Archive of Our Own

— Мир готов дать тебе больше, чем ты думаешь, — говорит тогда Эд.

Эту фразу Арсений встречает разве что в мотивационных марафонах и считает первым признаком шарлатана: мир, по его мнению, вообще не может ни брать, ни давать. Вселенная — чистая физика, и в рот она ебала чьи-то желания. В случае с Арсением, во всяком случае, она проебалась еще до рождения, закинув его в город на краю мира, откуда до цивилизованного мира добираться приходится на осле. Арсений — оптимист, найдет лучик света даже в глубокой заднице, но жизнь разбирает его энтузиазм по кирпичикам и последовательно ставит на место; Арсений устает бороться. В конце концов, плыть по течению — ничем не хуже, не зря же течение существует.

— Мир не мыслящая материя, — задирает нос, отпивая приторно сладкий коктейль. — Вот, например, пина колада. Если бы вселенная заботилась о нас, доверила бы она приготовление коктейля человеку с руками из жопы?

— Ты так в себя веришь, думаешь, вселенная это все контролирует? Чем еще озаботиться ткани вселенной, чтобы тебе жопу было удобно подтирать?

— Было бы неплохо, — морщится Арс; коктейль никуда не годится. — Если у мироздания не хватает для этого людей, хер знает, пусть вывесят вакансию на хэдхантере.

— Сайт для поиска работы архангел-точка-нет. То ли адрес в интернете, то ли тонкий намек, что хер вам, а не хоть какие-нибудь ангелы.

— А как же мое ангельское личико? — смеется Арсений и все-таки машет официанту, чтобы выбрать что-то получше.

Он так в принципе не умеет: выкидывать невкусную еду, прощаться с неинтересными людьми, уходить с плохого фильма. Все, что связано со словом «нет», вызывает у него чувство, схожее с зубной болью: обнаженный нерв, который сверлят и сверлят где-то внутри. От этого тошно и плохо, и Арсений каждый раз чувствует, будто его насилуют; он ведь точно не давал активного согласия. И Эд, ржущий над серьезной проблемой, ничуть не спасает.

Арсений шутит, что послал бы его нахер, да не умеет. Эд слушает-слушает — и выталкивает его на групповую терапию, посвященную умению отказывать. Может, если бы Арсений слышал о такой раньше, не пошел бы учиться на сраную атомную физику по совету отца, не вылетел бы с первого курса, никаких способностей к физике не имея, и не провел бы три года в раздражающих отношениях, потому что послать некогда близкого человека неловко.

На курсы он, правда, не то чтобы хочет: распахивать душу перед незнакомцами отнюдь не его сильная сторона. Но Арсений идет.

Он, блять, не может отказать.

На первой неделе занятий Арсений подозревает, что занятие построено таким образом, чтобы все начали отказываться от него. Терапия проходит в душном маленьком помещении, ведущий заебывает просьбами рассказать о себе, и Арсений чувствует себя так, будто его ставят на табуретку на утреннике и заставляют читать стишок. А главное, люди вокруг — куда смелее и жизнерадостнее Арсения, и он выходит с занятия с чувством, что недотягивает. Недостаточно хорош, чтобы работать с психологом.

Но Эд просит. Говорит: период привыкания к новому составляет три недели, не приспособишься — ладно. Арсений мысленно пересчитывает три недели в шесть занятий, их — в двенадцать часов нервотрепки плюс полчаса в метро туда и обратно, плюс невозможность поехать купаться после работы, а ведь уже отцветает август. Когда он научится отказывать, будет уже глубокая осень, и плавать получится только в химозных, воняющих хлоркой бассейнах.

— Я буду возить тебя на озеро раз в неделю, если будешь ходить, — припечатывает Эд, — в компенсацию.

У Арсения аргументов не остается.

Из бара он выходит счастливым, воодушевленным, улыбчивым и ярким настолько, что заменяет собой перегоревшие фонари. До дома ему — двадцать минут пешком, две остановки или четыреста рублей на такси с повышенным спросом. Он выбирает первое, отмахивается от мамочки-Эда, стенающего об опасности: Арсений с двенадцати справляется со стрессом с помощью бега, он смоется, даже если на него нападут люди на мотоциклах. А сейчас улицы в околоцентральном районе и вовсе подозрительно пусты; только играет у кого-то на балконе хрипящее радио да излишне энергичная старушка пляшет вокруг украшенной шинными лебедями клумбы. Арсений улыбается ей — и едва не подпрыгивает на месте от радости.

