюминутно обрадовавшись и закивав головой. А Джейкоб зависает на слишком точном времени. Какие-нибудь аквариусы? Вряд ли, он готовил Гахён к экзаменам целый год, та чистокровная аквариус и всё равно не могла с такой точностью сказать время прилива и отлива. Хамсины? Тоже слабо верится.

— А вы не желаете? — снова обращается к нему большеглазая девушка. — Вкусный, Чхверри сама готовит.

— Пвафда, фнатуле фкуфный! — Эрик показывает большой палец, уже сточив половину куска. Джейкоб отрицательно качает головой, ему правда сейчас кусок в горло не лезет.

Девушка недолго бегает синими глазами, от которых сложно оторваться, и останавливает взгляд на его багаже, восхищённо охнув и вскинув брови.

— Везёте что-то любопытное, — она приподнимает вуаль, и Джейкоб успевает уловить, как радужка её левого глаза на мгновение подсвечивается синим светом и тут же исчезает, утонув в тёмной пучине моря. — И правда очень любопытная вещица. Теперь понятно, почему вы едете в Равен-Акс.

— А толку? Там нет ответов на его вопрос, – неожиданно подаёт голос девица в красном, машинально повернув на него голову, как лесная сова. — Ты и не должен его искать, потому что это не твоё дело.

— Эшли, ну зачем ты так сразу? — та хмурится.

Его крайне впечатляют такие смелые слова, он скрещивает руки на груди, задрав одну ногу на другую.

— И на какой же именно вопрос там нет ответа?

Эшли снова грузит его тяжёлым взглядом и тоже откидывается на спинку кресла, сложив руки.

— Ни на один, — хмыкает она в итоге.

«Да ладно? Что ж, теперь я поеду туда из принципа», — язвительно комментирует он про себя.

— Спасибо за совет, дурноглазые сёстры, — догадывается в итоге Джейкоб, чем заставляет девушек вздрогнуть от внезапности. — Сколько я вам должен за пророчество? Надеюсь, вы не подняли тарифы и не обдерёте меня как липку.

Синеглазая взрывается громким хохотом.

— Неужели кто-то сказал, что мы берём деньги? Какой кошмар.

— Оливия слух пустила, я уверена, — вздыхает Чхверри и качает головой.

В итоге, та девушка представляется как Джинсоль и ещё недолго болтает с ним о всяких тривиальных вещах, видимо, почувствовав неловкое напряжение в воздухе. Эрик жужжал в ухо Чхверри своей болтовнёй, что тоже было неплохо. Про содержимое чемодана его больше никто не спрашивал, да он и не заказывал ни у кого предсказаний экспромтом.

Какое-то время проходит, и, зажав сигарету в зубах, Джейкоб откланивается, неспешно выходя в тамбур.

Острая необходимость придать своей жизни сакральный смысл посредством осознанного сования нос в неизвестность привела его к тому, что он сейчас здесь. Теперь надо было объяснить самому себе все плюсы, минусы и подводные камни сложившейся ситуации. Остаться в портовом городке прозябать годы, плюя в потолок и перечитывая одни и те же записи в ожидании озарения, совмещая это с планами их клана по запугиванию районных бандитов и ошалевшего магического сброда, тоже звучало очень в духе Джейкоба, в конце-концов, он мог ещё раз попытаться найти смысл жизни на дне стакана или встретить её трагичный конец в канаве в тёмном переулке. Продвинуться как чародей он уже вряд ли сможет, а переезжать куда-то и начинать жизнь с нуля был не готов, к тому же, не было мотивации и вдохновения. Не то чтобы ему было жаль себя и свой прогоревший потенциал, просто у него и так были колоссальные проблемы с самооценкой, а ему ещё и в такой ответственный момент его жизни оракулы собственной персоной под руку нудят, что ничего у него не получится.

И вот как раз сегодня у него подходящее настроение для обесценивания своей жизни и обсуждения прочих депрессивных тем со стенами, доводя себя до состояния циклического сгустка саморазрушения, чем он успешно занимался уже несколько минут, уничтожая попутно свои лёгкие. Если бы мимо него полз змей Уроборос, то перепутал бы с собственным хвостом и съел.

— Я думала, ты в вагоне-ресторане, — Эшли подкрадывается к нему как филин, бесшумно спикировавший на норку в снегу, заставив его с испугу дёрнуться, и достаёт аккуратную дамскую курительную трубку. Даже удивительно, он уже решил, что она его тихо презирает.

— Да, как раз собирался заказать стол на четверых: меня и трёх голосов в моей голове, — продолжает её мысль Джейкоб, снова отворачиваясь к окну.

Эшли никак не реагирует, закурив и выдохнув наружу сизый дым. Только сейчас он замечает, что на ней нет вуали, а в правом глазу ярко светится алое кольцо. Немигающий взгляд премудрой совы смотрел как будто бы сквозь него, от чего ему было жутко.

— Судьба этого мальчика не в твоей власти, — отрезает она, пару раз моргнув, и таинственный ореол тут же исчезает.

— Послушай, я не знаю, о ком ты.

— Его смерть была предрешена давно, это его бремя, — та его как будто бы не слышит и продолжает нести свою околесицу.

На задворках сознания он догадывается, что речь про погибшего в неизвестных обстоятельствах мальчика. Как минимум, фотография из газеты уже сутки стояла у него перед глазами, не давая покоя. Знала ли что-то об этом Ханьдун и почему сказала об этом? Есть ли связь между его смертью и кражей печати Минджи? В конце-концов, она не хочет дать ему бесплатное предсказание на этот счёт?

— Зачем ты мне всё это говоришь?

— Ты похож на человека, достойного этих знаний, — пожав плечами, отвечает девушка. — Одна сказка гласит, что было пятеро мальчишек. Одного Бездна прокляла умирать каждый раз, сколько бы он не переродился. Наказала за то, что однажды по дурости подверг своих друзей опасности и из-за него погиб юноша, к кому он питал светлые чувства. Тот стал ангелом, но очень хотел спуститься вниз, чтобы спасти первого от неминуемой гибели и сказать, что прощает его – тогда проклятие исчезнет. Третий украл у подземельного мастера книгу с тайными знаниями и отдал за это правый глаз. Четвёртый нашёл ключ от всех дверей. Пятый получил божественный дар ходить между мирами. Говорят, куда бы он ни пошёл, за ним следует огонь. Сказка ложь, да в ней намёк. Впрочем, однажды она станет явью. Но не сейчас и не здесь. Город, в который ты едешь, проклят. Какими бы ни были причины твоего визита, надеюсь, ты позаботился о том, как быстро из него выбраться. Что бы ты ни желал там найти, принесёт тебе больше худа, чем добра.

Правый глаз снова горит тревожно-алым.

***

— От это вы вчера покуролесили, Чоня, — Чан стукает себе костяшкой по виску и цокает, покачав головой, как будто только что слушал монолог пятилетнего ребёнка. — Какие адепты в городе ещё? Что за раскольники, скверна, ты где это взял? Сейчас тысяча восемьсот тридцать четвёртый! Сейчас мы с тобой яишенку схаваем, потом поможешь мне в магазине и пойдём к Чанбину новую люстру вешать. Помнишь, прошлую Чжисон разбил, когда пытался на ней повеситься после того, как они поругались? Ну ничего, они уже вроде помирились. Давай не засиживайся, я на кухню.

Чонин не успевает опять вставить «выслушай, пожалуйста» и «ты меня за глупого держишь?», которые уже вставил раз двадцать до этого, потому что Чан ретируется из его комнаты, шаркая своими огромными тапками с такими же несоразмерно огромными плюшевыми волчками на носах. В принципе, это бесполезно, если захочет, Чан скорее его убедит в том, что он нанюхался волшебного кокса или приложился головой о барную стойку слишком сильно и теперь не может отделить глюки от реальности.

И он бы в это охотно поверил, поддавшись силе убеждения, если бы не больно знакомая синяя ткань, уже смятая до неузнаваемости, пока он с ней спал.

Чонин вскакивает так, будто и не спал вовсе, отпружинив от поверхности кровати в тот же самый момент, однако не учитывает, что столь резкое принятие ортостатического положения идёт вразрез с его низким давлением, поэтому зрение заволакивает пеленой мушек и он слегка теряет центр тяжести, пошатнувшись.

— А вот и я! Как делишки у моих мальчишек? — громко обозначает свой приход Джейми ещё с первого этажа, в этот момент Чонин уже тоскливо сидит на кухне и с первым же децибелом беспомощно стонет, закрыв рукой лицо. Он крайне не готов к такому насилию и эмоциональной встряске, которая уже поднимается по лестнице. Чана одного бывает слишкого много, а тут ещё и его лучшая подруга.

— Только не говори ей ничего, — шипит он в сторону спины Чана, получив в ответ оттопыренный большой палец.

— Джейми, я вырастил бандита, он вчера разнёс казино, — почти сразу отвечает Чан, ставя на стол тарелки с подгоревшей яичницей. — И визжали лярвы, и братки шмаляли, так сказать.

— Неправда! — отрезает Чонин, впившись в него глазами, полными братоубийственных намерений.

Джейми хохочет.

— Это никак не портит твою репутацию отличника и самого воспитанного мальчика на свете! — она ерошит ему чёлку, что вызывает у неё приступ умиления, а него – приступ омерезения, который приходится подавить. — Вот так представь, смотришь на часы и типа, о нет, у меня же контрольная по геометрии в двенадцать, а через полчаса перестрелка за пороховой склад!

«Обхохочешься», — думает Чонин едва ли не вслух, пока Чан хрипит как кобыла и хлопает по столу.

Завтрак проходит более-менее терпимо, его даже не бесит до трясущейся руки с зажатой в ней острой вилкой всё, что обсуждают Чан и Джейми, скорее, он за этой болтовнёй перестаёт злиться в принципе. Тем более, она принесла какие-то страшно вкусные сладости к чаю, это задабривает его с концами.

Та шумно вздыхает, через силу доедая печенье.

— Моё мнение: причина всех бед мужчин это всего лишь тот факт, что яйца заслоняют им глаза и они не видят, какие они пиздопротивные и жалкие, а с женщинами, на самом деле, нужно просто говорить и взаимодействовать на равных и пробовать понять, почему ты долбоёб, — сипнув из кружки, она чуть громче обычного ставит её на стол с просветлённым видом.

— Права, — немного подумав, отвечает Чан, авторитетно качая в её сторону указательным пальцем той же руки, которой держит свой чай.

— Ну вот ты сам подумай, — Джейми решает продолжить обмусоливание мужского пола во всех плоскостях. — Взглянуть на местного одувана Джейкоба, слабоумного старика Санёна, заросшего гопача в одной и той же майке Джексона. И наш Чонинка – грамотная речь, дипломатический язык в абсолютной субординации, чётко и уверенно, без истерик. Отменный внешний вид. По всем критериям уделывает их заочно.

— Я тут вообще-то сижу, — Чонин неловко кряхтит.

— Так мы про это и говорим, — она обнимает его за плечи, чуть встряхнув. — Что ты настоящий пацан, гордость семьи. Кстати, Сынмин прошёл вступительные, слыхал? У него там какие-то баллы заоблачные, и это без учёта того, что он олимпиадник.

— Да, — сухо отвечает он, хотя в уме держит твёрдое «нет».

Он за него рад, но не от всей души, потому что быть отличником в обычной школе и школе с магическим уклоном – не одно и то же. Второе ему получить не дано, и из-за этого он частенько злился, потому что мог бы быть лучше всех, но природа обделила. А ещё была тупая система образования, и до средней школы никаких разделений на магов и простых смертных нет, поэтому в одиннадцать лет Чонин теряет с трудом нажитых друзей – Шухуа переводится в другой город в лицей для хамсинов с криоуклоном, Сынмин переходит на домашнее, Наён даже немного подтягивала его по основам, пока сама не переехала, но тем не менее – общаться они стали намного меньше. Джейми может сколько угодно доказывать ему, какой он пригожий и умный, всё равно этого не будет достаточно, чтобы удовлетворить его маленького внутреннего демона-перфекциониста.

Иногда ему даже интересно, не посещали ли такие мысли Чана? Может, он тоже болезненно переживал своё взросление и мог бы дать ему какой-то братский совет.

Но в итоге он спрашивает совсем другое.

— Я потерял кое-что вчера. В кармане визитка была, ты не видел случайно?

Чан нервно ведёт плечом и поднимает на него холодный взгляд, от которого воздух в комнате можно резать ножом. Джейми замечает это не сразу, но настораживается тоже.

— А нафиг ты мусор всякий подбираешь? — тот быстро переобувается в воздухе, натянув глупое выражение лица. — Понятия не имею, может выбросил. У меня была тяжёлая смена, я не вникал.

— Не пробовал меня спросить для начала? — парирует Чонин, побелев. — Я не просил самовольно трогать мои вещи и распоряжаться ими.

Пока ситуация не приняла дурной оборот, Джейми хлопает рукой по столу.

— Успокоились, — сперва она поворачивается к Чонину. — Что за визитка?

Чан сразу начинает бычиться противным высоким голосом, злобно выдохнув через нос:

— Шарашкиной конторы какой-то, я ебу?

— Я не тебя спросила вроде, нет? — Джейми резко приструнивает его.

Когда его тупого брата наконец затыкают, Чонин по памяти озвучивает содержимое визитки (к огромному удивлению для себя, наизусть) и коротко заикается, что должен вернуть её владельцу одну вещь. К счастью, Джейми слишком мудрая женщина и не беспокоит его лишними вопросами – только тянет интригующе-догадливое «а-а» и с саркастической ухмылкой смотрит на Чана, окончательно потерявшего лицо. Тот сидел, запустив обе пятерни в волосы, и еле слышно сопел.

— Что? — тупо спрашивает Чонин, но за громким смехом Джейми его вопрос теряется.

— Как раз то, о чём я только что говорила, — с сияющей улыбкой она победоносно встаёт из-за стола, уперевшись руками в бока. — Мужикам яйца глаза загораживают, поэтому им не видно, какие они жалкие долбоёбы, правда, Чан?

Ощущалась острая нехватка пошагового руководства, как правильно возвращать вещи: в какое время лучше? если приходишь через сутки, считается ли это моветоном? что сказать первым? «разрешите выразить крайнюю благодарность за оказанное спасение, вот ваши вещи» или «вы обронили, она пролежала у меня почти два дня, и я только сейчас решился отдать»? а если он его даже не запомнил? вдруг он здесь даже не живёт? может, просто уйти домой и не выпендриваться? Сдалась тому пацану эта накидка, раз он её бросил.

В любом случае, он уже стоял под тяжеленной дубовой дверью точно по адресу «Дурного Глаза девятнадцать» в ноль девять ноль ноль минут и уже нажал на звонок, который душераздирающей для субботнего утра трелью отозвался по ту сторону двери.

Кстати, тот невнятный разговор с братом и Джейми так и повис в воздухе. Из запоминающегося – отпинавший ножку стола Чан под аккомпанемент её лошадиного гогота, там ещё было что-то в духе «да и хер бы с ним», но Чонин даже не понял, о чём или ком речь. Собственно, причина, по которой он здесь в такую исключительную рань – ему не хочется столкнуться с ним в проходе парадной и выслушать что-нибудь ещё, а в такое время он, вестимо, спит без задних ног.

Мимо по перекрёстку неспешно едет велосипедист, с апельсинового дерева в теньке у соседнего дома срывается миниатюрный плод, женщина сверху вытряхивает белые простыни. Чонин ждёт ровно минуту, пожалев обо всём на свете сто раз.

— Ёпт, в такую рань только… — зевающий голос заикается, как только открывается дверь. — Э? А, ой. Добрый день, то есть утро.

— Здравствуйте, а трёхсотлетний демон и его подмастерье здесь живут? — от испуга получается только тараторить с дикими запинками, ещё больше Чонин ужасается, когда на его вопрос парень (тот самый? он теперь уже не уверен) округляет глаза и хлопает ресницами и несколько раз. — Извините, если не по адресу.

Юноша в проёме двери сонно моргает, держась рукой за косяк где-то выше уровня головы, очень туго соображая. Чонину казалось, у того были золотистые волосы, у этого – цвета воронова крыла, затянутые сзади в растрёпанный низкий хвостик. Лицо его он в тот день не видел вовсе, поэтому сейчас ему очень неловко глазеть на него, как на ожившую мраморную статую. Просто он именно так и выглядит со своими ужасно длинными руками-ногами, мягким и одновременно точёным профилем с большими голубыми глазами – отвести взгляд ему стоит неимоверных усилий.

— Вообще да, ты по адресу, но мы сегодня не работаем, — тот прочищает горло, голос становится чуть менее сиплым и чуть более похожим на тот, который он смутно запомнил. — Плюс шеф в отпуске, будет через две недели.

— Я… я не за этим пришёл, если честно. Просто… просто… вот, не знаю, нужно ли вам это, но решил вернуть.

Мать честная, вот позор – возвращать одежду в таком непотребном виде. Естественно, он вспоминает об этом только сейчас, дрожащей рукой с парализованными ужасом собственной тупости пальцами протягивая что-то, что недавно было предметом чужого гардероба. Чонин в диком замешательстве отводит взгляд. Да, он прекрасно помнит глубокий оттенок этого синего атласа с еле заметной серебряной вышивкой ( ̶п̶о̶ч̶т̶и̶ ̶н̶а̶в̶е̶р̶н̶я̶к̶а̶ ̶м̶а̶г̶и̶ч̶е̶с̶к̶о̶й̶ ̶в̶я̶з̶ь̶ю̶), у него аж в глазах болит от того, как много он на неё смотрел весь прошлый день. Чонину уже плохо думать о том, что всё в этой вещице буквально кричит, что на ней лежали несколько часов подряд в бессознательном состоянии и пускали слюни. Как же он опростоволосился. Надо было хоть кого-то с собой взять в качестве моральной поддержки, например, Эрика или Сону.

Юноша несколько мгновений смотрит на кусок ткани с нечитаемым лицом, а потом коротко угукает, вспомнив.

— Маска лисички, да? — он уточняет, подняв на него взгляд и немного усмехнувшись. — А Бора мне в прошлый раз сказала, она не продаётся. Ну что, как ощущения?

— Нормально, — но он даже не понял, в чём вопрос. Если он интересуется, как он себя чувствует после того, как почти словил порчу, то внятный ответ у него вряд ли найдётся.

— Вот Шиён курва всё-таки, — парень цокает, осклабившись.

— Что?

— Извини. Это я так, — тот отмахивается и с вздохом забирает накидку. Чонин панически кричит про себя «не смотри! не смотри! не смотри на неё!». — Не стоило утруждать себя, но спасибо.

— Да нет, это вам спасибо, Самуэль, вы ведь меня выручили. Не надо было мне встревать,— заламывая руки, краснеет Чонин. Маг неожиданно смеётся. — Что?