Алкоголь — дешевые эндорфины, но у него не сказать чтобы много радости в жизни. Стоит моргнуть — и он падает в разрушающие мысли о незаконченном высшем, о непрезентабельной офисной работенке, куда он перебирается из сетевого розничного магазина; в детстве казалось, что рожден для чего-то важного, а теперь продает детям машинки. Следующая стадия — тоска по театральному институту; Арсений до сих пор приезжает, сидит на скамеечке у дверей да завистливо поглядывает на зеленую абитуру. Он еще может, ему всего двадцать пять — но сил, да и веры в себя, не остается.

Выражаясь словами Эда, мир, может, и готов раскошелиться на бюджетное образование, но сам бог не впихнет Арсения в институт, если тот не удосужится принести документы.

Но думать об этом сейчас, когда предстоит вернуться в пустую квартиру (дай бог не загнаться по причине «я одиноко одинокий одиночка») — самоубийство, а Арсений — кто угодно, только не суицидник. Он вытряхивает из себя мысли о будущем, об учебе, о семье, и подсознание послушно подкидывает наиболее безопасную тему.

Гребаная терапия.

Арсений учится, правда: раз уж пошел, глупо совсем ничего не делать, чтобы изменить свою жизнь. Дал бог ножки, чтоб дойти до психолога — даст и мозг, чтобы что-то там поменять. Но одно дело — тренироваться в группе, к которой Арс со скрипом, но привыкает, другое — приставать к прохожим. Одной нелепой просьбы хватает, чтобы испугаться сильнее: не подумав, он подходит к девушке с приглашением послушать у него дома звучание шотландской волынки — и только когда та убегает, оглядываясь испуганно, Арсений понимает, как это выглядело со стороны. Хуже было бы только распахнуть плащ, под которым не было бы одежды. Арсению самому от себя противно. А электронный календарь подло подсовывает напоминание о следующем занятии завтра в семь часов — вечера, но от этого не легче.

Теплый августовский вечер целует Арсовы щеки невесомым потоком ветра, уютно шелестят деревья, машины будто подмигивают со встречки. В Арсении — шесть коктейлей, пусть из дешевого бара и наверняка разбавленные водой, но этого хватает, чтобы включить авантюрное альтер-эго. Он не превращается в Халка, нет — внешне это все еще Арсений, в рваных джинсах и паленых кроссовках «Фила», но что-то щелкает внутри — и, заметив одинокого парня, Арсений мчится к нему с крейсерской скоростью.

— Добрый вечер, — улыбается тепло, и, должно быть, у него на лбу неоном выведено «бухой», потому что пацан понимающе кивает; нужно бы что-то спросить — что-то дурацкое, как завещал тренер, но мысли выветриваются из головы, оставляя легкий флер пьяного одиночества, и с губ само собой срывается: — Можно вас поцеловать?

Отказы делают людей уверенными. Арсений знает это только в теории: до сих пор всякое «нет» он воспринимает на свой счет, жрет себе мозг, обвиняя в самом факте предложения, и жить с этим неприятно и тяжело. Такой баг не назовешь фичей — и Арсений достаточно преисполнился в познании, чтобы что-то изменить. Сейчас он убеждает себя, что готов. Это просто отказ. Незнакомого человека. Логичный и закономерный.

Спьяну Арсению чудится, что во взгляде незнакомца мелькает фиолетовая искра — глаза, бывшие зелеными, на секунду вспыхивают, он наклоняет голову и смотрит удивленно, но радостно. Нет, даже счастливо: такими глазами Арсений смотрел бы на какого-нибудь щенка, а лучше — на приказ о зачислении в театральный.

Черт, он не был в таком восторге никогда в жизни.

— Первое желание, — говорит пацан, — вы уверены в своей просьбе?

— Уверен, — кивает Арсений, избежав последнего шанса сбежать от позора.

Не может же в самом деле…

Но незнакомец наклоняется, и Арсений успевает заметить, что это первый раз, когда его целует кто-то настолько высокий, а потом его губы встречаются с чужими. Рот у парня широкий, губы пухлые, сухие, по ним ползет сеточка трещин; Арс осторожно облизывает ее, прежде чем, поднявшись на носочки, запустить язык в чужой рот.

Улица пуста, что само по себе странно для такого часа, но Арсений все равно ждет, что вот-вот из окна высунется вредная бабка — и выльет на них ведро воды. Страшно, очень страшно, Арс даже имени парня не знает — но он, тактильный до одури, полгода не целовался, и намерен взять от этого раза все.

Он еще успевает подумать, как будет рассказывать об этом на терапии — очевидно, никак, потому что нужно говорить про отказы. А потом пацан подхватывает его за талию, и — господи — приподнимает так, что Арс встает носочками на его кроссовки, стискивает пальцами плечи. Поцелуй пахнет сигаретами и мятной жвачкой.

— Спасибо, — говорит тот, когда Арсений все-таки отлепляется; это оказывается физически тяжело, — у вас еще два желания. Будете загадывать?

— Я…

Арсений мнется. Сбежать бы, но он ощущает ответственность за происходящее — втянул паренька непонятно во что. Голос Эда в голове твердит, что никто никого не принуждал, взрослый мальчик сам выбрал согласиться — но извиниться хочется все равно.

— Советую хорошо подумать, формулировки бывают коварны, и как часто люди не обретают счастья лишь потому что не знают, что им нужно, или не могут правильно попросить об этом. Бойтесь своих желаний. Вселенная трактует все по-своему.

Арс фыркает: надо же, и тут вселенная. Что дальше, ему продадут марафон по исполнению желаний?

— Нет, мне больше ничего не нужно, — отвечает наконец и неуклюже машет на прощание, — хорошей ночи.

Спустя метров двести он оборачивается — и замечает, что незнакомец так и продолжает смотреть ему вслед.

Ничего хорошего не может случиться в понедельник утром — так думает Арсений, просыпаясь в шестом часу утра от диких воплей под окном. Это не соседи, не жертва ограбления и не страшный маньяк, хотя Арс был бы согласен и на такое; нет, чертовы птицы пытаются найти пару. Арсений не трахался почти год, но все еще не орет «возьмите меня», хотя уже преступно к этому близок.

Но птицы — орут, и уснуть обратно не получается.

Умные часы ставят ему девяносто два балла за сон, и Арсений подозревает, что не такие уж они и умные: по ощущениям его будто переехало катком. Голова трещит, будто пресловутый сосед с дрелью переезжает к нему в череп, в ушах звенит, картинка перед глазами двоится. Арс вздыхает, косится на среднее количество шагов за неделю — с недавним больничным и удаленкой получается около двух тысяч в день. Прекрасный повод осудить самого себя. Но новый Арсений не ноет — он делает, он на пути к успеху, поэтому выбирает идти на работу пешком.

Энтузиазма хватает на три минуты.

Душевая кабина плюется в него ледяной водой, и Арсений пытается вспомнить, какие даты замены труб были указаны в объявлении на двери. Чайник пыхтит — и не догревает воду, а запеканка, которую он планировал взять на работу, пахнет цветущим болотом. Скисла. Арсений киснет тоже, но втискивается в чуть севшую черную рубашку, прыгает в кроссовки — и только теперь замечает, что наушники разряжены.

— Да еб твою мать, — говорит, глядя себе под ноги.

Нет кошмара хуже, чем полчаса вариться в соку собственных мыслей, пока тащишься в офис с похмельем.

Видит бог, Арсений хотел бы быть оптимистом — но блять.

Но сколько веревочке ни виться, а из дома выходить надо: он ныряет в надоевшие джинсы «под официальность» и единственные кроссовки, которые пора бы сменить на новые — хоть с того же рынка, но без потертостей на стельке, таких, что пальцы стираются. Потом, все потом — с премии, может быть, новогодней. А сейчас Арсений закидывает рюкзак на одно плечо и выходит из подъезда, переваливаясь по-пингвиньи.

— Доброе утро, — салютует сидящий на стуле незнакомец.

Арсений зависает. В ткани мироздания запрограммировано, что с этого стула обыкновенно летят оскорбления: его, косой, пластиковый, намертво привязывают к ограде, чтобы на нем днями напролет отдыхала ослабевшая старушка с первого этажа. Бабуля, что год назад бодро скакала по газонам с подслеповатым пуделем, сдает быстро, злится на это невероятно, и ее обычная сучливая сущность раздувается до размеров небольшой планеты. Каждый вечер Арсений слышит ее шипение да стучание пластиковых зубных протезов — точно набралась у пуделя.

Но сегодня старушки нет — зато есть парень, в котором Арс не сразу узнает вчерашнего партнера по поцелую.

— Доброе, — отвечает машинально; работа в продажах дрессирует настолько, что, если в дом ворвутся грабители, Арсений первым делом спросит, чего они желают. — Что-то случилось?

Арсений вкидывает вопрос, но не останавливается: время до работы рассчитано точно, у него нет времени на досужую болтовню, да только любопытство вынуждает задержать на пацане взгляд. Арсений понимает, что не знает даже, как того зовут.

— Антон, — улыбается парень, протягивая ладонь; Арсений жмет ее машинально.

— В чем дело, Антон?

Первой мыслью проскальзывает, что его появление здесь никак не связано с Арсом. Кто он, в конце концов, такой? Не звезда и не важная персона, под чьей дверью ночевать можно. Никому не нужно за ним следить. Но Антон бодро семенит за ним следом — на каждый его шаг приходится полтора арсеньевских, будто тот не идет, а летит по воздуху, бодрый и сияющий энтузиазмом. Кажется, из него вот-вот вырвется столб света. По обыкновению, счастливые люди утром в понедельник раздражают как никогда.