— Ладно тебе, сам же видел, она первая начала права качать.

На мгновение Чонин глубоко задумывается о несправедливости всего этого. Человек напротив совсем не выглядит злым или опасным для общества, а вот та дамочка вполне могла сойти за сорвавшуюся с цепи бешеную овчарку. Он же не собирался навязывать всем свою идеологию или мутить тёмные обряды прямо в толпе для большего урона? Так в чём проблема? Количество вопросов увеличивалось в геометрической прогрессии, а вот рот он всё так же не решался открыть. Впрочем, у него слишком крепкое убеждение в собственной никчёмности и слишком длинный список пунктов вежливого тона, а его незначительная миссия уже подошла к концу. Наверное, он сейчас просто уйдёт домой, проспится и забудет это как страшный сон.

— Так ты ж не маг вовсе, — угадывает Самуэль и весело щурится, неосознанно надавив ему на больную точку. — Тогда моё крайнее уважение.

Чонин опешивает, дико уставившись на него.

— Я к тому, что уважаю всех кто не трясётся перед магами, — торопливо вносит пояснение тот. — Так что тебе реальное спасибо, что отвлёк её. Я только так… пыль ей в глаза пустил и смылся.

— У вас какие-то разборки свои, наверное, — неуверенно мямлит он.

— Да уж лет пятьдесят как. Кстати, я Хёнджин, Самуэль это для работы. Может, не будешь стоять на пороге?

Честно, за отнекиваниями он натурально пропускает момент, когда оказывается внутри дома, и почти сразу начинает думать, что уже под каким-нибудь гипнотизирующим заклятием. Всё оказывается гораздо проще – за мнимой стеной из неприступности и принципиальности слишком явно светил бешеный интерес к недоступной ему области, и Хёнджин это, к превеликому сожалению или счастью, увидел. Перед Чонином открывался новый мир. Он, конечно, зачитал до дыр книжки в домашней библиотеке Джейкоба, облапал все артефакты, завалявшиеся у Минджи, но сейчас ему выпал шанс окунуться во что-то новое.

Дома магов ничем не отличаются от домов обычных людей. Никакой нормальный чародей не хранит свои приблуды на подоконнике и не развешивает их по стенам в качестве украшения, не коллекционирует кости, не держит на своём столе стеклянный шар для размышлений – это только у алхимиков можно споткнуться о валяющиеся на полу минеральные камни и банки с противоядиями. Чонин приходит к выводу, что у адептов система такая же, боязливо прогуливаясь по небольшой светлой гостиной мимо книжных полок; он уже успевает представиться Хёнджину, который активно вводит его в предысторию их открытого конфликта с Шиён.

— И тут я рассказываю анекдот про девку-душегуба, которая прокляла пацана молчанием на три года, — он попутно заливается смехом, оживлённо жестикулируя. — Я ж не знал, что она за соседним столом сидела! Мина тогда заржала в голос, ещё даже до кульминации не дошёл, а та вскочила и облила меня пивом. Дура короче бешеная.

— Но разве душегубы не могут стать адептами? — тут же оборачивается Чонин, разглядывающий корешок какой-то книги на старом наречии.

Хёнджин запрокидывает голову, засмеявшись.

— Так Мина душегуб-апдепт и есть, просто у неё с юмором всё нормально, и она не живёт в этой дыре. А тут они все обозлённые, потому что из-за барьера они максимум что могут это язык в узел завязать, и то часа на два. Образно, конечно, но ты понял.

Чонин кивает – теперь ему стал более понятен смысл слов Джейкоба, которые он сказал ему тогда на Белтейн. К тому же, он в сторону этой магии тоже дышал неровно, постоянно зависал у букинистов в поисках чего-то на эту тему.

— А ничего страшного, что ты мне всё это рассказываешь? — почему-то его внезапно охватывает паника.

— Тебе ж интересно, — хмыкает Хёнджин и перебивает его второй назревающий вопрос: — А комиссары…

— А комиссарам я вращенье придавал, и осью был мой детородный орган.

Чонин вздрагивает и вздёргивает голову к источнику звука – ехидный голос принадлежал долговязому мужчине с неприветливым выражением лица, который взирал на них с лестницы, ведущей на второй этаж. У него такой допытывающе-недовольный прищур, словно он уже пересчитал ему все кости и нашёл лишнюю.

— О нет, мы разбудили самого страшного аспида из «Книги Нечистокровных», — драматично прикидывается Хёнджин, добавляя шёпотом в его сторону «это мой шеф Минхо, прости, что соврал, просто он ненавидит вставать до будильника».

— Где твоё уважение, щенок? — возмущается Минхо, замахиваясь кулаком и неторопливо спускаясь с лестницы, к которой Чонин стоял опасно близко. Подойдя вплотную, Минхо чуть наклоняется и, бросив на него короткий взгляд, поворачивается к Хёнджину: — Привёл жертвенного козлёнка?

Хёнджин нервно усмехается и фыркает.

— Не верь ему, это неправда.

— Он тебе нагло врёт, мальчик, — этот Минхо выпучивает на Чонина глаза серийного маньяка, выделив вкрадчивым голосом последнее слово, и дёргает шеей. Не то чтобы на него это производило впечатление, но лёгкий испуг он испытал и отошёл от греха подальше на пару шагов назад, пропуская его вперёд.

Почесав живот, Минхо вальяжно дефилирует мимо Хёнджина, шипящего что-то невнятное себе под нос.

— Можешь хотя бы при незнакомых людях не вести себя как мудила? — тот мечет глазами молнии.

— Назови хоть один раз, когда я вёл себя как мудила? — он округляет глаза, чем сбивает его с толку. — Не можешь вспомнить, следовательно, пиздишь. А теперь вернёмся к нашим баранам. Что у меня дома делает человек?

С наигранного тона нервы свербить начинает даже у Чонина, поэтому он встревает в разговор секундой раньше:

— Я только вернул вещь. Наверное, вы подумали, что я имею наглость тревожить вас в законный выходной.

Минхо резко отдёргивает голову от изучения лежащей на столе газеты.

— А ты такой наглости, значит, не имеешь? — подняв одну бровь, он быстро облизывает палец и перелистывает страницу. — В какую цену сейчас новенькая наваха навскидку?

— От семидесяти до трёхсот ларов в зависимости от обработки, — бездумно отвечает Чонин, выучивший от скуки все ценники в мастерской. Ну и по большей части потому, что он сам их писал.

— А ежели с пружинкой?

— Пятьсот.

— Ебанёшься, лар подорожал, — вздрагивает он и возносит указательный палец к небу. — Об народе кто б подумал!

Тут даже Чонин не удерживается от согласного кивка.

— Как там семейный бизнес? — невзначай роняет Минхо, продолжая то ли серьёзно, то ли не очень пялиться в складку между страницами, а потом что-то внезапно вспоминает, начав трясти всё тем же пальцем и открывая все подряд шкафчики в трюмо за своей спиной: — Блять, щас же Минни придёт мне нервы трепать своими документами.

Поймав вопросительный взгляд Хёнджина, Чонин жмёт плечами.

— Неплохо, а вы знаете моего брата?

— Знакомы местами, — отстранённо говорит он, как будто уже забыл, что спросил. — Что, малец, от школьной математики одолели бесы – ударился в запрещённую литературу?

Ему приходится отлипнуть от полки с рассыпающимися от старости фолиантами.

— Разве у простого человека не может быть интереса к этому? — на это Минхо неопределённо разводит руками, как бы говоря «а я-то почём знаю?». — Магия это такая же наука.

— Садись, пять. Верно мыслишь, — он довольно цокает и прищуривается в сторону Хёнджина. — Учись, балбес.

В итоге, неловкое ретирование к выходной двери и побег без оглядки проваливается – Минхо неожиданно устраивает ему блиц-опрос, закидывая каверзными вопросами в духе «чем лучше кормить адскую гончую», «сколько на самом деле томов в Аль-Азифе», чем страшно напоминает Санёна со своими бредовыми озарениями, только не начинает истерику в случае, если ты говоришь что-то не так. Скорее, банально позабавиться и блеснуть какими-то нишевыми знаниями – Чонин не был против, впитывая каждое слово и прыская с его речевых оборотов. Хёнджин, поймав момент, в красках и очень сильно преувеличивая, рассказывает Минхо, как он чуть ли не обматерил ту Шиён на площади, что вызывает у него приступ ужасного хохота.

— Ну я тебе и сказал, что это дохлый номер, — комментирует он. — Тебе ж не докажешь.

— Всё равно её там не было.

— Вы кого-то ищете? — спрашивает прежде, чем думает, Чонин и сразу же запинается, заметив, как у Хёнджина между бровей пролегла болезненная складка.

Ему очень не хотелось своими словами как-то ранить человека, более того, он совершенно не знал, как ему сейчас быть. К Хёнджину он уже успел проникнуться какой-то слишком быстро нахлынувшей симпатией, конкретной причины не было, просто он очаровал его своей открытостью – даже то, как он рассказывает что-то интересное для него, вызывало у Чонина нестерпимое желание слушать до бесконечности, хотя он не смел показать этого внешне. Возможно, они могли бы стать друзьями. Ему хотелось бы.

Вот только он всё испортил своими тупыми вопросами.

— Всё нормально, — сдавленно улыбается Хёнджин.

— Да, у него всё супер, просто полгода депрессия, — язвит Минхо, за что получает злобный зырк.

Чонину честно хочется сказать, что он готов выслушать, утешить и помочь любой ценой, но ничего из этого он не говорит, осторожно смотря на него.

— Я ищу своего брата. Его прокляла бывшая член нашей гильдии в попытке создать оборотня, связав с духом виверна. И пропала вместе с ним.

***

— …сука, барабанит, мол, открывай, вонючий душегубский сброд, я говорю: «А, опять ты, ебучий хуй, пришёл стоять у меня под дверью, пошёл нахуй». Поднял истерику, чтоб мы освобождали помещение, дескать, именем Альянса приказано оцепить, а членов гильдии допросить. Как бы не так!

Шиён дома у Минджи оказывается при таких же странных обстоятельствах как и Чанхи, у которого вроде бы сегодня съезд партии герцевинского союза магов, как и Хёнджэ, но этот просто планировал перемывать кости Джейкобу, бросившего его как бомжа-детдомовца, прихватив с собой их общего кланового сыночку Эрика.

— Так ему ж табло начистили, — встревает Хёнджэ, слушавший этот долгий яростный монолог со скучающим лицом. — Свечу не держал, но мне Сону сказал, его по частям выносили.

На это Шиён в очередной раз хлопает рукой по столу.

— Ага, блять, он из лазарета видимо так по частям и приполз, с перевязанной мордой и тростью. Шлёп нога, танцуй ботинок. Ноги моей отныне в этой конторе не будет.

— Я тебе сразу говорила, чтобы ты шла к нам, — Минджи очень обидно за свою однокурсницу и подругу, она легонько сжимает ей руку. — Ничего, теперь ты от меня не убежишь, а я тебя в обиду тоже не дам.

— Да я б с радостью, но ты ж знаешь, у нас всё строго, и я боялась, что за мной всегда будет хвост. Прости уж.

— У Санёна будет неописуемый в прямом смысле слова восторг, когда он узнает, что в нашей шайке ещё одна колдовская рожа, — язвит Хёнджэ и получает неодобрительный зырк сразу трёх могущественных магов в этой комнате.

— Мнение алхимика не волнует, плюс тебя не спросили, так что завались, — рыкнув, Шиён опустошает кружку с чаем и громко ставит её на чашку. — Санён меня хорошо помнит, по сути, из-за меня у него сейчас лучшая жена на свете.

— Это точно, — хохочет Минджи, вспоминая ту судьбоносную встречу в забытой богом забегаловке, где они с Шиён прятались от гнева конклава, а незнакомый для неё в тот момент Санён – от какой-то шайки бандитов. Как он любит петушиться, «история “Гончих и Волков” началась в одном душном баре на окраине Старой Герцевины». — Кстати, ты всё ещё носишь ту штуку?

— Эту? — Шиён вытягивает длинный язык с проколотым кончиком. — Только для вида, Хосок мне её деактивировал, так что можете заказывать, кому пожелать сдохнуть через семь дней.

Всё это время Чанхи возвышенно восседает на одном из кресел, изящно подперев рукой щеку, и то ли патетически, то ли истерически улыбается, поглядывая в сторону окна, но вдруг внезапно встаёт с грацией кошки и начинает медленно прохаживаться по комнате, сопровождая это такой претенциозностью, будто собирается изречь что-то очень важное и пророческое.

— Вы меня поймите, — начинает он издалека, выставив руку с увесистыми перстнями на пальцах, — я вообще за всё, но надо же думать, надо же было меня послушать! Я же всё сказал, как оно будет, блять.

Минджи, Шиён и Хёнджэ одновременно вздыхают.

— Ну конечно, теперь мы все дураки, один ты великий визелимский оракул, — не выдерживает уже Минджи. — Хочешь сказать, ты знал, что Хёна со своей сворой точила на меня зуб и искала момент, чтобы подставить?

— Конечно! Я же писал тебе, что она такая же шваль с тремя классами образования, — Чанхи хмыкает и отходит ближе к окну, уперевшись руками в узенький подоконник с цветами. — Даже Соён сказала, что лучше будет жрать камни в лесу, чем видеть её рожу и её хахаля Идона. Вот как оно было, ещё когда Сыльги, царство небесное, в Альянсе сидела, так оно и будет. Я же всё пред-ска-зал.

Она снова тяжело вздыхает и откидывается на мягкую спинку кресла, прикрыв глаза. Ей уже за все эти годы подпольной жизни страшно надоело бегать от Альянса и пытаться жить как обычный человек, только вот от жизни тут одно название. Может, Чанхи и прав, это она не может никак принять факт, что надо было в тот день закрыть рот и не пытаться перечить всему конклаву, чем она и поставила крест на жизни своей и всех, кто ей дорог.

В тот год на собрании конклава высших магов Хёна, как новая глава Альянса, сказала, что хочет усилить барьер и наложить более мощную печать на город. Когда это предложение направили на рассмотрение, каждому высшему магу своей гильдии нужно было проголосовать, используя печать. Конечно же Минджи этого не сделала, к тому же открыто высказала, что думает про всех них. Вот и расхлёбывает теперь.

Хёнджэ кривится, злобно глядя на Чанхи исподлобья.

— Может, ты и про Джейкоба знал и всё это время посылал нам невербальные знаки? — цедит через зубы он.

— А про Джейкоба ничего знать не надо, на него достаточно один раз посмотреть, — тот невозмутимо парирует. — Это было неизбежно, что он сорвётся, плюс не будем показывать пальцем, кто его к этому подтолкнул.

— Хватит ходить гоголем, Чанхи, — у Минджи начинает закипать кровь от ярости на всё и всех, Шиён рядом с ней тоже ощутимо злится так, что воздух становится гуще и тяжелее. — Ко мне в дом вломилась вымершая семьсот лет назад тварина, напичканная скверной по самые колокольчики. А любитель фолиантов по призыву древней хтони и прочей адептовской муры у нас тут только один, и это не ты, уж прости. Какие были варианты?

Фыркнув, Чанхи отворачивается обратно к окну.

— Сообщить мне в первую очередь, ещё вчера я мог это уладить, но теперь уже будь что будет.

— Ехай, дядя, нахуй на свой съезд волшебных тварей, — говорит Шиён с ядовитым оскалом и указывает кривым пальцем на дверь, но Чанхи показательно игнорирует шквал оскорблений. — Советничек ты ёбаный. Простите мне мой общий язык, но на старом наречии слов не найдётся, чтобы описать моё крайнее возмущение, — она даже кладёт руку на грудь, но искренности в её голосе не прибавляется.

Минджи задумывается и закусывает ноготь. Метафорический камень вины на груди с каждым часом отбирал у нее воздух, а облегчения не предвиделось. Она, конечно, запустила необратимый процесс, перешагнув пару дней назад порог дома Джейкоба, но в нём одном на сложной миссии она была хоть как-то уверена, а теперь в это ввязался Эрик, и она не простит себе, если с ним что-то случится. «Уже четвертый десяток мотаю, а ума не прибавляется», – корит она себя, но внезапно из размышлений её вытягивает настойчивый стук в окно, доносящийся из её комнаты наверху. Вся компания переглядывается в недоумении, когда она без объяснений бросается вверх по лестнице.

— Ну что там? — не выдерживают жданки у Хёнджэ, втиснувшегося в общую кучу в тесной комнатушке.

— Они добрались до Скорзара, с ними всё хорошо, — Минджи трясёт тонкой свёрнутой в трубочку бумажкой, а миниатюрная металлическая стрекоза-почтальон уже перестала с трескотнёй маяться по комнате и угомонилась. — Пишет, чтобы за Эрика не беспокоились.

— Ну вот, а вы всё тряслись, что похоронка прилетит, — хохочет Шиён. — Не пропадёт ваш Джейкоб.

Камень с груди всё же спадает.

— Надеюсь, план у вас есть? — вскидывает бровь Чанхи, всей своей тонкой высокой фигурой уместившись в дверном проёме. — Про поджог зданий даже слушать не буду, нужен элегантный подход, чтобы отправить нашу подругу по этапам. А там и до нового состава Альянса недалеко.

— Ого, бунт? — Хёнджэ отпускает нервный смешок.

— Почему нет? Друзья, вы уже забыли, что такое реальные магические разборки, — он загадочно ухмыляется, сложив пальцы домиком перед собой. — Фаерболом в глаз за освистание и дурак может, трёхэтажный матерный сглаз это для быдла. Никаких гражданских, никаких, мать вашу, драк и инспекторов с порезанной рожей. У Альянса не получилось поймать Минджи, с печатью тоже облом, когда мы узнаем имя заказчика – дело времени. Все гильдии будут на нашей стороне.

— Уже можно печатать листовки «Герцевина будет свободной»?

К вечеру Минджи остаётся дома одна. Это напоминает ей, что они всё ещё в очередной дурацкой ссоре с Санёном, но не то чтобы это было великой трагедией. И в чём она, собственно, не права? В том, что обратилась за помощью? Впрочем, она уже в курсе, что Санён переубедить Джейкоба не смог – она даже ясно видит весь этот диалог и кульминационный перекур, тут даже без её способностей к чтению мыслей можно обойтись; поэтому сейчас он «выгуливает» своё поражение и после вернётся как ни в чём не бывало. Возможно, с горой чего-то, что можно принять за извинение.

Через час бессмысленных хождений по дому она понимает, что её до ужаса пугает каждый шорох.