— Ты не понял? — спрашивает насмешливо, смотрит сверху вниз; это немного раздражает. — Мы связаны.

У Антона такой вид, будто он мысленно добавляет протяжное нежное «дурачок». Арсений морщится и переворачивает небрежно надетую кепку козырьком вперед, хотя небо затянуто плотной серой жижей, а духота вмазывает прохожих в асфальт.

— Мы? — фыркает, прищурившись.

Бывают же дураки — затирают про связь после одного поцелуя. Уж насколько Арсения стебут, еще со школы называя графом, но от такой чуши глаза закатываются сами собой. Прыгнуть бы в маршрутку, чтоб отвязаться от болезного, да идут они аккурат меж остановок. До офиса — минут пятнадцать бодрого шага, а Арсений не бодрый, плетется с улиточной скоростью и потеет так сильно, что рубашка между лопаток мокнет. Черт бы его побрал, этот официальный стиль.

— Да, — кивает Антон. — Ты загадал одно желание, теперь должен еще два, такие правила. Сказки не читал?

Арсений надеется, что может передать взглядом весь скептицизм.

— А ты из сказки выпал?

— Я… нет. — Антон серьезно качает головой, и на бегу его кудряшки подергиваются упругим облачком. — Но сказки на чем-то да базируются, ни одна история не рождается просто из головы. Людям даже снится только то, что они видели, это же известный факт. Вот, например, Джоан Роулинг…

— Стой-стой. Тормозни, пожалуйста, — морщится Арсений; его скептицизм можно сдоить и разлить по банкам. — Тебя Эд прислал?

— Что?

— Выграновский, сука, — вздыхает с раскатистой «р-р-р-р». — Я обязательно напишу ему и дам пизды, можешь идти.

— Не могу.

— Можешь. Вот как ты сейчас за мной идешь, только в другую сторону.

— Но мне нужно туда же, куда и тебе!

— В офис «Дивногорья»? Сомневаюсь, хотя ты, конечно, тот еще сказочник. — Арсений жалеет о произнесенном названии фирмы через секунду; хотя если этот Антон от Эда, и так все знает ведь. — Учти, если узнаю, что ты туда устроился…

— У меня нет человеческой работы, — качает головой пацан. — Не до того. Я занят в вещах другого порядка. Каждый должен быть на своем месте, вселенная не терпит суеты. Понимаешь? Ты вот — не на своем, я за версту чую. Не хочешь загадать желание?

— Хочу. Чтоб ты под землю провалился и выпал где-нибудь в Аргентине. Можно?

— Нет. — Антон все еще серьезный, будто докторскую по чудесам защищает. — Мне запрещено исполнять желания, связанные с нанесением вреда себе или кому бы то ни было, а также нарушающие закон страны, где я нахожусь, и вредящие тому, кто загадал. Мы в этом плане как врачи. Врачи для жизни, понимаешь? Исправляем мелкие несовершенства.

— Гиппократу давали? — язвит Арсений, и Антон хлопает ресницами непонимающе; его даже обижать не хочется, такой он наивный и милый, будто слепленный из тепла и солнца. Закупоренное в бутылку лето — вот этот парень напротив, а никакое не вино, как предполагал классик. — Ладно, ладно. Мы связаны. Че делать будем?

Арсений ждет чего угодно: неуклюжего приглашения на свидание, выпрыгивающего из кустов Эда с плакатом «повелся на розыгрыш», да хоть упавшей с небес бумажки с текстом «ну ты и лох»; если он и верил бы в послания от вселенной, то только такие.

— Загадай еще два желания. Только, если можно, не моментально.

— А что, на два раза не встает? — не сдерживается Арс.

— Нет, я… — Антон, кажется, вообще не нащупывает второе дно, ну, либо не подает виду. — Понимаешь, у джиннов сейчас упадок.

Ну, вот и звучит это слово. Джинн. Арсений не сдерживается от смешка.

— А че так?

— Люди меньше верят. Попробуй доказать кому-то, что ты не ебанутый, а реально можешь исполнять желания. По три дня за каждым бегаю, предлагая свои услуги. А они, получается, реально боятся своих желаний, потому что не спешат…

— Не спешат, потому что звучит это как херня, — обрывает его Арсений. — А в чем вообще беда? Не исполняй ничего, живи своей жизнью. Ты вон не фиолетовый, и живешь не в лампе. Не в лампе же?

— В однушке в Купчино, — кивает Антон.

— Сочувствую, но не суть.