«Дожилась, старший чистосерд Конклава и ещё боюсь собственной тени», — замерев перед зеркалом, она разглядывает женщину в нём, как будто боится не узнать. То же самое белое ситцевое платье в мелкий цветок, красная тесёмка корсета под грудью, миниатюрная заколка с чёрным бантом из шифона на затылке, длинный каштановый волос, лицо… Взгляд неохотно перемещается за её спину, но там ничего кроме чёрного коридора, ведь она ещё не зажигала свет, только носила с собой небольшую лампадку.

Нутром Минджи чувствует за собой что-то и резко оборачивается. Всего лишь постучали в дверь.

— Тебя брат твой в такой час отпускает шастать? — она не успевает даже договорить, а Чонин уже влетает за порог, запыхавшись. — Аж в мыле весь, что стряслось?

— Я… это… как бы…

Тот дико мнётся, видимо, был не уверен в необходимости своего визита, но в последний момент спонтанно решился, и теперь его накрыл ступор. Так или иначе, Чонин беспокоит её только в крайнем случае, и этот не исключение. Что ж, усмирение бушующего разума как раз по её части, поэтому она без лишних слов забирает его верхнюю одежду, пихает тапочки и отводит в просторную кухню.

— Садись, руки на стол, глаза закрывай и сиди, — поставив на плиту чайник, спокойно командует она, чуть не засмеявшись с крайней послушности подростка – Чонин всё выполнил с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь.

Зайдя со спины, Минджи легко касается пальцами его плеч, тот аж вздрагивает, но почти сразу начинает сникать, пока она медленно, стук за стуком, выравнивает его пульс. Это самое элементарное заклинание, поэтому она сразу переходит к следующему и накрывает руками его голову, нашёптывая короткий заговор – по ладони начинает струиться и колоться чужое волнение, холодком проскальзывает страх – Минджи сдувает их как пыль с пальцев и щёлкает Чонина по затылку.

— Ой.

— Если «ой», значит, живой, — смеётся она. — Полегчало?

— Думаю, да, спасибо, — пообвыкшись, кивает Чонин и стеснительно улыбается. — Я готов рассказывать.

— Слушаю тебя, золотце.

Он выдыхает для острастки и с мгновение собирается с мыслями.

— В общем, что, если я скажу, что я общаюсь с адептом?

Минджи подпирает рукой голову, про себя проклиная весь белый свет и адептов вместе взятых, за эти деньки они ей уже изрядно надоели.

— Как говорится, надеюсь, он хотя бы джентльмен и из хорошей семьи, — отвечает она без энтузиазма, но на лице Чонина расцветает глупая сдавленная улыбка, и ей больше не хочется излучать на него своё плохое настроение. — Видимо, я угадала. Что ж, рассказывай, как ты докатился да такой жизни.

— Дело вовсе не в этом, — он качает головой. — Это вообще случайно вышло, но мы разговорились и оказалось, что у него пропал младший брат, ещё когда они жили в Равен-Аксе. Не поладил с новым членом гильдии, и она из злости прокляла его, только вышла ошибка, или она специально так сделала, и…

— Юношу обратили виверном, — заканчивает вместо него Минджи, мрачно глядя в темноту за окном. Ничего не поделаешь, Чонин слишком громко думал, она ему в голову и не планировала лезть.

— Да, и я слышал от Эрика на днях, у вас тут что-то случилось, а вчера исчез Джейкоб и Эрик, и поэтому сразу… э, не знаю, мне показалось, что это как-то связано.

Она как будто снова почувствовала эту проклятую тягучую смолу, въедающуюся под кожу, как в тот день, когда едва успела снять сигиллу. В ней уже не было ни гнева, ни страха – её разум и кровь стали ледяными от жажды мести. Кончики пальцев покалывало, и неизвестно, что останавливало Минджи от того, чтобы прямо сейчас начать кровную.

Вероятно, переутомление и до сих пор не вернувшийся домой Санён.

— Я сказал что-то не то? — боязливо подаёт голос Чонин, нервно ёрзая на стуле. — У вас…

Поздно спохватилась – ни один цветок на подоконнике уже не может похвастаться витальным состоянием, болезненно скрючив высохшие листья и черенки.

— Твою ж мать, хорошо, что я не друид, — выдыхает она и тут же смеётся. — Извини, просто навалилось.

— Ничего, — беспокойство на лице подростка пролегает неровной складкой между бровей. — Я уже ухожу.

— Стой, — говорит она слишком резко и снова замирает. Ей кажется странной вновь обострившаяся гневливость, но пока что она списывает это на усталость и эмоции. — Адепт, про которого ты говоришь… ты молодец, что пришёл, но никто не должен знать о случившемся. Так что за пределы клана ни слова.

Чонин активно кивает, но не успевает спросить снова, как она его опережает:

— Не знаю, получится ли у Джейкоба спасти того мальчика, но мы должны продержаться и не наломать дров до его возвращения, как минимум.

Когда Чонин уходит, часы отбивают десять вечера. Город укрывает звёздная майская ночь, на улице продолжаются гулянки, иногда доносятся обрывки песен из пабов неподалёку – Минджи только сейчас вспоминает, что надо бы поблагодарить Юбин, Юци и Кевина, которые согласились приглядеть за баром, пока ситуация не устаканится. А Шухуа ещё утром обрывала телефон, обещала раньше закончить семестр и помочь с бухгалтерией. Теперь это всё кажется таким незначительным, будто бы от каждого её шага зависит жизнь дорогих ей людей.

Шиён права, ей не стоит брать на себя слишком много. Некоторые вещи от неё не зависят, как бы ни хотелось. И она всегда может положиться на свою большую семью.

И, казалось, ладно бы, но через полчаса, когда она уже решила плюнуть на всё, закрыть двери на замок и просто рухнуть спать часов на двенадцать, на пороге объявляется Санён.

— Я весь день думал, размышлял, — бесстрашно глядя ей в глаза, он озвучивает придуманную заранее речь, иначе бы не звучало так складно, держа перед собой тяжеленный ящик. — И понял, что не могу бухать один, без тебя. Купил ящик пиваса, а он так и стоит, не могу его пить, когда со мной не пьёшь ты, весело почавкивая и закусывая своей вонючей рыбой, которую насушила Ханьдун. Ты нужна мне, Минджи.

— Не позорься и зайди в дом, — тот еле ковыляет с виновато опущенной головой, но вместо оплеухи её хватает только на громко хлопнуть дверью и агрессивно погреметь замком. — Какая, блять, рыба, Санён, сейчас одиннадцать вечера.

Тот цокает и кривится, оскорбившись, что она его дифирамбы не оценила.

— Я в данную секунду времени не готов обсуждать дьявольский план, как я переиграю всех этих магических дешёвок, поэтому предлагаю дёрнуть светлого и завалиться спать.

***

Чтобы вконец не повредиться умом от бессмысленных и бесцельных поисков, после короткой ночёвки в Скорзаре, где не обнаружилось ничего занимательного, Джейкоб хватает Эрика за шкирку и на перекладных добирается до Равен-Акса, а уже оттуда решает капитально взяться за своё расследование старым дедовским методом «пойти в местный паб и за парой стаканов разговорить любого, кто сойдёт за умного».

И вот только ему хочется заскучать за неубиваемым энтузиазмом Санёна и даже его нытьём, как и за остальной бандой, в поле зрения всегда появляется Эрик, несущий в себе качества сразу всего их разношёрстного контингента, поэтому личный шут у Джейкоба был, хоть и против его воли. Благородное рвение оказать существенный вклад в дело привело к тому, что Джейкоб просто давал ему ценное указание в духе «пойти поискать то», «спросить вот это» с очень серьёзным лицом, накидывающим сверху статус безотлагательности и ранг высшего приоритета, и Эрик срывался с низкого старта добывать ресурсы, а уже спустя несколько часов в красках и по ролям докладывал ему полезную и не очень информацию про город и его обитателей. Джейкоб в промежутках между этим довольно пил чай. Почитывал занимательные колонки в газетах. Укоров совести не чувствовал, и это его не смущало.

В таком темпе проходит около недели. Он уже привыкает к здешнему наречию общего языка, покупает разговорник визелимского – просиживание времени становится чуть менее скучным и чуть более полезным – в некотором запале попрактиковать десять падежей и ещё столько же склонений пару деньков спустя он подсаживается за барную стойку к пижонистого вида юноше в больших круглых очках, чтобы баристе Бахи было не так тяжко реагировать на каждый его эмоциональный возглас.

— Мне в этой вашей помойке Фарне делать нечего, — снова доказывает он высоким голосом собеседнице с противоположного конца стойки, которая очень некстати заикнулась про так называемую культурную столицу. — Ынсо, я думал, ты умная женщина, а ты меня пытаешься убедить во всём вот этом фарнском ээ…! Этого не существует! Это всё обсосня! Давящий на всё город, ты выходишь, и тебе хочется блевать, потому что это город, построенный на костях, ты чувствуешь этот, блядь, запах, эти дома жёлтые, просто глаза вытекают наружу… Какая культурная столица?! Если у вас там три идиота с высшим магическим у памятника ошиваются, это ещё ни хрена не культурная столица!

«Сложно не согласиться», — комментирует про себя Джейкоб.

В конце-концов, ему удаётся переговорить всех по левую сторону от себя – кто-то показательно игнорирует присутствие говорливого завсегдатая, другие просто уходят, но это его очевидно не расстраивает – единственное место справа занимает Джейкоб, натянув достаточно приветливое лицо, когда юноша близоруко щурится на него, от чего Джейкобу страшно, не разит ли от него герцевинским быдлом, которое сейчас будет очень отчаянно связывать слова на визелимском.

— Я Хасыль, а ты тут первый раз, ещё и не местный, destem? – Джейкоб на автомате жмёт тонкую руку, в панике вспоминая, как отвечать на разделительные вопросы, и почти озвучивает «este», но слишком поздно: — Да я понял, что ты ни бе, ни ме на нашем, мы тут на общем гутарим спокойно, как видишь.

— Рад знакомству, Джейкоб, — приятно, что ему не придётся надрывать свой маленький мозг, только плохо, что остаётся без практики с носителем. Он вежливо просит Бахи «повторить» себе и своему новому приятелю, вскинув вверх два пальца.

— Какими судьбами герцевинец в районе Ндхимуат? — повернувшись боком, Хасыль со вздохом подпирает рукой голову, облокотившись на краешек стола, и беглым взглядом осматривает его. Интересно, что же всё-таки выдало его стационарное местоположение. — Вас же обычно дальше Мартуарского моста не заносит, типа от скверны в воздухе фиброз лёгких сразу начинается.

Джейкоб смеётся и жмёт плечами. Он за этот недельный алкогольный рейд по Равен-Аксу успел оценить даже Рышпенскую библиотеку, на досуге – отстоять вечернюю службу в храме Первых Душ (чудодейственного отпущения первородных грехов не почувствовал), полюбоваться статуей богини Ма’ар, плохо пережившей первое восстание адептов против клириканской церкви. У местных узнал, что реставрировать не стали – одновременно память о непреклонном духе последователей Архимастера и назидание за их же гнев на прародительницу всего. Прогулялся вдоль мрачной набережной – круглогодичная белая ночь действительно впечатлила его; остроконечные шпили высоких зданий, поросшие плющом калитки и почерневшие каменные арки набрасывали жутких теней, делая город ещё больше похожим на призрачную пристань, но в каждом окне всегда горел яркий свет, придавая какого-то необъяснимого тепла, не давая заблудиться среди одинаковых узких закоулков. Ему здесь весьма понравилось, в каком-то смысле город отражал мерзопакостное состояние души, чаящей найти свой огонёк, который бы вернул её к жизни. Хотя дожди могли бы лить и поменьше.

Для Хасыль этот дальний северный район оказывается родным, так что Джейкоб ещё добрый час слушает всякие истории, придумывая, как бы свести тему в нужную ему сторону. Лишнего про себя он не рассказывает, но Хасыль, кажется, не слишком волнует его тёмное прошлое.

— Послушай, люди это унтерматерия, mundare, seccie’o? — вяло тянет Хасыль, неосознанно перескочив дальше на визелимский, оттого Джейкоб ни понял ни сути сказанного, ни того, почему они это вдруг обсуждают.

— Ну, не все люди такие, — он, конечно, наслышан о старообрядческих мировоззрениях здесь, на севере, но пока не готов рассматривать их серьёзно.

Громко засмеявшись, Хасыль хитро ухмыляется большими глазами и поправляет сползающие на нос очки.

— Скажи, что ты не был в Снежной, не говоря об этом, — цокает он и хлопает рукой по столешнице, из-за чего проходящая мимо Бахи едва не подпрыгивает до потолка. — То ли дело Шиирке, островок рая посреди ада, хотя у магов понятия ада нет, это все ваши людские выдумки, мол, ведьмы будут гореть в аду, а вы – в рай. Так что ты, друг мой, дюже очеловечился, раз прислушиваешься к их пустому лепету.

Дальше Джейкоб теряет нить повествования совсем, к тому же умудряется оказаться крайне неустойчивым к виски местного разлива, а шаманить самоотрезвление в таком состоянии чревато вероятностью не дойти до номера гостиницы вообще, поэтому приходится дослушивать нескончаемый поток слов вполуха, один раз испуганно передёрнувшись, когда Хасыль громко говорит ему учить визелимский, а то в Пустоши с ним никто на общем разговаривать не будет. Его немного расстраивает, что весь этот разговор, чья родина лучше, затянулся и уже не хочется спрашивать что-то про скверну. Наверное, он не сошёл за человека, смыслящего в ней.

Но Джейкоб быстро вспоминает, зачем он здесь.

— Хасыль, а ты хорошо разбираешься в малой науке вообще? — бросает он, прервав на полуслове очередной монолог.

— Обижаешь! Я вот-вот из подмастерий выйду! — вскидывает брови тот и хлопает в ладоши, разводя с усилием в стороны – между ладоней как шёлковые мягкие облачка растягивается скверна цвета ночного неба над Шариотом и легонько трещит. У Хасыль от осознания собственной мощи вырывается немного зловещий, но изумлённый хохот. — Экси сказала, я скоро смогу по крышам летать шустрее голубей и ворон. А она вообще страшная женщина, но я её уважаю.

От одного только взгляда на эту материю у Джейкоба случается помутнение разума и перехватывает дух – раньше он мог только разглядывать затёртые картинки и ломать голову над сложными описаниями в книжках, поэтому ему даже сейчас сложно осознать происходящее. Этого маленького фокуса хватило позарез, чтобы он как ребёнок засмотрелся в переливы неизвестной магии. Он бы тоже так мог. По старым повериям, животворцы это вывернутые наизнанку душегубы, а отсюда им намного легче научиться перестать управлять существующей материей и создать новую, которую белый свет ещё не видывал. Создать любой артефакт. Превратить какую-нибудь часть своего тела в оружие или преодолеть очередной закон физики, как Хасыль. А ещё можно было попробовать исказить время и пространство, но не временно, как левши, а по-настоящему, без иллюзий, и посмотреть, как сильно это изменит реальность. А ещё…

Он отдёргивает руку, когда по пальцу неприятно бьёт током.

— Кусается, — отшучивается он и невольно улыбается.

Громыхающий сгусток магии быстро схлопывается, развеявшись тонким дымом.

— Ага, ну ничего, я потом трансформирую её. Вжух! И меня хер кто догонит, — вдобавок жестикулирует Хасыль и вдруг поднимает на Джейкоба взгляд. — Почему спрашиваешь, кстати?

— Да так, спортивный интерес, — он старается звучать непринуждённо. — Правда ли, что можно вызволить тварь из параллельной реальности и связать с человеческой душой, подчинив себе?

Хасыль прыскает, оскорблённо скривившись.

— Ну ты шлем, давно я такой дичи не слыхал. Опять ваши людские байки, что мы тут младенцев в лаваше едим, ещё и опыты на вас ставим, прости Всевышняя, — он касается двумя пальцами лба. — Если ты такой умный, чё ж не вычитал, что Архимастером строго наказано людей в наше искусство не втягивать?

«Искусство… скорее недописанная картина, вокруг которой ходят веками и строят теории, как она должна была выглядеть на самом деле», — проносится очередная ядовитая мысль в голове у Джейкоба, и он больше не спорит, просто достаёт из кармана ловушку. Даже цепочку на днях приделал, чтобы не посеять где-нибудь из-за того, что он её неприлично часто вертел в пальцах.

— Тогда что скажешь насчёт сей ерундовины?

— Ловец? — повертев так и сяк, Хасыль хватается за тонкое стекло и тут же в ужасе разжимает пальцы – Джейкоб еле ловит вещицу у самого пола. — Мать честная, вот это я попал, как пять лар в говно, — у того начинает подрагивать голос, и рука парализованно застывает в том же положении. — Слушай, скажу честно, я в душе не ебу, где ты это взял, но это такая концентрированная первородная скверна, у меня походу рука через семь дней отсохнет, пиздец. У нас таким не промышляют, там… там душа человечья.

В ступоре и панике, держась за ту самую руку, Хасыль в спешке что-то мямлит и пятится к выходу задеревенелыми от страха ногами – Джейкоб не ожидал подобного казуса, но от помощи тот отмахивается и быстро исчезает в уличной толпе.

Абсурдность вечеру добавляет то, что, зайдя в свой скромный номер гостиницы в соседнем квартале, его обдаёт таким забористым и вонючим дымом, будто тут как минимум жгли труп.

С другого конца комнаты на него круглыми глазами смотрит Эрик, отчаянно пытающийся проветрить помещение, в поте лица махая какой-то тряпкой.

— Я тут это, от тёмной энергии очищаю, — бодро поясняет он и попутно сгребает ботинками сажу куда-то под кровать. — Мне две местных ведьмы сегодня сказали, что на мне нехорошая аура и надо бы почистить, а то буду болеть и всё такое.

— А воняет чем? — задаёт Джейкоб единственный вопрос, подняв брови.

— Шалфей.

— Понятно, — аккуратно обойдя кучки пепла и обугленных хворостинок, он падает лицом в подушку и успевает на ходу дёрнуть по выключателю светильника.

Он так и засыпает, зажав в руке ловца — ему уже нечего терять, даже если Хасыль окажется прав — да и собственная смерть его не страшила. Беспокоило только, что, если он найдёт хозяина, то не сможет с ним справиться, и тот навредит кому-нибудь ещё.

Сны в эту ночь Джейкобу снятся беспокойные, а наутро в груди свербит ощущение острой потери и невыносимой тоски.

Может, дурноглазые сёстры всё же не пытались его надурить?

Впрочем, он заведомо понимал, когда у него начнётся финальная фаза остервенения, и он уже начнёт подумывать, не устроить ли ему в какой-нибудь забегушке тёмную, эпизодически войдя в роль шизоаффективного пациента, появится блёклый свет надежды.