— Мы… в некотором роде зависимы от выполнения желаний, — говорит тихо, будто признается в постыдном, пока Арсений перепрыгивает через подстертые полоски зебры, только бы успеть на перекресток; там встрять можно на три минуты, а этого времени уже нет. — Эволюция — та еще сука. Зачем бы существовали джинны, если бы им не нравилось?

— В сказках все по-другому.

— Сказки пишут люди. Они… не понимают. Без обид, — улыбается Антон будто снисходительно, и теперь уже Арсений чувствует себя лохом: виноватится, что не знает, как устроены джинны, и это учитывая, что джиннов в принципе не существует. Они же, блять, не в восточной сказке. Вот сейчас пригодилась бы терапия отказов, потому что Арсений уже опаздывает, но не может послать нежеланного попутчика нахер.

— Так что, ты кайфуешь, когда выполняешь просьбы? Это тебе в БДСМ.

— Пробовал, — отмахивается Антон, — не то.

Арсений давится воздухом.

— А что — то?

— Что-то от самого сердца. Искреннее, понимаешь? Я не зря переспрашиваю — чую, когда люди даже самих себя обманывают. Удивительно, как многие искренне верят, что хотят ну совсем полную чушь. Вот, например, предыдущая владелица. Захотела квартиру — я сначала неделю бегал за ней с просьбой купить лотерейку, она и купила. И выиграла. Студию, девятнадцать метров.

— Зато свое, — неуверенно мнется Арсений. — А что ж ты ей подсунул?

— Я? Я обеспечил выигрыш, а приз она выбирала сама. Понимаешь теперь, о чем я? — Антон качает головой. — Джинны помогают, но если не можешь сформулировать или сам не сдвинешься по направлению к результату — тут и сам главный джинн не поможет.

— А, есть еще и главный… — вздыхает Арс; ну, его хотя бы развлекают в пути до работы.

— Да, какая-никакая структура нужна даже в случаях с волшебством. Иначе — анархия. — Антон тормозит вместе с Арсением, и оба топчутся под окнами офиса; меньше всего Арсу хочется светиться вместе, его и так поддевают гейским стилем, а он устает пояснять, что одежда не определяет ориентацию. Еще меньше тянет обсуждать исполнение желаний там, где ходят, сонно приветствуя взмахом ладони, коллеги. — Вот ты, ты знаешь, чего хочешь? На самом деле?

Арсений знает.

Часть его хочет послать Антона нахер — привязался, надо же, с этими своими желаниями. Ну не бывает так. Не бывает. Другая часть воскрешает погребенный в глубинах памяти поцелуй, то, как мелькнули в темноте Антоновы глаза — с ним как минимум приятно целоваться. И обниматься, растворяясь в тонких, но неожиданно сильных руках.

Арсений думает, что, если он сейчас предложит Антону секс, тот согласится — чисто по волшебству.

У Арсения просто давно никого не было.

— Хочу, чтобы еще неделю можно было не работать, и я бы повалялся дома, пересмотрел «Клинику» и пару раз сгонял бы на озеро. И чтобы вечером не надо было на терапию. Хотя бы раз.

— Итак, ты хочешь, чтобы все поводы выйти из дома в ближайшую неделю исчезли? — уточняет Антон. — И это — твое второе желание?

Арсений кивает — ни капли, конечно, во все это не веря.

— А теперь, когда сказки кончились, мне надо на работу. Спасибо, что проводил, — кивает неловко и сам не понимает, радует его перспектива расставания с Антоном или печалит.

Тот смотрит ему вслед с щенячьей преданностью во взгляде.

— Просим всех покинуть потенциально зараженное помещение, — доносится из-под похожего на скафандр костюма; Арсений торопливо сгребает бумаги в папку, ту пихает под мышку и выскальзывает из-за стола.

— А что, извините… — бормочет нерешительно, но прорезиненная ладонь подталкивает в плечо; за соседним столом Руслан складывает ноутбук, по периметру крышки облепленный сияющими стикерами, и впервые выглядит не недовольным, но испуганным будто.

— Через плечо, — буркает Белый, — ясно же, что нихера мы сегодня не закончим. И клоуны эти… Я сам — как клоун.

— У меня машинки не досчитаны! — сокрушается Добровольский. — И поставки не оформлены, как я вам потом это все сведу. Сами разбирайтесь, сколько «Братц», сколько не «Братц». Хотя уродливые эти куклы, конечно…

— Хаги Ваги видел? — фыркает Арсений даже весело. — Вот где трэш.

— Не только видел, еще и покупал мелкому.

Они переговариваются смешливо, но фоном сквозит напряжение, физически стискивающее сердце ледяными лапами. Арсений оглядывается на врачей, упакованных в белые плотные костюмы — не бригада скорой помощи, а набор бегемотиков из киндера. Вон тот — будто с цветочком, этот — с чемоданом врача; реально ведь с чемоданом, влетает в начальничий кабинет, размахивая непонятной трубкой.

Арсений сегодня почти чувствует, что сидеть дома — это хорошо. Вот все ругают зону комфорта, а чем плохо в ней оставаться? Ездить на единственное чистое озеро с разрешенным пляжем. А Шеминовы, конечно, с подачи Даришки, метнулись в экзотические дали, как только пропали карантинные ограничения — и лежат теперь с температурой. Арсений видел их с утра: у Дарины — пятна на шее, Стасова лысина блестит от пота. Здесь бы и заподозрить неладное — но вдруг у Дарины просто не сходится дебет с кредитом, а Шеминов потеет, раз набрал с пятерку лишних килограммов?

Увы и ах — к середине дня симптомы становятся очевидными; только факт их наличия — никто до сих пор не знает, что это и откуда, но вызванная на всякий случай скорая приезжает в скафандрах и быстро раздает распечатанные рекомендации. Всем, кто контактировал с четой Шеминовых, предписано соблюдать недельный карантин, трижды в день измерять температуру, пить витамины и, видимо, молиться, потому что в успехи российской медицины Арсений не верит. Его только до одури пугают серьезные лица в задраенных пластиковых люках и то, как подергиваются тяжелые складки костюмов, когда врачи в сотый раз просят всех покинуть помещение.

Не успевают они спуститься до первого этажа на скрипящем стареньком лифте, в рабочий чат прилетает сообщение Стаса с условиями удаленной работы и — боже — ссылка на зум для ежедневных совещаний.

— Ему разве не должны пихать трубку в горло? — задумчиво-ехидно спрашивает Добровольский.

— Я бы ему что-нибудь в глотку просунул, чтоб аж печатать не мог, — добивает Руслан; он-то никогда не отличался деликатностью.

— Фантазии при себе оставь, — отмахивается Паша, — это нам щас скорее что-нибудь вставят. Когда-нибудь.

— Не сегодня же. — Арсению эта мысль проходится маслом по сердцу. — Сегодня можно завалиться жопой вверх на диван и…

— Вот если тебе верить, то только на диване лежишь, а откуда тогда жопа такая зачетная? — кричит, нагоняя, Катя; Арс плавится в довольной улыбке. — Ну ты… кот мартовский, Попов.

Арсений улыбается. Стоит ему оказаться на улице — и ничто уже не портит настроения. Шеминовская болезнь, конечно, внезапна, но сколько он с ними контактировал? Разве что секунду, когда пожимал мельком руку, и то, потом пять минут натирал ладонь вонючим офисным мылом: Шеминов потеет как черт, и лишние килограммы только усугубляют проблему. А Дарине он и вовсе предпочитает махать через плечо — она сидит, насупившись, как сова, за стеклом в Стасовом кабинете, и хмурится так строго, будто из макушки вот-вот пропрут крохотные, но ядовитые змейки.

— Кто в бар, раз так подвезло? — кричит Белый, и общий облегченно-радостный вздох наглядно демонстрирует настроение коллектива.

Арсений качает головой — это все, конечно, херня, но врачебная памятка жжет ладонь, и подло закрадывается мысль, что, может, лучше отсидеть этот карантин. Во всяком случае, он может пропустить чертову терапию — боже, какое счастье. Только утром ведь думал, как задолбало туда ходить. И вот — как по волшебству…

Антон подходит к нему внезапно, в три шага пересекая небольшой дворик у бизнес-центра.

— Уже освободился? — спрашивает, приветственно кивая сначала Кате, потом и Руслану; оба пялятся на пацаненка как на восьмое чудо света. — Пойдем тогда? Вроде есть еще, что обсудить.

— Да, я пойду пожалуй, — выдавливает из себя Арсений и уходит — сбегает — первым, только бы не вызвать еще вопросов.

Антону хочется с чувством настучать по щекам сырой рыбой. Жаль, приходится пройти пару кварталов, чтоб наверняка отделиться от восторженно стекающейся в бар толпы, прежде чем, развернувшись на пятках, впериться в него осуждающим взглядом. Антон хлопает ресницами, будто не понимая претензии.

— Ты че, ошалел? — шипит Арсений; у него у самого, кажется, вот-вот полезут змеи из головы, и он превратит Антона в камень одним взглядом.

— Что?

Арсений вздыхает. Злость уступает место усталости: примерно как когда щенок сжирает любимые часы, и обвинить его не в чем, потому что лох тот, кто эти часы там бросил. Что взять с собаки — тот же ребенок, не знающий правил поведения в доме. Антон сейчас выглядит так же: смотрит виновато, но с недоумением, и Арсений запоздало думает, что тот просто не понимает. Они, в конце концов, общались минут двадцать. Но бесит все равно.