Надежда обретает форму юной дамы – вытянутое лицо с аккуратным профилем, две длинных серебристо-пепельных косы тяжёлыми змеями лежат на груди, чёрное платье с кожаными рукавами и острыми наплечниками – наряд обычный по меркам Пустоши, в которую он направился на следующий же день, как только закончил жалобно упрашивать хозяйку гостиницы Джихё не сдирать с него плату за случайное возгорание и жалобы гостей из соседних номеров.

— Думаешь, она? — громко шепчет Эрик.

Джейкоб понятия не имеет. Его только волнует мелко дрожащий в кармане ловец, среагировавший на обладателя родственной магии. К сожалению, он не додумался расспросить Бору или хотя бы Минджи, в каком радиусе эта штука начинает работать.

Пялиться до посинения не вариант, поэтому он в течение следующего часа пасёт девицу и всю остальную подозрительную половину заведения – периодически гуляет до бара и обратно за чем-нибудь лёгким, потом всучает ловца Эрику и тоже отправляет на обход зала за какой-нибудь ерундой. И так по кругу до посинения.

— Внатуре, рядом с ней твой ведьмачий амулет дребезжит как старый сервант, — взбудораженно делится он после променада эдак третьего, сумев даже зацепиться ногой о ножку стола, за которым она сидит. — Надо брать, пока не убежала.

В спокойном выражении лица девушки улавливается едва заметная тревога – может, она кого-то ждёт, может, кто-то поджидает её за углом в тёмном переулке неподалёку, – подперев острый подбородок рукой, она смотрит в сторону приглашённых музыкантов из-под полуприкрытых век.

Может, она поджидает именно его.

Ещё несколько минут Джейкоб в полном молчании докуривает последнюю сигарету из пачки, открытой этим же вечером, видимо, надеясь основательно прокоптить потолок заведения, и, собрав по сусекам всю свою уверенность, встаёт, скрипнув стулом.

— Леди, прошу прощения.

— Просите, — равнодушные тёмные глаза пронзают его ледяной иглой, пригвоздив намертво к полу, и всё, что он, возможно, собирался сказать, теряет смысл.

Как-то он плохо подготовился.

Ловец в нагрудном кармане заходится ещё сильнее, Джейкоб, неожиданно для себя, теряется. Если она почувствует, что у него с собой кусок её заклятия, надо либо драпать, либо провоцировать на конфликт.

Но главная проблема – у него нет плана действий от слова совсем.

— А? Что? — в страшном смятении он чешет затылок и слышит только, как за спиной громко вдыхает через нос Эрик.

Девушка чуть поворачивается к ним и слегка улыбается, но в глазах веселья ни капли – бездонный омут теней и голодных созданий мрака, норовящих забраться тебе под кожу. Такие глаза только у душегубов.

— Вы сказали «прощу прощения», вот я вам и отвечаю: просите, — у Джейкоба получается отпустить нервный смешок.

— Вы меня смутили, я, право, забыл не только рамки приличия, но и подходящие слова, — тараторит он робким голосом, не в силах разорвать зрительный контакт. Та лишь пуще расплывается в улыбке – теперь уже скорее хищной – Джейкоба она только подгоняет перестать думать о том, что он несёт. — Крайне непочтительно беспокоить леди вот так, но вы не будете возражать компании из меня и моего племянника?

— Да вы уже битый час у меня на затылке взглядом пентаграмму выжигаете, — хмыкает она, и Джейкоб не на шутку пугается, не был ли это намёк, что она его насквозь видит. — Возражать не буду.

Наверное, больше всех в шоке Эрик – он опасливо садится как можно дальше от незнакомки, выкатив глаза от ужаса. Вот досада, он весь прошлый вечер тёмную энергию из ауры выкуривал, а тут пришлось так близко подобраться к страшной ведьме.

— Видите ли, мы не местные, туристы, — Джейкоб пытается начать разговор, но окончательно взъерепенившийся артефакт снова заставляет голос дрогнуть. — Меня зовут Джейкоб, а это вот мой племяш, Эрик.

— Очень приятно, Роквелла, — улыбка становится чуть более доброжелательной, нежно появляются красивые ямочки на щеках. Ему на мгновение кажется, будто он её знает или когда-то видел. — Можно Велль. Откуда приехали?

— Цалийское, — это первое, что приходит ему на ум, — небольшое поселение к северо-западу от Шариота.

— Знаю, я там родилась.

Джейкоб моментально затыкается. Роквелла безучастно ворочает мутное содержимое в высоком стакане. Что ж, он надеется, она не спросит его о этом местечке на карте больше, иначе будет фиаско.

— Нравится у нас в Пустоши?

— Да, весьма приятное место, — он шумно сглатывает, когда с улицы доносится чей-то истошный крик, а затем страшный грохот от выброса магии. Собеседница не уделяет этому внимания. — Правда, мы ещё не всё успели посмотреть, только прибыли из Равен-Акса.

— Обязательно сходите в часовню Ахтем, моё любимое место, — девушка кладёт руку на грудь, оживлённо поясняя. — Изнутри она вся сделана из костей фарнских клириков, не меньше шести тысяч черепов. А ещё люблю Мост Слёз, по нему вели приговорённых к казни за сделку с Конклавом пятьсот лет тому назад.

— Прикольный мост, — почти в истерике выдавливает из себя Эрик, готовый прямо сейчас выскочить из-за стола и дать стрекача до Герцевины, не оглядываясь, а после сжечь все свои вещи и побриться налысо до кучи.

«Наверное, на этом мосту сейчас целуются местные парочки», — пространно думает Джейкоб, наблюдая пляску крохотных кровожадных огоньков в её глазах, но то были лишь отражения подсвечника. Всё-таки, другой менталитет, другие нравы. Он к этому был готов, когда начитался страшилок про казнь Архимастера клириками и два самых кровавых восстания адептов – похоже, труд великого мага (или магистрессы? кто знает) живёт и процветает в умах молодых.

— Как получилось, что вас занесло так далеко от дома? — Джейкоб возвращает себе самообладание и переводит тему, хотя даётся ему это с натяжкой. — Кстати, не хотите чего-нибудь? Я бы с удовольствием угостил вас.

— Работа и никчёмные шариотские законы, что ж ещё, — вздыхает девушка. — Не нужно, спасибо, я уже собираюсь уходить.

— Позвольте проводить вас, Роквелла… Велль, — слова выскакивают прежде, чем Джейкоб взвешивает их на весах здравого смысла и чувства самосохранения. — Если, конечно…

Девушка смущённо смеётся.

— Я никого не жду. Так что можем прогуляться.

«Она хочет нас убить», — он обменивается взглядом с Эриком, таким же напуганным вплоть до потери дара складывать слова в предложения. Ну, он ему говорил, что рано или поздно он сильно пожалеет и ему будет уже не до рыцарских похождений по миру.

Чтобы никого не обманывало название – у Пустоши с пустотой и любым бесхозным пространством ничего общего, даже в этом пригороде домики теснились один к другому, подпирая старые башни и замки, оставляя совсем немного места для манёвров на каретах и фаэточниках. Железнодорожная станция находилась весьма далеко отсюда, трамвайная система нерентабельна в виду логистики городка, да и вообще с транспортом было не очень – Джейкоб, ко всему прочему, не успевает до конца разобраться с картой местности, поэтому судорожно строит пути отступления прямо на ходу.

— Почему-то кажется, что вы животворец, — говорит Велль, чуть повернув к нему лицо. — Ну, знаете, вы выглядите как тот, кто не любит наносить раны.

«А получать просто обожаю, особенно душевные», — чуть не срывается у него с языка, но он в ответ просто кивает.

Эрик снова трясёт его за рукав и, выкатив глаза и лопоча губами, пытается беззвучно доказать, что им вообще не обязательно так близко знакомиться именно сейчас. Джейкоб этот глас разума игнорирует, продолжив путь лягушки в пасть к удаву. Ну, он хотя бы делает это осознанно и под роспись. С возможными вытекающими ознакомлен, но не остановлен.

Самое страшное сейчас только то, что он, кажется, действительно её видел. Ещё хуже – он с ней знаком.

— А я вот душегуб, но теперь это уже не так важно, — продолжает рассказывать она. Интересно, ей не холодно в одном платье? Здесь, чай, не юга, а суровый северный май с пробирающей до костей сыростью. — Когда переучиваешься в адепта, материальная магия уже не кажется особенной. Ей практически никто не пользуется, либо усиливает до предела.

— Наслышан, — темнота сгущается вокруг них, разгоняемая небольшими уличными фонариками и горящими глазами горгулий – те, оскалившись, безжизненным камнем замерли на стенах и арках, будто бы готовые броситься на них прямо сейчас. — Не смог удержаться, приехал своими глазами посмотреть.

— Да и попробовать никогда не поздно.

Попробовать на себе эффект выброса скверны прямо в лоб он успеет до конца этого чудного вечера, он в этом уверен. Джейкоб утешает себя тем малым, что защита диплома по ликвидированию тяжёлых и особо тяжёлых заклятий у него прошла, если можно так сказать, успешно.

За печально скрипнувшей витой калиткой они углубляются в туманный город, проходя по сырому дворику с увядшей, совсем почерневшей, растительностью, а внутри одной из заброшенных церквей оказывается проход на другую часть улицы – от наивной просьбы задержаться и рассмотреть обуглившийся высокий алтарь с отсечённой головой Веды его останавливает только страшная мысль, что Роквелла прочитает его намерения и попытается избавиться от них здесь же.

Это не было прогулкой с момента, когда он перешагнул порог. Джейкоб почти безропотно даёт завести себя туда, откуда ему не выбраться.

— В этой церкви… когда здесь последний раз были прихожане?

— В Ночь Грязной Крови, — небрежно бросает Роквелла, остановившись возле очередной зловеще-чёрной двери и наложив руку на замок, собираясь применить сигиллу. — Дальше по одному. Осторожно, потолки низковаты. Идёте или здесь заночуете? Архимастер всеблагая, что за взгляд? Вам нездоровится, Джейкоб?

— Нет, нет, не о чем беспокоиться, — с трудом выдавливает Джейкоб, дожидаясь, когда щёлкнет затвор, чтобы он мог продолжить идти с лицом, не предвещающим, что у него в кармане дюжина грамм магического тротила.

В туннеле сырые стены освещает одинокая керосиновая лампа.

— Ты можешь не подпрыгивать от каждого шороха? — не выдерживает Эрик и толкает его в плечо. — Лучше бы я пошёл впереди.

— Мне показалось или ты боишься, что того, кто идёт в хвосте, убьют первым? — Джейкоб не упускает из виду спину Роквеллы и старается другим глазом косить на Эрика, который сейчас очевидно цепенеет от ужаса.

— Я прикрываю тыл! — гундит тот. — Если чё, я недавно чуть не завалил ви…

— Далеко ли до выхода? — наугад хлопнув Эрика по лицу, громко спрашивает он проводницу.

— Страдаете клаустрофобией?

Джейкоб встречает её полуоскал с побелевшим лицом. Не хотелось бы ему сказать что-нибудь не то.

— Слишком спёртый воздух, нечем дышать.

— Над нами центр переливания крови, отходы сливают в колодец неподалёку. Здесь ещё терпимо.

Первым закашливается Эрик, едва не выплюнув лёгкие.

— Её куда-то увозят, кровь? — не то чтобы он был в восторге от обсуждения таких тем со своим будущим палачом, но тут его книжные познания о Пустоши действительно заканчивались.

— В Старом Кварле и Заблавке опять эпидемия, серьёзное заражение крови. Кто-то безумеет, кто-то становится жертвой мутации. Переливание помогает только половине из тех, кто ещё подлежит лечению.

— А те, кого уже не спасти?

— Ими занимаются охотники, — та слегка касается рукой стены, сбавляя шаг. — Твари разносят заразу и пытаются сбежать из города, в последний раз их аж возле Каморы ловили.

— Почему этим не занимается Конклав? Там работают животворцы? — его не на шутку взволновала эта новость. Может статься, что погибший мальчик это уже совсем не дело рук адептов. В Герцевине могла затаиться опасная тварь, о которой не подозревают ни Конклав, ни Альянс, ни обычная городская мэрия. Ему страшно подумать, зачем Хёна решила бы допустить такое, уж лучше вовсе не думать.

Девушка горько усмехается и только собирается что-то ответить, как долгожданный выход находится за следующим поворотом, – он снова встречается взглядом с ней. Роквелла бесстрастно прослеживает, чтобы ни один агнец на заклание не потерялся по дороге.

— Вы всегда таким путём домой добираетесь?

— Нет, — бездна в её почти чёрных глазах всматривалась в него, а лицо при большем освещении казалось ему фарфорово-безжизненным. Роквелла пару раз хлопает ресницами, и оно снова оживает, словно ниспадает мёртвая пелена. — Решила показать вам некоторые достопримечательности. Неужели не понравилось?

— Дух перехватило аж, — с невменяемым лицом резко выдыхает Эрик. Велль на это только осклабляется и, плавно качнув бёдрами, шагает дальше.

Грязно-бурые клочки туч волочатся нескончаемым легионом, цепляя шпили и когтистые крыши, просвечивая всё-такое же необъяснимо светлое полночное небо, но теперь пылающее красновато-жёлтым – дымный смрад от кострища просочился и сюда, но Джейкоб не мог нигде заметить огня. Эрик уже даже перестаёт провоцировать его каждые пятьдесят метров и нарываться и просто плетётся следом, иногда судорожно оборачиваясь по сторонам, похоже, не веря, что весь этот неприглядный пейзаж из мглистого воздуха, плесени на чёрных каменных стенах и костлявых голых кустарных пород может стать последним, что он увидит.

По улочке проносится сердитый бой часов, ещё несколько мгновений свербящий у Джейкоба где-то в горле.

Он приходит в чувства уже стоя возле порога одного из старых домов – щелчки ржавого затвора разгоняют тьму, налипшую на глаза, он выхватывает ошалелый взгляд Эрика, неподвижно замершего за спиной Роквелль. «Почему мы не бежим?!» шелестит тот одними губами.

Розовый фонарь на запертой двери дома напротив качается от порыва ветра и в такт ему за чужой дверью звучит женский смех.

— Велль, вы, право, слишком великодушны, — тихая паника хватает его за загривок ледяными пальцами, когда он понимает, что еле ворочает языком. Он незаметно накладывает быстрый знак отрицания – немного легче, но эта густая удушающая тьма забирает его снова. — Мы бы нашли себе ночлег, не нужно… Благодарю за доброту, но…

Очищение разума нейтрализуется тут же, неприятно сгорев у него не кончиках пальцев.

— Я-то? — Роквелла грубо смеётся под нос. Тяжёлая дверь распахивается раскатом грома, за ней леденящее душу ничего зияет абсолютной чернотой, а скрип петель расползается кривой ухмылкой по её губам. — Да, я крайне великодушна. Доброта? Само воплощение. А вот вы – не думаю.

Джейкоб успевает схватить Эрика, сунув в его запястье печать невнушения, и чёрный сквозняк из скверны и пепла засасывает его во тьму.

Нежные руки чудовища гладят его шею. Ненавидящий голос рычит ему в ухо о нечистой крови.

Она звала Архимастера и плевалась, упоминая Веду и хранительницу Первых Душ Ма’ар. Посеревшее от злобы лицо он рассматривает через широкие прутья железной клетки, которая теперь была у него него на голове, больно впиваясь в кадык и затылок. Надо же, он стал пациентом буйного отделения лечебницы для душевнобольных ещё до того, как об этом узнала его личная психиатриня Ханьдун.

— Где же? Где же она была? — истерически смеясь, взывает к нему лицо Роквеллы. Он уже лежит на полу, не чувствуя ни рук, ни ног и только смотрит на неё, метающуюся и озверевшую.

— Кто? — он не уверен, что она услышала его хрип.

— ТВОЯ ДОБРОТА! — и вот она снова близко, шипит и пенится, волоча его по полу одними взмахами когтей. — Где была твоя доброта, профессор Бэ, когда ты пришёл сюда убить меня?!

Он больно ударяется головой, что-то сыпется сверху, стукается о клетку, и всё вокруг звенит. Так громко, что заглушает её истошный рёв. Если он соберёт совсем немного силы, у него может получиться хотя бы… Хотя нет, руку он и ту сжать в кулак не может. Нужно отдышаться, она его измотала.

— Ты думал, я поведусь на эту байку, что ты повесился в собственном кабинете? Захотел надуть Альянс? — острый носок сапога упёрся ему в горло. Кровожорная бездна снова смотрит на него и требует смотреть в ответ. Надрывный истерический смешок скользнул по ушам. — Или, может, ты надеялся, что у меня плохая память на лица? Возьму и не припомню рожу урода, который сидел и молчал в тряпочку, когда меня унижали всем грязнокровным скопом. Так ты думал?!

Джейкоб рискнул потянуться к ней рукой, наивно и без задней мысли, повинуясь желанию успокоить воспалённый разум, исцелить страждущую душу. Она пригвоздила её к полу так, что хрустнуло запястье и всем с тем отпало всякое благородное желание.

— Я помню тебя, — сипит он, с трудом глотает и набирает воздуха, пока не стреляет в ребре. — Юхён, четвёртый курс, диплом по обхождению барьера. Одарённый душегуб… Самоучка.

— Как мило, Джунён. Ещё бы ты не помнил. Может, ты так же хорошо помнишь, как все смеялись надо мной? — её голос колючим холодом отпечатывался на обратной стороне черепа. И вдруг он переменился за секунду, став натянуто-тихим, почти отчаянным. — Или… как тебе было плевать?

Он поверил в это отчаяние на секунду.

Его приложило хребтом к деревянному полу весьма добротно, он точно успел пересчитать себе позвонки и вправить сколиоз. Насколько он мог разглядеть из-под нераскрывающихся век, Эрика в комнате нет.

— Мне не…

— Прости не слышу, а? Что?

— Мне не было плевать на…

— Говорите громче, про-фес-сор, на задней парте плохо слыхать! — плещет аконитовым ядом Юхён. Каблуки нервно стучат в опасной близости, шуршит подол юбки, когда она присаживается напротив, склонив голову вбок как птичка. — Где же было твоё великодушие, позволь спросить? А знаешь, плевала я на это. Слишком давно это было. Не хочу слушать твоё враньё.

— Юхён, прошу.

— НЕ НАДО МЕНЯ ПРОСИТЬ, — вдохнуть было нельзя, она уже смыкала пальцы на его лёгких, впуская скверну ему в кровь, но грудная клетка не была вскрыта. Только он всё чувствовал. — Где была твоя клятая доброта, где же запропастилось твоё великодушие, жалкий лживый животворец, когда ты пришёл ко мне с этим?

Ловец лихо качнулся перед клеткой, беснуясь в руках хозяйки и гремя цепочкой.