— Да не, ничего, — говорит таким тоном, что сразу понятно: еще как «чего», — просто ты невовремя попался. Вылез еще после этой тревоги… Если бы не она, я бы еще пять часов жопой лип к офисному стулу. Вот вопрос, кто будет ждать меня пять часов?

— Я, — без тени сомнения говорит Антон, — я ведь твой джинн. Очевидно.

— Для Варнавы очевидно, что я мужиков ебу. И ведь не знает ничего наверняка, но поддевает, так, знаешь, беззлобно, но внимание привлекает. И я игрушкой быть не нанимался, даже если реально смешно. У нее, конечно, ноль аргументов, кроме моей смазливости, а парень, часами ждущий меня под дверью — охуенный аргумент.

Арсений всплескивает руками, обижаясь больше не на Антона, а на суку-судьбу, которая вечно толкает его в бездну. Как это все могло случиться? Жил-жил, никого не трогал, и на тебе — преданный взгляд напротив и простое «я ведь твой джинн». Супер, десять из десяти.

— Ну… хочешь, она все забудет? Вообще смоем из памяти всех коллег, что тебя кто-то встречал. У тебя ведь еще третье желание.

— Что?

— Поцелуй — первое, — загибает пальцы Антон, — пораньше свалить с работы и не ходить на курсы — второе. Ты, конечно, сформулировал неосторожно, но вроде директорская зараза к тебе прилипнуть не должна. Вот, на терапию свою не пойдешь. Ты ведь этого хотел?

— Ага, — заторможенно отвечает Арсений.

— Получите, распишитесь.

— Я, если честно, когда загадывал, не особо верил, — признается, во все глаза глядя на зажатую между пальцев памятку. — Еще одно, говоришь?

Антон широко улыбается, кивает размашисто.

Арсений чувствует, как годами наращиваемый скептицизм смывается в унитаз; кажется, с третьим желанием нужно бы постараться.

— Ты ешь сырники? — спрашивает Арсений, сонно щурясь от лучей, бьющих прямо в глаза.

Теперь, когда под боком есть ходячий источник магии, велик соблазн загадать что-то совсем простое: пожизненный иммунитет к солнечному свету, чтоб не морщиться и не сгорать до состояния облезлой змеи, или чтобы стрижка всегда была идеальной, или набор забавных носков. В сторону больших денег Арсений не думает — не может объять силой воображения то, что в жизни не держал в руках; условные тачки и шмотки не привлекают тоже, а что касается личного — достижения должны быть достижениями. Если не дошел сам — значит, и радости будет меньше; ну, или он пока не настолько в отчаянии.

И пока Арсений буксует с желанием, Антон липнет к нему, как муха к липучке для мух — сначала провожает домой, разве что букет ромашек не покупает, после — напрашивается в гости, а теперь они просыпаются вместе, как чертова женатая пара, и Арсений впервые за, наверное, год, достает не быстрый завтрак, а сковородку и заранее купленный творог.

Только потому что у него внеплановый выходной, конечно же.

— Я же говорил, я все ем, — поясняет тот терпеливо; Антон вообще неприхотливый в быту, без проблем и стенаний втискивается на диван-коротыш, подгибая колени почти до груди, так что Арсению становится стыдно. Но не брать же его в кровать, в самом деле. — Джиннам не нужна пища как таковая, и это удачно, потому что не все из нас достаточно самостоятельны, чтобы себя обеспечить. Сейчас джиннов вообще мало, и они липнут к людям, как банные листья к жопе. Это уже какая-то созависимость.

— Сказал человек, который напросился ко мне домой, — фыркает Арсений.

— Я без проблем дождался тебя с работы!

— Ты вызвал вспышку неизвестного инфекционного заболевания, чтобы я поскорее вышел!

— Это было твое желание!

Арсений вздыхает, выжимает пальцами творог, хотя хочется свернуть Антонову шею: как же он раздражает. Причем больше всего — тем, что прав. Арсу действительно хотелось домой, не идти на встречу, не получив по шее от Эда, и заодно, возможно, совсем немножко, но хотелось, чтобы шеминовская жизнь не была такой сладкой. Выходит, Антон — случайно или намеренно — попал даже в неозвученные мечты. Был бы сервис отзыва на джиннов, Арсений поставил бы ему пять звезд, хоть и не от всего сердца.

— Я не загадывал, чтобы мой начальник лежал с прыщами от ушей до жопы, — ворчит вопреки собственным же мыслям, — а он еще и отчитывается в рабочий чат. Прикинь, впервые там жопа не в метафорическом смысле. И совещания эти бесконечные. Вот что мы будем делать днем?