Вот уж невидаль, отважиться помочь подруге найти преступника и напороться на бывшую студентку, заблудшую и озлобленную. Хорошо, что в то время он был аспирантишкой и только читал лекции. Бог уберёг, чтобы не поставить ей не ту оценку.

Джейкоб слабо кривится и молчит. Вряд ли он сможет сказать что-то вразумительное, когда она так неистова. Если ему суждено принять на себя весь её гнев – пусть, лишь бы Эрика оставила в живых. Да и оправдываться тут особо нечем.

— В охотника захотелось поиграть? — хмыкает она, упиваясь его мучениями. Ловец в последний раз насмешливо сверкнул и послушной змейкой нырнул в рукав, брякнув. — Мы с тобой сейчас тоже поиграем. Игра называется «разбери животворца по частям и посмотри, через сколько он соберётся обратно».

Он приглушённо взвыл от стучащей набатом крови в висках, не от страха. Его потянуло куда-то в центр комнаты, швырнуло лицом в изрисованный забытой визелимской вязью пол. Джейкоб случайно узнаёт лишь некоторые строчки, но дальше уже не может ничего прочесть. Неужели она доработала заклинание Архимастера сама? А он первый подопытный?

— Боюсь, мне нужен ассистент, — слабые потоки скверны струятся по её рукам и ногам, стелясь по половицам, затекая в трещины. — Твой племянник уже умеет считать до ста? Тащи его.

Полуобратившийся виверн, ещё сохраняя общие черты человеческого облика, волочил обмершего Эрика уродливой когтистой лапой с плохо сформировавшимся перепончатым крылом, годным разве что для недолгого планирования над землёй, нежели для полёта. Некогда юношеское лицо деформировалось, вместо челюсти была незакрывающаяся от несоразмерных голове зубов страшная раздвоенная пасть, оставшиеся человеческими глаза горели двумя жёлтыми фонарями с узким зрачком.

«Ну, хотя бы без рогов, и рожа не синяя, а серо-зелёная», — Джейкоб мысленно развлекает себя, представив, что мог бы сейчас пошутить про страсть Эрика к экзотике, если бы ему не грозило быть разорванным на пятиконечную звезду и потом перетёртым в фарш.

Юхён щёлкает перед лицом Эрика пальцами, и тот открывает глаза, повинуясь её немым приказам как марионетка. Виверн замирает у двери, как сторожевой пёс, с толикой жалости взглянув на одурманенного невинного мальчишку.

— Прекрати так на меня смотреть, профессор, — длинная нога чертит неровный круг, смазав меловые надписи. Комната вздрагивает, всё подпрыгивает разом, пока чёрные змеи стекают с пальцев Юхён, материализуясь в жуткую двуручную косу, громыхнувшую кривой складной рукоятью. — На животворцах всё как на собаках заживает, так ведь говорят?

Джейкоб не отвечает монстру.

Неровный, местами зазубренный, коготь лезвия со свистом замирает над его грудиной, вспыхивает и бешено вращается кольцо двойной печати неприкосновения, заставляя оружие мелко задребезжать. Юхён, недовольно рыкнув, рывком отзывает свою химеру-косу, понадеявшись усыпить его бдительность, на мгновение застывает – и кидается снова. На сей раз он не так проворно уворачивается, заполучив рассечённое до кости плечо. На исцеление времени нет, ему надо подобраться ближе, даже если он останется без руки совсем. Они вновь сталкиваются, и Джейкоб успевает схватиться голыми пальцами за лезвие – волны перворожденного хаоса тут же иглами бьются под кожу.

Это отрицание забирает добрую долю его сил, но смертоносное орудие отлетает в сторону, расколовшись.

— Моя Коса Погребения! — в истерике кричит Юхён, обратив к нему влажные от слёз ненависти глаза. — Да как ты мог!

Следом она забрасывает его в иллюзию – явно решила выбрать арену битвы попросторнее – Джейкоб отслоняется от холодной стены, обнаружив себя у подножия того самого обезглавленного алтаря Веды. Если он умрёт здесь, его никто никогда не найдёт.

Таких прочных иллюзий не делала даже Бора – что-то да выбивалось, выдавало искусственность, просвечивало и не представляло угрозы для знатока. В этом месте всё иначе. Молочный свет неохотно пробивается через витражи и сложные орнаменты на ланцетовидных окнах, падая на серый влажный камень, делая тени чернее, а лица тринадцати крылатых привратников у ног старой богини – несчастнее. Каждый – на небольшом постаменте в шубе из белёсых прогоревших свечей, чьи восковые слёзы застыли потеками, не дотянувшись до пола, складывал руки в молитве, обращаясь лицом кверху, туда, откуда Веда проливала из кувшина абиссу. Её покатые плечи венчал обрубок шеи.

Джейкобу странно и в то же время спокойно чувствовать себя недорезанной овцой на осквернённом капище.

— Мне понравились твои дурацкие заметки, — игривый голос обогнул эхом стены, не выдав её укрытия. — Смеялась от души. Это всё, насколько ты смог продвинуться за семь лет?

— Да, прогресс невелик, — в пафосных перепалках между атаками были свои плюсы, он мог остановить хлестающую фонтаном кровь. — И всё же, одну твою игрушку из преисподней я уже сломал. Почти не старался.

Обиженный всхлип он улавливает неподалёку от себя и удивляется, как легко оказалось её разозлить.

С Дланью Амигдалы – так она назвала увесистую костяную палицу, издающую истошный рёв – Джейкоб знакомится чуть ли не промеж глаз, окончательно утратив чувство пространства и манёвренность с этой железной клеткой на голове. Юхён размахивает ей будто молотом, каждый раз вызывая нечеловеческий вопль, а при столкновении с землёй с шипастого размозжённого навершия сочится грязно-алая кровь.

Оружие из крови и скверны, догадывается он, уже рискнув нарушить все правила техники безопасности и обратить атаку против неё самой. Но так он может нанести ей тяжкий вред, и они оба останутся в этой иллюзии биться до самой смерти. Не пойдёт.

Впрочем, когда это жуткое орудие пролетает прямо перед его носом, ему уже плевать.

Юхён вскрикивает — ударной волной её отбрасывает к стене, каменная резьба в том месте осыпается крупной крошкой. Джейкоб прикусывает язык, чтобы не начать глупо извиняться.

— Проклятый животворец, перевёртыш, — такие страшные оскорбления он вполне мог переварить.

— Юхён, мне страшно подумать, что ты с собой сделала, но безумие поглотит тебя.

— Заткнись!

— Я не смогу тебе помочь, если ты станешь зверем.

— В гробу я видала твою помощь! — Длань Амигдалы раскидывается костяным хлыстом, он отскакивает, но проклятая кровь заливает его справа. Этого хватает, чтобы он смог забрать часть урона на себя и раскрыть печать реверса.

Со следующим ударом разбить палицу не удаётся. Оружие на крови явно в разы прочнее, чем тот ночной кошмар сенокосца. В любом случае, полигон для испытаний его наработок здесь оказался добротный.

— Кто тебя послал? — жаждущий крови голос выдавал нестерпимую боль от безумия, которую она терпела и продолжала накачивать кровью этот кусок неясного генеза. — Отвечай.

— У меня встречный вопрос, — он осторожно присел на узкие ступеньки у алтаря, переводя дыхание. — Кто послал тебя? Назови имя и я уйду.

— Ты? Ты не уйдёшь, — палица гулко скребёт по полу, когда Юхён тянет её за собой. — Свой выбор ты сделал, жить тебе или умереть. Я его исполню.

Хотелось бы ему сейчас рассмеяться – слова дурноглазой сестры всплывают перед ним, как и её алое всевидящее око. Возможно, Эшли тоже в этот момент очень смешно с нитью судьбы раба божьего Иакова в одной руке и ножницами жнеца в другой.

Распирающая пустота внутри него ничего не чувствовала. Он просто хотел уйти отсюда и больше никогда не связываться.

— Долго телиться будешь, профессор?

— Надеюсь, ты знаешь, что нарушила уголовный кодекс Герцевины, — Юхён оказывается прямо над ним в несколько широких шагов, и Джейкобу приходиться задрать голову, чтобы рассмотреть её перекошенное в гневе лицо. — И тот, кто заплатил тебе за эту работу, нарушил его не меньше.

Она злорадно цокает.

— Плевать, мне обещали неприкосновенность и анонимность.

— И вот я здесь, знаю тебя в лицо и привёз тебе твою же грязную работу, — без приукрас поясняет Джейкоб и тут же здоровается с палицей, смачно вколоченной в гранит над своей головой. — Бить женщин дурной тон, даже если они мутузят тебя самого уже добрый час, так что неприкосновенность я тебе тоже обещаю.

— Я просто убью тебя и всё, — он уже так привыкает к жидкому свинцу в голосе Юхён , что невольно улыбается и кривится от боли в разбитой губе, почти наслаждаясь тем, как она плавит одним взглядом ему все кости. — Размажу в лужу, оставлю только голову и сделаю из неё артефакты для алхимиков.

— Так вот зачем эта милая клетка.

Иллюзия исчезает с пронзительным звоном битого хрусталя. Они всё в той же комнате, только Эрик оказался аккуратно уложенным на старенькую софу, а виверн успел сбросить лишние чешуйки, став человеком. Джейкоб успел сделаться немного потрёпаннее, Юхён всё так же величественно-ужасна.

В дверь настойчиво звонили и барабанили.

— Сам не мог открыть? — шикает она на миловидного паренька, тот под её гнётом передёргивается и виновато опускает голову, пробормотав что-то невнятное, но не то чтобы она желала слушать.

— Юхёнчик, радость моя! Феликс, брат мой в Аль-Азифе! — с порога приветливо махает рукой невысокий юноша, прищуривая любопытные глаза из-под запылившейся охотничьей шляпы из чёрной кожи с распоротыми и изодранными задними полями, а за ним стоит фигура повыше, менее приветливая. Заляпанные грязью, кое-где неотмывшейся кровью, перетянутые ремнями выцветшие плащи и кожаные накидки с высоким воротниками выдавали в них тех самых охотников. — Не обижают тут тебя?

— Сан, не до тебя сейчас, — Юхён уже собирается прищемить длинный нос дверью, когда второй охотник замечает на заднем плане побитого Джейкоба и бросает ей нечитаемый взгляд. — Не ваше дело, встретимся позже.

Сан изумляется и немедленно расстраивается.

— Тебе? Не до меня?! — кожаный сапог вырисовывается за узеньким порогом, и Юхён нехотя пропускает гостей, наскоро закрыв дверь на все засовы. — Кого это ты тут кошмаришь?

— Дознавателем работает за проценты, — без тени юмора бросает его товарищ, мрачной горой встав у шкафа.

— Минги, ты здесь ровно одну минуту и уже меня бесишь, — она раздражённо хмурится, скрестив руки и загородив собой неприглядную картину из двух жертв. — Старые счёты свожу. С чем пришли?

— Ну ты человечка-то освободи, а то некрасиво как-то, — усмехается Сан и выпытывающе поглядывает на Джейкоба разномастными глазами. — Чем не угодил моей подруге, сударь?

— Подошёл познакомиться.

Оба охотника взрываются смехом.

— Похоже, фраер вы настойчивый.

— И весьма коварный, — почувствовав облегчение от лязгнувшего на пол намордника для неуравновешенных, Джейкоб даже не верит в своё счастье. Про Юхён того же он сказать не мог – ей не по душе прерывать такую экзекуцию.

Минги вольготно занимает кресло и бросает на небольшой столик мешок, в котором задребезжало стекло, а Сан довольно потирает руки, готовясь презентовать товар.

— Заблавку скоро закроют совсем и там будет зачистка, поэтому сегодня улов небольшой: кровавый камень – десять штук, два забираю себе на починку оружия, кровавик в неопределённом количестве, дальше интереснее… бешеная холодная кровь – пятнадцать пузырьков, густая холодная кровь мутантов – семь, сгустки крови чудовищ не считал, но забирай даром… ты помнишь, что тут за жижа?

— Мозговая жидкость церковного чудовища, — говорит Минги.

— Ты же таким не балуешься, надеюсь? — отшучивается охотник, зыркнув на сосредоточенную девушку, и меняется в лице, не услышав отрицательного ответа. — Мерзость же. Зачем тебе? В ней ничего доброго.

— Оставь.

— Базару нет, — коротко вздыхает Сан, продолжив пересчитывать пузырьки. — Больше нет. Чем богаты, тому и рады.

— Мне хватит до конца месяца, — отрезает Юхён и всучает ему плату.

У охотников особая примета – не лезть в дела магов, а людям помогать, потому как сами они тоже люди. Для них вовсе заводить близкие связи считалось неперспективным, так было проще уберечь слабую сторону от опасности, а сильную от наличия слабости. Сан с тяжёлым сердцем принимает полный кошель ларов, обеспокоенно глянув, как его подруга уверенно сгребает мешок. Приставленная к стене в углу комнаты жуткая стойка для трансфузии тоже не вызвала в нём симпатии, только добавила лицу болезненной безнадёги.

Но опять же – охотники не лезут в дела магов.

Юхён не выдерживает беззвучной жалости в свой адрес.

— У меня всё нормально, чёрт возьми. Идите уже, а то ближайший паб скоро закроется.

Охотник поджимает губы, разочарованно кивнув, и нахлобучивает шляпу обратно. Валяющегося на полу Джейкоба всё это время жутко напрягает пристальное внимание Минги, тот как будто бы следил, чтобы он не делал лишних телодвижений.

Двое быстро исчезают в тумане улицы. Начинается вторая часть балета.

Растянувшись где-то между стеной и сервантом с набором юного гематолога, Джейкоб окончательно отпускает ситуацию – в кармане пальто обнаруживается чудом уцелевший портсигар, а к зажигалке он благоговейно прижимается устами, после чего немедленно закуривает. Через сизый дым становится проще воспринимать всё вокруг, да и привычная дыхательная гимнастика с парами алкалоида возвращает ему очки смелости.

— Ну а теперь, когда мы все выпустили пар, обсудим вот что — спокойно начинает он, устроившись поудобнее, и не даёт Юхён возможности перебить его, с совершенно пустым выражением лица дёрнув в её сторону сжимающими папиросу пальцами. Удивительно, но его обмороженная тактика имеет успех, поэтому он прикрывает глаза и продолжает: — Я выследил тебя не самым честным способом, попытался втереться в доверие, пару раз соврал, возможно, я заслужил половину из этих побоев с этической точки зрения… просто заслужил, и я не в обиде. А теперь ты. Опустим твои занятные развлечения с кровью мутантов, есть несколько важных пунктов: ты пыталась украсть у высшего мага печать, это одно отягчающее обстоятельство, при этом использовала скверну, запрещённую на территории Герцевины, это второе… Прости, не могу припомнить имя… Феликс? Если мои предположения верны, то вдобавок осуществила сверхсерьёзное воздействие на человеческую душу – это отдельная статья. Уже набирается на ссылку в Снежную и смертную казнь. Я закрою глаза, на то что ты угрожала моему… племяннику, то есть спутнику, он сам в это ввязался, я его предупреждал.

Юхён нетерпеливо выслушивает его болтовню, фыркая и цокая через каждые два слова.

— Сказала же, мне плевать на правила вашей сточной канавы. Я в другом городе, здесь таких правил нет.

— А в чужой монастырь со своим уставом и не ходят, — Джейкоб жмёт плечами, зацепив взглядом расколовшийся пустой сосуд рядом с собой и культурно стряхнув туда пепел. — Прости, я докурю, мне после твоих гладиаторских боёв надо нервы успокоить. В общем, предлагаю сойтись на общих интересах.

Девушка скептически прыскает, тарабаня пальцами по локтю.

— Я помогаю тебе завершить работы Архимастера, попутно утоляю свой бредовый научный интерес и не даю тебе стать жертвой звериной чумы, освобождаю твоего виверна на побегушках от надобности пресмыкаться по камням…

— Ты дюже большого о себе мнения, профессор, — с насмешкой вставляет Юхён, меряя шагами комнату.

— Взамен на всю эту ярмарку щедрости тебе нужно только назвать имя заказчика, и я придумаю, как стереть твоё имя из списка подельников, — Джейкоб расслабляется, закинув одну руку на согнутую в колене ногу и прикоснувшись затылком к стене. — Не хочу тебя обидеть, но ты просчиталась, и тебя поймали за руку.

«Вот кто-то третий глаз во лбу открывает, а я способности к шантажу и манипуляторству, ещё и в самой дикой обстановке», — иронизирует он про себя.

Задавив подкатывающий ком в зародыше, Юхён вдруг обнимает свои плечи, мелко задрожав. Было здесь что-то ещё, тревожащее молодую владычицу невиданной силы заклятий, о чём она не могла сказать, и он это прекрасно видит. И ему искренне жаль, что он прямо сейчас не может узнать все её тайны.

А ещё, Джейкобу так хочется всечь себе по лицу за то, что он такая двуличная тварь. Продаёт родину и друзей за возможность поиграть в великого колдуна и ни единого укола совести не чувствует. Ничего нигде не чешется, как говорят.

— Дрянь, — тихая истерика пробегает по её изящному жестокому лицу, она рвано вздыхает, будто сейчас заплачет. — Мне проще убить тебя прямо здесь.

— Поверь, мне тоже от этого будет проще.

Очухавшись только через двенадцать часов, Эрик подскакивает новорожденным лосем, перевернув всё вокруг.

— А! Где я?! Кто я?! Я стал тараканом? — дотошно изучив свои родные конечности несколько раз, он облегчённо падает обратно и стукается головой о металлическое изголовье. — Ай-й…

— Аккуратнее, не нужно так дёргаться, — Феликс, божье дитя, в приступе съедающей его совести за нанесённый несущественный вред хрупкому человеческому здоровью просидел рядом с ним всю ночь, искренне переживая, проснётся ли он вообще, даже прекрасно слыша, как тот храпел. Вот и сейчас его страшно перепугало такое обычное для Эрика пробуждение.

Джейкоб не стал церемониться, дёрнув скулящего Эрика к себе, и раздвигает веки пальцами, светя небольшим фонариком в глаз. Тот, на секунду ослепнув и свято в это поверив, взвывает на всю комнату.

— Ты чего творишь! — Эрик глядит на него чертом, громко сопя, а потом уже замечает объект своих недавних рыцарских стремлений напротив. — А… о… это самое…

Смущённо улыбнувшись, тот потёр нос в веснушках.

— Привет, я Феликс. Ты, наверное, помнишь, когда я… — весь напоминаюший долговязого недоедающего цыплёнка, он даже близко не походил на ту тварь, которую Джейкоб имел честь лицезреть вчера.

— Жесть, конечно помню! — тут же заводит свою трещалку Эрик, у которого всё в один момент перестало болеть. — Вот это попадос! Рад познакомится с твоей бесчешуйчатой формой, если можно так выразиться.

Джейкоб прописывает ему постельный режим – больше для усмирения строптивого подростка, чем для выздоровления после пары лёгких сигилл для отключки – и спускается по лестнице в прихожую, до сих пор переживающую последствия вчерашнего погрома. Несколько проломленных половиц нуждались в замене, опасно покачивающаяся люстра норовила придавить кого-нибудь ненароком, не говоря уже про кровавые полосы, впитавшиеся в дерево, их теперь сложновато будет отмыть. Карниз тоже не выдержал, рухнув на напольные пустые горшки.

Среди всей этой разрухи подозрительно невозмутимая Юхён кажется ему идеальной частью неидеальной картины.

Начистоту, Джейкоб понятия не имеет, как пережил эту ночь. Точнее, как она дала ему её пережить.

— Прогноз крайне благоприятный, состояние чересчур удовлетворительное, — миновав убитую напрочь ступеньку (надо будет починить, иначе он сам же на ней и убьётся), он честно пытается озарить комнату своей улыбкой. Юхён дырявит взглядом и без того хиленький пол.

— Феликс – живой усилитель.

Она резко обращает к нему лицо, полное вызова и обиды, вцепившись ногтями в столешницу позади себя. При дневном свете создания мрака в её глазах разбегаются по тёмным уголкам радужки, оставив всполохи оттенка хорошего бурбона из дубовой бочки и махагоновые полумесяцы по краям. Главное, чтобы она никогда не узнала, какую ересь он сейчас подумал.

— Наверное, попрошу тебя внести пояснения, — потоптавшись на месте, он решается подойти немного ближе. — С утра плохо соображаю.

— Я не причинила ему никакого вреда, — из-за его тугодумия Юхён, кажется, оскорбляется куда пуще. — Он не маг и не совсем человек. Усилитель. Это его предназначение.

Для Джейкоба это новость. Сам же Феликс даже не заикнулся ни о чём подобном, пока им вдвоём пришлось тащить Эрика наверх и присматривать за ним всю ночь. Он вовсе старался эти темы обходить, видимо, по той причине, что Юхён запретила ему говорить о своей сущности. Усилителя хорошо скрывает собственная аура, вот Джейкоб даже сейчас с трудом поверил бы, не увидь он Феликса в полуобращённом состоянии.

— Обращается за счёт твоей магии? — тихо уточняет он, получив неопределённый «кивок» бровями от Юхён, которая даже смотреть на него больше не стала. — Прости, если обидел тебя как-то вчера. Мне стоило подумать, прежде чем...

— «Как-то»? — ощеривается она и бросает истерический смешок. — По-твоему, обвинить меня в таком зверстве над чьей-то душой – это «как-то»? Вы, чародеи, порой хуже людишек. Те хотя бы боятся меня и не встают у меня на пути, как вы со своими идиотскими законами и порядками. Моё искусство это не ваши фокусы с материей. Не знаешь, так не берись судить.

Над ним сейчас помимо оторвавшейся люстры висит угроза второго раунда мордобоя при алтаре святой Веды.

— А ты уже наверное в курсе, как на усилителя действует контракт с адептом? — хрупкое перемирие уже ощутимо трещит, что не мешает ему заговорить тонким провоцирующим голоском. — Сколько сил это забирает? Не хочу тут лекции читать тебе из курса магии сопряжения, но на усилителя эффект от использования скверны действует так же, как на тебя – то есть в ущерб.

— Мои работы близки к идеалу! — вспыливает Юхён, сжав кулаки. — Никто ещё не не решался зайти так далеко, как я! Они все боятся утратить силу, не выдержать вес тайного знания и сдохнуть, вот и копошатся со своими ничтожными умениями до конца жизни. А я нет! У меня всё под контролем!

— Поэтому ты испытываешь такую боль, когда призываешь оружие из крови мутантов? — он чувствует, как его слова повисают в воздухе подброшенной монеткой, пока она в недоумении хлопает ресницами. — Не припоминаю я, чтобы у Архимастера было что-то про ритуалы кровавого причастия.

— Иначе нельзя. Пойми уже, профессор, что ваши так называемые уцелевшие записи – чушь собачья, — резко мазнув запястьем по лицу, Юхён растирает навернувшиеся слёзы по щеке, а голос надрывается до жгущей глотку хрипоты. — Нет никаких записей, клирики сожгли эти манускрипты и навешали всем какой-то дряни про незавершённые техники. Всё, что осталось от моего мастера, это проклятие на весь ваш род, которое приходит в каждый город и сжирает его до костей. Этим несчастьям не будет конца, пока все не сгинут.

Джейкоб замирает, пока слова Юхён тягучим пророчеством медленно заполняют бесформенную пустоту в его мыслях и сердце.

Легенду о смерти Архимастера знает каждый любопытный школьник, но вот историю жизни – вряд ли найдётся такой просвещённый даже среди искушённых. Колесо истории нещадно утрамбовывает в болотистые почвы мироздания всякую правду, а людская память ненадёжна и легко изменяема. Джейкоб часто зачитывался мемуарами служителей культа Мастера, и нельзя было найти человека богоподобнее – настолько, что за многие сотни страниц ни разу не упоминалось ни имя, ни пол. Будто бы всеобъемлющий разум без телесной оболочки бродил среди народа, разнося огонь великого знания. Постижение азов творения, власти жизни над смертью – одни и те же слова в разной интерпретации сквозили по страницам, делая суть такой далёкой и непостижимой, но оттого всё более захватывающей. Как можно создать то, чего нет? Ведь магия на то и магия, что управляет уже существующими частицами, выходя за рамки человеческих возможностей. Получается, то не магия, а бред от лукавого? Отголоски Первых Душ живы в крови вымирающих варров, но разве они были способны что-то подобное? Пересуды о сути скверны и сейчас волнуют умы многих, просто теперь уже никто так отчаянно не пытается докопаться до сути – многие теряли силу и погибали, отважившись продолжить труд великого наставника. Если бы не трагическое сожжение Фарна сто сорок четыре года назад, на следующий день после смерти Архимастера, всю эту историю можно было бы смело переместить в раздел сказок для детей.

До тошноты приевшийся сюжет, но каждый великий человек слаб, если ему есть кого беречь. Любимые люди будут первым, что вы потеряете из-за силы или власти. Эта история не стала исключением – клириканский круг казнил обычного человека, которого Архимастер, ссылаясь на разные источники, горячо и нежно любил. Это произошло, когда те выдвинули требование отдать все образцы и записи исследований, которые противоречили естественному ходу вещей их мира. А какой прикипевший к своему детищу учёный согласится его уничтожить?

«Нет истории печальней полюбившего бога» гласит одна прекрасная ода – немудрено, что горе и скорбь свели Архимастера с ума, а жажда предать этот теперь опостылевший прогнивший мир огню поглотила с головой. Небольшая деревня в округе Фарна и по сей день окрещена гиблым местом, где с тех пор не бывала ни одна живая душа.

— Должен быть другой способ, бескровный, — произносит Джейкоб в итоге.

Он все эти годы тихо перелопачивал простыни никчёмного текста, надеясь, что в один день у него случится озарение и он резко соединит все точки. Невыносимо думать, как он жалок рядом с ней, нещадно жертвующей собой ради высшей цели.

— Нет такого, и ты мне не помощник, профессор, — Юхён качает головой, криво усмехнувшись.

Грубоватый голос Феликса прерывает их натянутый диалог:

— Я не подслушивал извините, — растерянно замахав руками, он не находит, куда встать, чтобы не привлекать внимание, и всё же останавливается. — Не хотел вмешиваться, но Юхён и правда не сделала мне ничего плохого. И…

— Феликс, — останавливает его она.

— Нет, я хочу рассказать, — по ребяческому лицу подростка скользит твёрдая уверенность, а лучистые глаза по-взрослому спокойны. — Мой брат родился одарённым хамсином и с детства стремился в гильдию адептов Равен-Акса, где мы жили с нашей семьёй, а я не унаследовал дар ни от отца, ни от маминой бабушки. И только благодаря Юхён я понял, почему моя матушка умерла, даровав мне жизнь.

— Она тоже была усилителем, — осторожно догадывается Джейкоб. — А дар усилителя можно передать только вместе с жизнью.

Феликс, мрачно промолчав, шаркает ногой.

— Брат винил меня в смерти матери и, когда мы ссорились из-за чего-нибудь, мог вспылить и назвать меня никчёмным, бракованным. Я бы так и жил, не зная, кто я, если бы Юхён не пришла в гильдию несколько лет назад.

— Ну, мне там тоже не были рады, — Джейкоб замечает, что она всё это время сдерживала улыбку. — Дескать, слишком амбициозная для них. Поэтому от их конторы камня на камне не осталось.

Проблемы начинаются сразу, а самое главное – только у Джейкоба. И, кажется, с первого дня здесь. Что бы он ни делал, спал ли с одним открытым глазом на ободранном диванчике гостиной, наблюдал ли за диалогом галок на подоконнике на повышенных тонах, листал ли истыканные чем-то острым блокноты, исписанные беспокойным почерком невменяемой, но очаровательной культистки, уничтожал ли втихаря скромные по его меркам запасы скотча местного разлива, простодушно подкалывал ли Эрика по поводу и без – в мысли его напрочь врастает только Юхён. Он думает о ней, когда она есть в этой гостиной-лаборатории, с головой поглощённая изучением мутировавшей крови или упорным игнорированием всех попыток Джейкоба заговорить с ней об опасности кровослужения, а говорил он об этом почти всегда, думает, когда Юхён исчезает из дома до самой ночи, оставив его сиделкой для двух переростков, и даже когда его посещают мысли вернуться домой. Только бы с ней больше ничего не случилось.

Санён бы его за такое убил. Минджи тоже. Интриги Альянса против его друзей резко побледнели рядом с ней, и он чувствует себя последней падлой, когда сознаётся себе в этом перед треснутым зеркалом. Он впервые скучает по своему демону сонного паралича под названием совесть.

— У меня плохо со старым наречием, не могла бы ты мне помочь? — Джейкоб в один день отрывается от одной из её тетрадей, развернув открытую страницу к ней. — Что здесь написано?

— Чтобы ты валил отсюда куда подальше, — вот, снова она огрызается. И правда, на общем с ним здесь, похоже, никто разговаривать не будет. Только угрожать и унижать.

— Думаю, я начинаю понимать структуру заклятий, — решение пропустить оскорбление мимо ушей даётся ему тяжело, но он уже привыкает. Тем более, ласка и дикой кошке приятна, может, если он будет с ней добр и искренен, она перестанет скалиться каждый раз. — Хочу кое-что попробовать сегодня.

Она презрительно фыркает, не удостоив его взглядом.

— Ты даже понятия не имеешь, как с этим обращаться.

— Как и ты, — парирует он, не сразу сообразив, что за сомнения в её гениальности она снова попытается засклерозировать ему аорту. — Точнее, ты выясняешь от обратного, дедуктивным методом. А я, как ты говоришь, перевожу бумагу. Это индуктивный метод.

По слегка дрогнувшим бровям Джейкоб делает вывод, что она задумалась над его словами. Даже захотелось с победным маршем пробежаться по улице и хлопнуть сто грамм в честь такого невиданного достижения.

— И?

— Если мы продолжим работать вместе, в какой-то момент обязательно пересечёмся, — запузырившаяся кровь из пробирки шипит, когда она сжимает её в руке, и неприятный металлический смрад бьёт в нос.

— Так, а теперь подробнее, — её лицо быстро оказывается над его плечом, и Джейкоб очень сильно стопорится, когда худощавая рука с длинными обветренными пальцами быстро листает записи. — Сколько крови на это нужно?

Он закрывает глаза, мысленно отсчитав до невнятных цифр. Может, ему просто обширяться всеми её запасами, неровно обрасти шерстью и чешуёй и перегрызть глотки половине города, чтобы она наконец поняла его?

— Нисколько, — длинная прядь волос, немного светлее остальных, срывается с её спины, упав Джейкобу на руку, из-за чего он становится недееспособным ещё на несколько секунд. Юхён вопросительно мычит. — Нужна только ты и всё.

— Я тут? — оторопело произносит она, взглянув на него слишком близко, так что он почти чувствует дрожь её длинных ресниц на своём виске. — Что надо делать-то, дядь?

— Во-первых, прекрати называть меня профессором и дядей, — строго оглядывается на неё Джейкоб, очень самоуверенно решив, что продержится дольше ноль пяти секунды. Вместо этого приходится приглашающе потереть рукой столешницу напротив свободного стула, чтобы сместить уровень зрительного горизонта Юхён куда-то с его лица. — Я не виноват, что меня не отчислили с четвертого курса и что поступил с первого раза, поэтому, когда ты с пеной у рта спорила с заведующим кафедры на экзамене по сглазам, я читал лекции по защите от них. Ладно, извини.

По темнеющим радужкам он понял, что он полный нахал. «Господи, вот это я хуйни наговорил».

— Итак, на чём я остановился, — он возвращается к бездумному блужданию руками среди горы писанины и зарисовок, избегая испепеляющих волн ненависти в свою сторону, — мы начнём с азов. Ты продемонстрируешь мне какое-нибудь простое заклятие, опишешь все свои ощущения, я зафиксирую твои жизненные показатели, подробно опишу результат и сопоставлю со своими наработками.

Юхён, задумавшись, выгибает бровь.

— А дальше?

— Мы выведем универсальную формулу.

«Гений, ты только что вывел универсальную формулу, как заставить её уделять тебе внимание чуть дольше, чем на десять секунд, и те, чтобы напомнить, какой ты отморозок, — измывается над собой Джейкоб и всё равно чувствует себя намного лучше, когда она не выдёргивает ему позвонки силой мысли. — Смеялся над кокетливыми студентками, чтобы стать одной из них.»

На страждущее и умоляющее лицо Эрика становилось невыносимо смотреть.

— Да почему?! — истерит он, схватив себя за волосы. — Ты чё такой вредный стал?

Джейкоб делает вид, что не замечает расстроенного Феликса за его спиной. Но это просто ему хочется испоганить Эрику малину по причине «слишком много радостей в жизни», он тут ни при чём.

— Эрик будет дома к восьми, — клянётся Феликс и незаметно утягивает его к двери. — Мы будем гулять в людных местах, с ним ничего не случится.

— К восьми, — холодно подтверждает Джейкоб, кормя своего маленького злобного демона чёрной зависти.

В карму ему прилетает в тот же вечер — к восьми домой, ясно, никто не приходит, зато к восьми вечера он уже сидит настолько при смерти, что время на часах его вообще не волнует.

После несложных трюков вроде Очей Аргуса, когда все стены, пол и потолок комнаты покрывались мигающими глазами и тут же исчезали, давая способность видеть везде и сразу, они решают попробовать Даму из Черепа, но там выходит скорее забавно, потому что Юхён призвала дух Айрин из Кровавого Велюра, когда-то орудовавшей в Герцевине группы сильных адептов, и она так сильно взбесилась на незваных гостей, прервавших её злобный загробный сон, что ритуальный череп сначала рвёт занавеску и материт их почём зря, а потом раскалывается, рассыпав все свои зубы. Решив не оставаться в стороне, Джейкоб храбрится прикоснуться к заветной для него магии тоже — Юхён нетерпеливо и скомкано объясняет ему, как создать перчатки для призыва маленьких мстительных духов, которые нужно смазать кровью для приманки, но он отказывается и делает кое-что другое.

— В смысле? — Юхён озирается по сторонам. — Ты же стоял там минуту назад.

Он унимает небольшой мандраж. Как после покатушек на детской горке с его-то остеохондрозом.

— Стоял, но две минуты назад я сидел здесь, — отвечает он, шатко вставая из-за стола. — Подумал, можно ли изменить течение времени в этой комнате, и оно как-то само.

Бешеный взгляд Юхён граничит с восторгом и яростью.

— Я тоже так хочу! Показывай!

— Нет-нет, давай полегче что-нибудь, я бы не хотел прямо сейчас случайно состариться и умереть, — просит он, выкатив ей все самые страшные аргументы.

За окном перекипает жизнь проклятого города, горят блёклые огни и доносится не то вой волков, не то свистящий по крыше ветер, зазывая позабытых богов.

Вечер обещал быть увлекательным, если бы не дикие сумеречные лезвия, которые Юхён призывает под строгую диктовку последовательности действий Джейкоба. Он, конечно, на адреналине соглашается сидеть смирно в центре комнаты как мишень, в которую она гипотетически не попадёт и вгонит их куда угодно, но не ему в грудь.

— Тебе очень больно? — он даже не знает, она это серьёзно или так и планировала. Джейкоб очень старается не упасть со стула, пока Юхён трясущимися руками пытается заткнуть двадцать колото-резаных от шеи до рёбер. — Пожалуйста, живи, я не умею лечить. Слышишь? Сделай что-нибудь, чтобы не умереть. Джейкоб!

Юхён думает, что он крайне живучая собака. Самое то для опытов. Впрочем, Санён тоже шутил, что если разрубить его по частям и в пакетах развести в разные стороны города, он обнаружится утром в каком-нибудь баре с сигареткой и стаканчиком бренди для внутренней дезинфекции. Вряд ли у Архимастера в заметках завалялось что-нибудь, помогающее залатать рассечённую плоть и срастить проникающее ранение лёгкого, чтобы он не сыграл в ящик до полуночи. Самоисцеление это всегда палка о двух концах, у него и без того рассудок мутнеет от потери крови, а заклинание самоисцеления заберёт ещё столько же сил, а деваться уже некуда.

Как назло, раны затягиваются так медленно, что Джейкобу уже хочется закурить и скоротать время, заодно спровоцировав спазм сосудов. Промокнув вспотевший лоб, свободной рукой получается дотянуться до заправленной за ухо сигареты – дышать так больно, как будто он только родился и у него ещё не развернулись лёгкие, разве что вместо пронзительного рёва он сейчас был способен только на жалкий скулёж в подушку воображаемого смертного одра. А бросать курево на полпути неразумно, решает он и, быстро проведя фильтром по губе, добывает искру священного огня.

Юхён сидит возле растекающейся алой лужи нашкодившим щенком, поджав коленки и уткнувшись в них носом, иногда поднимая на него красные испуганные глаза.

— Думаю, на сегодня хватит, — сипит он, разглядывая кровавую рубашку, которая, к счастью, становится единственной жертвой за этот денёк.

— Прости меня, пожалуйста! — захлебнувшись тихими рыданиями, она подползает ближе, схватив его оледеневшие руки. — Я не хотела, чтобы ты… Мне очень, очень жаль. Тебе уже лучше?

«Ещё пять минут и буду невероятно свеж и бодр, — поперхнувшись, он тратит последнюю клетку мозга, чтобы всерьёз сконцентрироваться на лечении, а не на тёплых ладонях Юхён. — Просто фантастика, ещё и придумал, как вызвать у неё что-то, кроме желания размазать меня по полу. Для науки сегодня воистину великий день.»

— Какой вывод из всего этого? — без хитрости переводит он тему. — Нельзя пропускать ни одного пункта, иначе будут непредвиденные жертвы.

— Не буду больше, — Юхён трясёт головой как ребёнок, которого отчитали за разбитую вазу, но с таким сожалением, что Джейкобу кажется, не так уж плохо он и выглядит, чтобы слёзы пускать. — Правда не буду, только прости и не уходи никуда.

— Да подожди, я даже встать не могу.

— Я могу нести тебя, — заявление Юхён звучит крайне серьёзно. Джейкоб смеётся. — Что?

— Да так, ничего.

Надо полагать, за свои чёрные мыслишки он будет ещё долго расплачиваться иронией судьбы. Злорадствовал над Эриком, что тот встрескался в виверна, а сам по уши влюбился в монстра в юбке. И ему даже поделиться этим не с кем. Нет Минджи, чтобы поддержать его и дать наставление на создание крепкой ячейки общества, взять обещание не повторять их с Санёном ошибок и расписываться официально, или Чанхи, чтобы испортить настроение на несколько недель вперёд своим неизлечимым занудством. Он бы сейчас спросил «За неделю? И надо оно тебе?», и Джейкоб жёстко призадумался бы над этим, ушёл в запой на месяц и вернулся совершенно новым человеком с навсегда изменившейся траекторией жизни. В конце-концов, нет рядом Санёна, чтобы обсудить вопрос по-мужски, точнее, выслушать вагон уже прослушанных баек и сделать из этого исторически важного опыта вывод, но Джейкоб его и так знал: на словах Санён медведь-добытчик, глава семьи, без которого в семье не решался ни один вопрос, а на деле махровый коврик для женских ног.

Рядом сейчас только Юхён. Длиннолицая, с изящной линией носа, напряжёнными губами, вся состоящая из продолговатых линий и бесчисленных острых углов, о которые не жаль резаться и биться, вспыльчивая, дерзкая, с непредсказуемыми скачками настроения. Как молния, никогда не знаешь, где шандарахнет и как близко к тебе.

— Ты же никому не расскажешь? — вдруг беспокоится она.

— А ты думаешь, я много болтаю? — ненадолго зависнув, насилу улыбается Джейкоб.

— Ладно, — Юхён поднимается, отряхнув юбки, но его не покидает чувство, будто ответ её не удовлетворил. Она заламывает руки за спиной. — Что мне для тебя сделать?

Джейкоб давится дымом, от накатившего истерического смеха и желания повыть в стену. Он уже всё равно влюблённый дурак, ему ничто не поможет понять, почему она такая. Да и не хотелось.

— Спой, — в итоге, отшучивается он и не успевает слова сказать, как она оттаскивает один из стульев и лёгким шагом взбирается на него.

Ему хочется спросить Джейкоба, который тут был пару секунд назад, в курсе ли он, что она вьёт из него верёвку, на которой он потом повесится уже натурально.

— Весёлую или грустную?

Даже хорошо, что он чисто физически не может встать. Он бы сейчас так улепётывал, ни один конь для скачек так не смог.

— Грустную, — хрипло отзывается он, сползая по жёсткой спинке и делая затяжку. Юхён загадочно улыбается одними уголками губ и вскидывает подбородок.

— Хорошо. Но должна предупредить – она разобьёт тебе сердце.

Джейкоб качает головой, сузив весь свой мир в эту секунду до девушки, игриво раскачивающейся на стуле:

— Уже разбито.

Будто бы ожидая этих слов, чтобы заключить тёмный контракт и заполучить себе его душу, Юхён затягивает тоскливую песню на визелимском, очаровывая его своим голосом и становясь похожей на смертоносную птицу Сирин, несущую на своих крыльях беды и горе. В чёрном вельветовом платье ему уже мерещатся лоснящиеся малахитово-аметистовыми переливами перья ворона-буревестника, худые ноги выгибаются птичьими лапами, обрастая когтями, а от плавно качающихся рук раскрывались могучие крылья. Если Джейкоб не убежит, он точно пропадёт и сгинет.

Но песня заканчивается, и Юхён не была никакой древней божественной птицей. Просто он переутомился, и мозг показывал ему страшные картинки из воспалённого подсознания.

— Красиво, — Джейкоб подаётся вперёд, облокотившись на одно колено. — Я хочу спросить тебя. Ты скажешь мне имя?

«О-о, какая же ты скотина, Джейкоб, просто посмотри на себя, — маленький демон-паразит в его голове наверняка злобно хохотал, от души пиная ногами жалкие окамёлки разумных мыслей, целясь пробить черепную коробку, — будет справедливо, если она сейчас оторвёт твою тупую голову и сделает одолжение всем, кто с тобой знаком.»

Расслабленность и наигранное веселье исчезают с её лица, сменившись неимоверной злостью. Крепкая стена обиды и недоверия обрастают ледяной коркой, сводя на нет то хрупкое взаимопонимание, которое далось ему с таким трудом.

Юхён смотрит на него как на чужого человека.

— Кажется, мы сильно задержались, но мы уже дома! — запыхавшийся голос Феликса разрезает звонкое стекло тишины, макушка Эрика засветилась в проёме. — А вы тут…

Часы показывают глубокую ночь.

Один из трёх голосов в его голове твердит исчезнуть с её глаз и больше никогда не появляться, другой предлагает утопиться в колодце, третий – приползти к ней на коленях и бить лбом о землю до потери рассудка. Джейкоб давно признаёт в себе настоящее ссыкло и поэтому влачит своё убогое существование в гостинице на другой стороне улицы уже третий день.

— Мне к ней домой лишний раз стрёмно зайти, — толкует ему его новая знакомая, официантка Шерон Мёи, которой порядком надоедает его скорбное лицо за барной стойкой, пытающееся без слов заказать поминальный ужин за свою душу. — А ты вроде безобидный на вид, но умудрился подраться с ней два раза, гадостей наговорил и сидишь тут квасишь. И как она только с тебя кожу не стянула за такое?

Джейкоб бултыхает льдинки в низком стакане, мрачно раздумывая, как можно было так филигранно и с чувством всё испортить.

Настоящим кидаловом в этой ситуации оказывается Эрик – тот категорически отказывается поддержать его и остаётся с Феликсом и Юхён, смотивировав всё это нежеланием смотреть, как он имитирует умирающего в углу кролика или тоскливо вянущий кактус, возможно всё сразу. Джейкоб сначала обижается на него серьёзно, но потом смиряется с фактом своего исключительного идиотизма.

— Фотография на стене, — Джейкоб указывает пальцем в сторону, привлекая её внимание. — Кто эти дамы?

— Кровавый Велюр, — отвечает Мёи. — Знаешь их? Редкая фотография, подарили.

«Н-да. Сразу видно, в свободное время убивают мужчин», — подытоживает он, припомнив тот бесноватый череп с духом Айрин. Ненадолго его увлекает эта затея, и он составляет личный рейтинг по фотографии, кто из них завалил больше человек, но в итоге возвращается к старому предмету страданий.

— А если я вернусь во времени и всё исправлю? — косноязычно озвучивает он свою мысль, зная, что Шерон простой человек и вряд ли догадалась, о чём он говорит. — Тогда я не буду мудилой?

«Мудилой, бегущим от ответственности, ты хотел сказать?» — подмечает метафорический Джейкоб-Мефистофель, лягнув копытом его левое плечо.

— Мужик, слушай, это теперь между тобой и Богом, но лучше бы ты прямо сейчас пошёл и попытался извиниться, — Шерон урезонивает его раздражённо-жалеющим взглядом, яростно натирая стакан. — Всё, вали, мудилам тут не наливают больше.

Студёный воздух помогает протрезветь, но от этого ни одной умной мысли ему в голову не приходит. Там бесформенным клубком бешено крутились слова Юхён и надрывно взывающий к нему голос. Где, где же она была? Он сам не знает, где была его доброта и что с ней стало. Может, он вовсе никогда не был добрым человеком, и нет ничего обманчивее первого впечатления.

Джейкоба никто не просил в это лезть, а он уже по горло в этой чёрной трясине и пытается сделать это чьей угодно проблемой, только не своей.

Побродив по неприветливым улицам, ноги неизменно приводят его к той же двери. Голова химеры на ручке-молотке смотрит на него бронзовыми холодными глазницами, он долго уговаривает себя просто зайти в дом и принять свою судьбу как есть, не торгуясь со смертью. Час поздний, она должна быть здесь, хоть он и не замечает света в окнах. Слабак в нём побеждает, и он вдоль стены по узкому промежутку между домами крадётся к тёмному окну, застыв возле незапертой ставни. Позориться надо решительно и до конца.

Джейкоб второпях придумывает какую-нибудь дурацкую речь, главное по привычке не сместить фокус с его вины и не начать заново выяснять, кто из них меньше раз пожал руку дьяволу и прошёл мимо. Вжавшись в стену, он высматривает во мраке за стеклом знакомый силуэт.

Юхён фанатично разрисовывает куском мела пол в центре комнаты, одинокая лампадка неподалёку слабо выхватывает перекошенное от сдерживаемых слёз лицо. Размашистые и резкие движения выдают, что она чертит одну из самых мощных сигилл, если не только что созданную ей самой и уж точно на голову страшнее всех иных. У него сжимается сердце при виде дрожащих в ломке плеч. Тихий исступлённый рык сменяется рваным дыханием, когда она выдыхается и упирается обеими руками в пол, опустив голову.

Джейкоб только собирается предпринять что-то – она тяжело поднимается, не смея оторвать мел от пола, и жирная черта заклятия бешено мчится к высокому шкафу, продолжаясь витыми фигурами и спиралями. Скинув верхнюю одежду, Джейкоб одним рывком задирает створку окна вверх и, сиганув через подоконник, оказывается внутри.

Безмолвную фигуру Юхён окутывает скверна.

— Чего тебе?

— Пришёл, чтобы не дать тебе открыть врата в параллельную реальность, — нагло врёт Джейкоб, но доля правды в этом есть. Они обсуждали черновик Архимастера с набросками сигиллы для открытия портала, просто он тогда не думал, что она полезет туда в невменяемом состоянии.

Юхён саркастично мычит-полусмеётся. Двери распахиваются порывом сквозняка, разверзнув голодную пасть врат, приглашающих нырнуть в клубы неведомой магии.

— Нет, пожалуйста, нет, — он выставляет вперёд руку, делая шаг, и она отступает к неизвестности в ответ, обозлённо ухмыляясь. — А если с тобой что-то случится?

— Тебе ли не всё равно?

Джейкоб кидается за ней с колотящимся у самого горла сердцем, едва успев до того момента, как тугие деревянные двери наглухо захлопнутся за исчезнувшей в бездне Юхён.

Падение в никуда длится всего мгновение, а затем его захлёстывают холодные беснующиеся морские воды, больно ударив в грудь. Джейкоб отчаянно гребёт на поверхность, лёгкие горят от нехватки воздуха, и перед глазами ничего, кроме бесконечной давящей глубины. Наконец, вынырнув, он сразу ищет Юхён.

— Юхён! — он чувствует звериное, почти нечеловеческое, желание увидеть её, но волны сталкиваются одна с другой, швыряя его в стороны и снова топя.

Шторм, беснуясь, заставляет море вставать на дыбы. Огибая огромный качающийся фрегат с золотой сиреной на носу, он ищет её на другой стороне, затем ныряет и плывет насколько хватит сил. Когда заканчивается воздух, он просто бессильно бороздит волнующуюся воду, в панике повторяя её имя. Гром гневливо бьёт божественным молотом по небесам, разрезая его зарядами танцующих молний. Лихорадочно перебирая варианты, что с ней могло случиться, он чувствует, как что-то попыталось зацепить его за руку.

Облегчение ухает по всему телу вниз. Выхватив Юхён одной рукой из воды наверх, он прижимает её к себе, хотя она уже так замёрзла в этой ледяной воде, что он не чувствует тепло от её тела.

— Мне холодно, Джейкоб, — произносит она дрожащими губами, крепко вцепившись в него, чтобы ему было легче отплыть с ней в сторону. — Где мы? Мне очень холодно.

Либо они замерзнут здесь вдвоём насмерть, либо он сумеет открыть портал одной рукой. Ему сейчас не время думать, что он держит в руках то, что стремился найти всю жизнь, и это далеко не пыльные манускрипты по чёрной магии, забытое знание безумца или внезапно открывшиеся недюжинные способности, но он думает об этом и осознаёт это так ярко, как не могло бы ни одно озарение.

Что-то под водой сотрясается, подкинув их на волне, и чернеющая воронка закручивается смертельной пропастью, соединив миры.

Впечатавшись спиной в уже родные деревянные половицы, Джейкоб хватает ртом воздух и закашливается. Юхён, к счастью, падает на него, ничего себе не повредив, – какое-то время они так и лежат на полу, пытаясь отдышаться. Ему впервые жаль, что он не чистосерд и не может сейчас разогнать сердце до предела, чтобы отдать Юхён всё своё тепло. Вместо этого он просто прижимает её к себе, прислоняется щекой к голове и успокаивает. Ему тоже было жутко страшно, но не за себя.

— Всё, всё, мы дома, — растирая окоченевшие пальцы так, чтобы ей не было больно, Джейкоб поворачивает покрытое холодными каплями лицо к себе и убирает прилипшую чёлку. — Видишь?

В полной темноте он не может рассмотреть цвет глаз, но созданий мрака там точно нет. Или они теперь просто принимают его за своего, когда Джейкоб, наконец, принял эту тьму в себе тоже.

Юхён так и висит над ним, уперевшись локтём в пол, ничего не говоря. И Джейкоб, собственно, тоже не против, неплохо было бы провести так вечность.

— Джейкоб, — шепчет она, и он слабо подаёт голос. — Как ты смог?

У него не получается сдержать истерический смех. Ну конечно, что ещё она могла спросить? Это он своим маленьким обезьяньим мозгом уже придумал себе всякого несбыточного, а для неё важно только как у него получилось вернуть их обратно.

— Талант, — Джейкоб улыбается, зная, что она сейчас будет долго и методично вытягивать из него раскалёнными щипцами каждую деталь, а он просто бешено хотел домой. Юхён упорствует, не давая ему встать, пока он не ответит. — Оно само, честно.

— Да у тебя всегда так, — возмущается Юхён. — Что ещё ты умеешь, чего я не знаю?

«Добротно косячить», — мысленно отвечает Джейкоб.

— Платье снимай, — говорит он вместо этого и понимает неоднозначность сказанного только по ошарашенному лицу напротив. — Простудишься, говорю.

Грохот ног по лестнице означал только то, что Феликс с Эриком сейчас увидят это загалдят наперебой, что и случается через несколько секунд, как только Феликс зажигает фитиль фонаря.

— Всевышняя, никто не поранился?

— Обалдеть! Мама родная! — гаркает Эрик, раскрыв рот в изумлении, шлёпая босыми ногами по залитому морской водой полу и разводя руками на весь бедлам. — Чё тут было-то? Неудавшаяся генеральная уборка?

— Вроде того, — хрипит Джейкоб, вставая. — Неудачный заплыв в параллельную реальность.

Юхён сваливает в сон почти сразу – прощупав все жизненно важные точки, Джейкоб накладывает заговор восстанавливающего щита, который тёплым обручем касается её лба и гаснет, распростарняясь по измождённому телу.

— Не знаю, как вас отблагодарить, — Феликс заглядывает в комнату наверху, куда Джейкоб её отнёс, и боязливо останавливается возле кровати, не решаясь спугнуть чужой сон. — Она была сама не своя после того, как вы поссорились. Я… я не знаю, что было бы, если бы не вы. Мы просто спали, а она…

— Уже не важно, — качнув головой, Джейкоб отходит к окну, чтобы закурить. — Всё в прошлом. Это я не знаю, кого мне благодарить, что вообще успел. Сам-то перепугался?

Феликс быстро кивнул.

— Что мне делать без неё? — он натянуто улыбнулся. — Некуда идти.

— Может, ты мне поведаешь, в чём причина? — подросток от неожиданности хлопает глазами, но он его успокаивает: — Я пойму, если откажешься, не вопрос. Мы, как видишь, уже три раза сцепились, а всё одно и то же. Ей меня проще намотать на колесо, чем хоть слово сказать.

Джейкоб клянётся себе, что он не давит сейчас на жалость ребёнку.

— А, ну. Это очень долгая история, и я не знаю, можно ли.

— Это уж ты реши сам, милок, — жмёт плечом он. — Взвесь все за и против, накинь процент доверия ко мне или вычти в случае подозрительности моей персоны. Не могу знать всей вашей легенды, но пока я здесь с добрыми намерениями и вроде бы из образа не выбиваюсь.

Вжав голову в плечи, Феликс напрягается.

Наливающийся охрой рассвет подбивает медленно текущие дымные тучи грязным золотом.

— В той гильдии Юхён разругалась с старейшиной. Ну, вы уже можете представить, на что это было похоже, — рассказывает Феликс, глядя в землю. Светлеющая улица теперь не кажется такой зловещей с появлением редких снующих людей.

— Достаточно ясно.

— Старейшина прилюдно назвал её, прошу прощения, ходячей чумой, самозванкой и велел покинуть Равен-Акс, в ином случае к инциденту привлекли бы Ковен и кардиналов Церкви.

— Думаю, никому бы не понравилось, если бы ей дали официальное разрешение махать Дланью Амигдалы прямо на улице.

Феликс немного веселеет, отпустив смешок.

— Она подорвала гильдию.

— Жертвы? — Джейкоб слегка тормозит, но выдыхает, когда подросток торопливо мотает головой. — Что ж, не менее радикально.

— Я уже тогда планировал уйти из семьи с ней, поэтому мы подались в бега. Однажды нас едва не занесло в Снежную, но всё обошлось, потому что тогда на нас вышел… он.

«Да что ж за мужик-загадка такая? — Джейкоб мысленно ударяет кулаком в стену, честно позавидовав такому уровню конфиденциальности в чужой жизни. — Какой-то хер с горы, а уже неделю его имя выбить не могу. Вдруг я зря пытаю счастья с Юхён, и этот дикий зверь придёт за мной раскидать вопрос по зубам?»

— Ли Чжухон, — продолжает Феликс уже тише, оглядываясь по сторонам. — Он своеобразный человек, со своими фокусами, в общем, предложил кров за ту работу, на которую способна только Юхён и которая была бы интересна ему. Защиту от любых посягательств и обвинений тоже гарантировал.

— Но? — бросает ему сомневающийся взгляд Джейкоб.

— Юхён не должна покидать границы города. Пустошь подчиняется его клану, но сам он не маг, просто имеет прочные связи с кем надо и влияние. Если она попытается уехать, то это будет означать, что любой компромат на него просочится за пределы Пустоши, а ему это очень не понравится. Тогда у него будет весомая причина разорвать их контракт и сдать её кому угодно, это уже не будет иметь значения.

Звучит плохо, но с этим предстоить поработать. Джейкоб после забега в соседнюю реальность чувствует достаточный уровень отсутствия чувства самосохранения в крови. Сверх того, предположительная беседа с очередным большим подпольным отморозком не была в его представлении чем-то новым. Он каждый день общался с Санёном.

— Феликс, ты большой умница, — он откладывает свою дикую идею немного покоптиться в горниле бредовых мыслей, предлагая юноше пройтись ещё немного в другую сторону. — Мне ещё вот что интересно: ты бы хотел вернуться домой в семью?

Тот начинает нервничать, путая слова.

— В целом, было бы неплохо, — бубнит он. — Просто я думаю, меня там не ждут. Я тоже плохо поступил.

— Бросать семью априори плохо, — соглашается Джейкоб, закинув ему руку на плечо и приободрив. — Ты мальчик взрослый, я не хочу тут за жизнь пояснять тебе, но мимо тоже не пройду. Знаешь, среди всех детских обид, даже если они кажутся очень сильными, места для мира куда больше, чем среди взрослых. Проще говоря, я уверен, твой брат сожалеет, что так относился к тебе. Да, его на эти мысли несомненно сподвигнул твой поступок, но нет чувства хуже, когда теряешь надежду найти что-то или кого-то. Отчаявшийся человек – сломанный человек. Не дай ему утратить эту веру.

За своим монологом он натурально пропускает момент, когда Феликс успевает разреветься. Мальчишка бросается ему на шею, продолжая выть. Джейкоб уже начинает вести счёт, сколько раз и кого он довёл до слёз.

— Спасибо, я такой придурок, спасибо, — он бессильно утыкается ему в плечо носом, всхлипывая. — Я правда об этом не думал. Получается, я ещё хуже чем мой брат?

Джейкоб не даёт ему распустить нюни ещё пуще:

— Нет, ни в коем случае, — похлопав по соломенной макушке, у него получается утихомирить истерику. — И вот ещё: нет лучше усилителя, чем любимый или родной человек. Подумай об этом.

— А как же Юхён? — распахивает глаза мальчишка.

— Юхён иногда нужна смирительная рубашка, а не усилитель, — отшучивается он, когда они доходят до их квартала. — Присмотри за ней, пока меня не будет, добро?

Шерон Мёи не рада видеть его лицо второй раз.

— Деревенские страсти, пьеса в четырёх актах, — язвит она, не имея желания открывать ему дверь. — Ты время видел, ночная бабочка? Нормальные люди спят!

— Шерон, — кривится Джейкоб, сто раз трезвый, хотя не так давно высадил неприличный объём янтарного пойла за её барной стойкой. — Клянусь, ты видишь меня последний раз.

— Неужто руки наложить вздумал?! — спохватывается девушка, охнув, когда Джейкоб не находится с односложным ответом. — Етить твою… быстро зашёл.

Из пустого заведения ещё не успел выветриться хмельной запах. Он неспешно проходит внутрь и занимает столик у стены.

— Да что за дело у тебя? — тревожится Шерон. Джейкоб барабанит пальцами по столу, рассматривая паб с нового ракурса – пейзаж из стенки с алкоголем за баром он уже выучил наизусть.

— Где найти Чжухона?

Мёи столбенеет, бледнеет и широким шагом принимается мерить залу, уперев руки в бока и непрестанно мученически вздыхая.

— Джейкоб, я никак не пойму, тебе так нравится экспериментировать над собой? — оборачивается она на него со страшным взглядом.

Короткий адрес быстро откладывается в голове.

Так как за эту неделю он додумывается не тратить свободное время зря, ориентируется по городу он теперь весьма сносно, не застывая посреди похожих улиц и не стоя под указателями, смотря на них как коза в афишу. Всё, что произойдёт через несколько мгновений, он не торопится расценивать по шкале риска для здоровья, наслаждаясь привычным моментом из своей жизни на дне города, когда его основной досуг состоял именно из обкашливания насущных вопросов с разносортными типами. Если в компании с ним был Санён, часто бывала драка, ибо сам Джейкоб по натуре своей был достаточно миролюбив и не мог спровоцировать человека в здравом уме вытащить пистолет или нож. Что происходило в гуще битв он часто не помнил и составлял свой собирательный образ только по словам и комментариям очевидцев. Всякий раз он страшно дивился, когда его обзывали конченым головорезом. Рукоприкладство без веской причины это плохо, но рубашки от крови почему-то крайне плохо отстирывались.

Прогулочным шагом он добирается до винокурни в райончике Либуше. Мужчины на площади грузят габаритные, набитые товаром и накрытые брезентовой тканью, ящики, внизу мирно бежит узенький канал, а через него дугой перекидывался мост. Джейкоб, миновав площадь, прибывает к месту.

Когда его на входе останавливает взглядом высокий плечистый парень, он без стеснения демонстрирует, что чист, но тот так просто его не пропускает.

— Оставь его, Хёну, оставь, дружок, — из глубин тёмной винокурни, освещённой только тухлыми жёлтыми фонарями, слышится бодрый голос. — Он налегке.

Он замечает, как подвальная сырость мешается с древесных запахом дубовых бочек, а пыль крупицами пуржит в ореолах света. Навстречу ему воровской походкой движется коренастая фигура.

— Ты один? — лукавое круглое лицо Чжухона с лисьими глазами появляется из тени, одарив его улыбкой.

— Вроде да, — хмыкает Джейкоб, не рассматривая этого живчика слишком пристально.

— Смелый парень, — тот манит его рукой вглубь, приглашая, с каким-то выверенным знанием дела, будто не сомневался, пойдёт ли он за ним. Тем не менее, Чжухон заводит свой баян болтливого босса почти сразу: — Пришёл посмотреть на мои бочки? Мы гоним любые сорта, дружок, по тысяче в месяц, можешь себе представить? Любой цвет. Ром, бренди, виски, вино, в конце-то концов. Кто не любит вино? Может, угостишься?

Легко пережив первый уровень эмоционального давления, когда достаточно просто не отвечать на тупые вопросы и ждать следующего уровня, Джейкоб не отказывается от предложения, иначе это будет выглядеть грубо.

— Ну как? — блеснув двумя хитрыми щёлками в тусклом тамбуре, спрашивает тот.

— Сносно.

— Шутишь? — Чжухон наиграно смеётся. — Это не пойло, это бензин. Пойдём.

К тесным кабинетам больших ужасных дядей он тоже относится спокойно. И к их непомерно большим креслам, напоминающим кусок парохода, как минимум. Тёмно-красный лакированный стол отражает миниатюрные огоньки от подсвечников.

— Я слышал скверные, очень скверные вещи о вас, людях из Герцевины, — говорит Чжухон, досадливо цокая и жестикулируя рукой с увесистой печаткой на пальце. — Вы мародёры, так? И что вы делаете? Начищаете морды бомжам и щемите магическую сволоту?

Достав единственно дожившую до этого момента сигарету, Джейкоб жестом просит разрешения закурить и не дожидается реакции.

— Я пришёл сюда по делу, — терпеливо говорит он.

— Что ж! — тот бодро хлопает в ладоши, навалившись грудью на стол и весело оскалившись, а затем лезет рукой в ящик под столом. — Ром для веселья и шика, а вот виски, это уже для дела.

— Сначала поговорим.

Чжухон уже успевает водрузить бутыль на стол, неопределённо вытягивает лицо и без церемоний ставит обратно.

— Как скажешь, — особенный задор сходит с его лица. Сложив пальцы, он продолжает скрипучим голосом: — Говорят, местные комиссары водят с ваши дружбу.

— Комиссары у нас в кармане, — сухо подтверждает Джейкоб, не собираясь сильно распинаться в деталях.

— Не люблю комиссаров, потому что им нельзя верить, — небрежно бросает тот.

Начистоту, он и до этого догадывался, в чём соль, но сейчас ему просто понятно, что он нащупал кое-что занятное. И он собирается свою гипотезу подтвердить эмпирическим методом.

— Мы привлекаем комиссаров, когда это нужно, поэтому победа в этой войне за Герцевину может быть на нашей стороне, — Джейкоба не пугает плутающий взгляд Чжухона, который надеется сбить его с толку. — А вам, как я погляжу, привлечение Альянса помогает выиграть войну здесь, я не прав?

— Эта война ещё не окончена, — Чжухон моментально мрачнеет и начинает нервно дёргаться, клацая замком выдвижного ящика. Потирая пальцами руки, он раздумывает, как ему усложнить для Джейкоба задачу. И придумывает, выставив указательный палец в его сторону: — Как-то раз я оставил свою личную стигмату на животворишке, таком, как ты. Я прижал его башку к сточной канаве, прижал ко лбу шестидюймовый гвоздь и вбил его доской. Картина была просто Аль-Азифская. Так что не надо приходить сюда, сидеть на моём стуле и говорить, что я проигрываю войну бабскому ведьминскому гадюшнику.

— Я думаю, вам нужно реально смотреть на вещи.

Чжухон громко хлопает ящиком и, перегнувшись через стол, сближает зрительный контакт.

— «Реально», да? «Реально», — как бы пробуя слово на вкус, повторяет он.

Типичная игра в качели, сначала на тебя пытаются надавить, потом ты давишь в ответ, и так по кругу, пока кто-нибудь не достанет холодняк. Джейкоб не делает ему удовольствия увидеть хоть какую-то реакцию со своей стороны, неподвижно сидя в том же положении.

— Если бы вы не проигрывали войну в своём городе, вам бы не понадобилось выполнять приказы Альянса, который её и ведёт.

— Кого ты лечишь, дорогой? — ойкает тот. — Всё просто – ты хочешь мне кое-что продать. Не буду врать, я знаю, что именно, но мне надо, чтобы ты это озвучил, и тогда я убежусь, как тупо это звучит.

Как только речь заходит о Юхён, Джейкоб теряет свои навыки дипломата из низов с рекордной скоростью.

— Мистер Ли, — говорит он уже не так заносчиво, ступая на тонкий лёд. — Альянсу всегда будет мало, сначала Герцевина, потом Шариот, до вас очередь тоже дойдёт, но звоночки поступают уже сейчас. Я знаю, что Юхён приносит вам немалый процент ваших доходов, но стоит ли оно того? Хорошо, что на моём месте не сидит кто-нибудь другой, не такой добрый, иначе этого дохода могло просто не стать в прямом смысле слова, и всё ради выслуги.

Чжухон проводит рукой по лицу, уставив взгляд куда-то в сторону.

— А ещё я знаю, что у вас в том ящике пистолет, и вы храните его рядом с виски, — откинувшись на спинку, Джейкоб даёт себе волю в метафорических угрозах и выражениях неопределённого толка, на которые только он был способен, — чтобы предложить сделку или смерть. И я знаю, что мои слова вас рассердили, но я предлагаю вам решение, которое объединит усилия. Мы решим наши обиды между собой, не вынося сор из избы, виновный понесёт наказание…

Зализав назад шевелюру, тот грозит в него пальцем:

— Это ведь ты тогда пустил пулю в Хонджуна, так? Да, это ты продырявил его. Лично. Так что будет вполне логично сделать то, о чём я сейчас думаю.

Во, а он такого нюанса о себе не знал. Надо добавить в коллекцию всех тех изуверств, которые он творил в кровавом раже и которые потом обрастали подробностями как грибами.

— Я предлагаю вам всю Пустошь в обмен на свободу одного человека, — медленно говорит Джейкоб.

— Разум, разум, дружок, очень ценная вещь, — Чжухон разводит руками, скорчив физиономию. — И обычно приходит слишком поздно.

Ему уже всё равно, когда перед его носом плавно маячит холодное дуло.

— Представим, что я уже выстрелил прямо тебе в рожу. Пуля пробила кость, мозг, кость и вон тот шкафчик, — он указывает пистолетом куда-то за спину Джейкоба, продолжая монолог сам с собой. — Какая жалость, да? Ведь шкафчик теперь испорчен и от него нужно избавиться… Я сделаю вот что: я сделаю просто. Я разрублю шкафчик пополам, так? Ну да, я буквально разрублю его, разрублю этот шкафчик, потом возьму и положу в бочку, а вторую и все опилки в другую. Затем отправлю эту бочку в Бальбек, а другую куда-нибудь, ну не знаю, в Зурбаган. Бывал там?

— Нет.

Кровь в висках начинает бить в колокол всё сильнее, криво щёлкает предохранитель. Джейкобу больше всего в сложившейся ситуации не нравится не перспектива заиметь новую прямую извилину в мозгу, а то, то что он собирается ляпнуть.

— Карты.

— Ась? — Чжухон озадаченно наклоняет голову.

— Давай старый добрый мужской метод. Карты.

Чжухон, проникнувшись, снова натягивает нечитаемое выражение лица. Закинув пистолет в тот же шкафчик, он тихо смеётся и откидывается на спинку, утихомирившись на какое-то время.

— Я смотрю, ты либо обмороженный, либо тебе терять нечего, — говорит он в итоге.

«Да нет, мне просто в любви не везёт, а в карты повально фартит», — Джейкоб оставляет ответ неозвученным, изучая цвет краски на потолке и целую контрабанду картин на стене.

— Знаешь, дружок, я тебе в этом деле отказать не имею права, дескать, жизнь – это игра, дело святое. Я даже соглашусь, представляешь? — он снова ощеривается, раскинув пальцами руки. — Ну так? Твои предпочтения? Дурак, подкидной, винт, бостон, преферанс али как?

— Штосс.

Чжухон, не выдерживает, прыснув и расхохотавшись в голос.

— Глянь на него, — качает он головой, держась одной рукой за стол. Для устрашения или нет, но выражения лица он меняет с феноменальной скоростью, и нельзя было уловить, кинется он на него сейчас или отпустит с шутку с милейшей улыбкой. — Тебе проще бросить монетку прямо тут. Или револьвер с одной шальной, чего мелочиться.

— Нет. Хочу помучаться. Сначала играем на деньги, а потом я сделаю свою ставку.

— Твоя воля.

Джейкобу для отличного завершения этого дня не хватает только испытать фатальные превратности судьбы и определить, наконец, решающую роль чистого случая в своей жизни. И не то чтобы не было какого-то ещё способа, просто он разрешает чему-то свыше решить ситуацию за него, чтобы посмотреть, до какой степени он перед богами не в почёте. Или наоборот. В сухом остатке это был чистой воды волюнтаризм, Чжухон бы не согласился ни при каком раскладе, Джейкоб вышел бы отсюда только по частям, почему бы не воспользоваться властью теории вероятности?

Игральный стол уже успевает заполниться народом.

— Сегодня Хон банк метает? — задаёт в толпу вопрос один из парней. Кто-то лениво мычит. — Можно домой сразу идти.

— Цыц, братики, — Чжухон провожает Джейкоба к свободному месту по левую руку от себя. — Если наш гость сегодня пожмёт лапу Фортуне, прощу всем долг. Сегодня день барской щедрости!

По столу прокатываются изумленные звуки и саркастичный хохот.

— Да кто тебе поверит? Ты Фортуну и ту подкупил, чтобы она тебе карты тасовала.

— Минхёк, ну хорош, реально, — обрывает его другой.

— А я чё? А я ничё. Хорошей игры, и пусть воровская удача всегда будет с вами, братья.

После недолгих церемоний, новенькая колода появляется в руках Чжухона, сидящего во главе стола на месте банкомёта.

Начинаются ставки, Джейкоб со знанием дела даёт ему побить несколько своих карт, чтобы отбить должок следующей, падающей по левую сторону. Чжухон самозабвенно тасует всё новые и новые колоды, карты с гнутыми паролями летят под стол, усыпав ковром пол уже через пару часов. По традиции кто-нибудь решает поспорить с товарищем, почему тот ни разу не ставит на руте, соблазнившись возможностью повысить шансы. Другой попутно сплетает на ходу историю, почему уже год не может отдать прошлый долг, и обещает отыграться. Джейкоб навскидку полагает, что двое их них точно маги, особенно парень с тоскливым меланхоличным лицом – ему, кажется, вообще индифферентно происходящее, пока на фоне Чжухон рвёт на голове волосы, почему он опять выиграл и ни разу не оказался бит. Хёнвон в какой-то момент поднимает на Джейкоба взгляд, от которого у него резко зудит в затылке. Тот будто знал о нём что-то, что сам Джейкоб о себе предпочёл бы не знать, но вскоре это ощущение испаряется и более его не беспокоит.

— Раритетную печать, ставлю её, — оглашает Кихён, вероятно тоже маг. — Моей прабабки.

— Наконец-то, у меня уже палец отсох деньги считать, — жалуется Чжухон, довольно оскалившись и бросив многозначительный взгляд Джейкобу.

Талья тянется долго, он начинает самую малость нервничать, но этим надо было заниматься когда угодно, но не сейчас. После закончившейся выкладки все, записав долги и куши, успевают поругаться между собой (Чжухон, по их мнению, метал им чистый баламут, желая всех облапошить) и усаживаются обратно.

— Позвольте сделать ставку, — прочистив горло, говорит Джейкоб, привлекая внимание. — Семёрка.

На выуженную им карту из своей колоды он кладёт ловца. Тот уже, правда, был пуст, но Чжухон, мрачно угукнув, принялся виртуозно тасовать, не проронив ни слова. Джейкоб следит за его руками, будто у него за плечом и правда могла затесаться Фортуна, чтобы внести свою лепту, и чувствует, как сердце подкидывает вверх всякий раз, когда стопка чудом рассыпается у него между пальцами и собирается в обратно ровную стопку.

— Что ж, — лениво тянет он. — Время сверить первый абцуг.

Первую карту он осторожно сдвигает большим пальцем, нечитаемо уставившись на пару. Джейкоб незаметно вытягивает шею, чтобы сменить угол обзора. Чжухон молчит, зыркнув чёрными глазами в его сторону.

— Ну что там? — подаёт голос Кихён.

— Соник, — отвечает Хёнвон, который сидел дальше всех остальных, и не вникал в ход игры. — Он выиграл.

День в Пустоши уже подходит к обеду, но Джейкоб на цыпочках заходит в дом, съехав по двери на пол. Его присутствие, к счастью, никого не потревожило, да и в гостиной было пусто. Он долго смотрит в пустоту, пытаясь понять, что он сделал.

Он думает, у каждого поступка своя цена. В данный момент он торчит Всевышним по гроб. Осталось обрадовать всех скорым возвращением домой, написать телеграмму Минджи, придумать, как признаться Юхён…

… и никогда не рассказывать, что выиграл её в карты.