— Ты — пялиться на мужика в компьютере, а я, видимо, пойду погуляю, — пожимает плечами Антон.

— Пойдешь погуляешь. Супер.

Арсений сам не может объяснить, почему данная перспектива не вызывает у него восторга. Казалось бы, квартира небольшая, они с Антоном — не друзья, а Арс в принципе тяжело уживается даже с самыми близкими. Взять Эда — все с ним хорошо, но когда он на пару дней напрашивается в гости, ну, пока клопов травят, их дружба трещит по швам. Эд пьет молоко из бутылки, не закрывает морозилку, раскидывает носки и использует дезодорант в замкнутом помещении, так что слезятся глаза.

Антон носки собирает, холодильник вызывается разморозить, а стиралку запускает сам, и то, убедившись, что Арсений уже не спит.

— Ты обижаешься? — спрашивает Антон, и это нонсенс, потому что Арс сам себе объяснить не может, отчего пыхтит раздраженно. — Обидно, что я буду гулять, а ты слушать этого своего лоха? Хочешь, я с тобой посижу?

— За ручку подержишь?

— Ты его слушаешь, потому что это твоя работа, а моя работа — делать тебя счастливым, так что справедливо…

— Твоя работа — исполнить три желания, разве не так? — фыркает Арсений, потому что это выглядит вполовину не так интимно; да и три желания — уже достаточно ответственности, чтобы перекладывать еще и свое настроение в целом. На кого угодно — даже на джинна.

— Строго говоря, не совсем, — жмется Антон, и почти сразу становится ясно, что сейчас будет подвох. — Видишь ли, работа с джинном — это как бы краткосрочный договор, и на это время, с первого до последнего желания, формируется некая связь…

— Ты что, мысли мои читаешь?

Арсений, пожалуй, рад, что можно отвлечься на сырники; творог мнется в пальцах, и он сам не замечает, как белеют от напряжения костяшки. Кажется, не завтрак готовит, а справляется с тремором как умеет: тошно слышать про желания, магию, договоры… Арсений это не выбирал. Не планировал быть связанным.

Какого же черта рука не поднимается загадать пустяковое желание — и отпустить Антона восвояси?

— Нет, конечно, я же не Эдвард Каллен, — мягко смеется тот, запускает пальцы в сырниковую массу, и их руки сталкиваются, как в ромкомах в ведре с попкорном. — Просто… скажем так, испытываю легкую тень твоего дискомфорта.

— Если у меня сейчас загорится жопа, у тебя тоже начнет припекать?

— Если угодно. — Очередная улыбка; и почему у него так хорошо получается лепить сырники? — Так что если тебя заебет твой босс, мне тоже слегка присунут.

— Ну… извиняюсь за изнасилование.

Арсений качает головой; Антон смеется до ужаса заразительно.

На время созвона он все-таки уходит — хоть и предлагает сначала скакать с помпоном за экраном, чтобы было не так тоскливо. Антон шутит, что наденет короткую юбку, как у девочек из команды поддержки, и это, наверное, уже финиш — Арсений думает, что пусть лучше проваливает, и так и говорит. Отмечает мельком, что терапия, видно, все-таки работает, потому что он отказывается от прямого предложения. Так и говорит — «нет, спасибо, я лучше…»; один нюанс — выбирает совсем не то, что лучше для него лучше. Антон в юбке (и даже без нее) привлекает все-таки больше орущего Стаса.

С последним, впрочем, все оказывается легко: Шеминова все-таки прибивает прописанным лечением, так что он сонно раздает указания, просит Белого заполнить еще сотню таблиц, тот прибегает в личку к Арсению, и они вдвоем самозабвенно ебутся с желтыми машинками, жирафами и мишками, пока у Арсения не начинает троиться в глазах.

Антон возвращается почти сразу, когда Арс уже меняет десять рабочих вкладок на одну с «Леди Баг», потому что он, во-первых, должен знать мультики, это его работа, во-вторых — ему интересно, когда они все-таки друг друга узнают. Правда, от просмотра очередной серии он то и дело отвлекается на философские вопросы, мол, а знает ли кто-нибудь друг друга по-настоящему…

— Ты бы это, ключи мне сделал, — выпаливает Антон с порога, когда Арсений дошаркивает до коридора в нелепых тапочках.

— Думаешь, ты здесь надолго?

— Надеюсь. — Антон жмет плечами и прежде, чем Арс успевает принять это на свой счет, добавляет: — В природе джиннов заложено вечно искать хозяина, и если в древности это было легче, типа, потер лампу — и вот ты при деле, еще и все гонялись за этими лампами, как ненормальные…

— А по-моему, это пиздец какой-то. Ненормированный рабочий день.

— Да, и это тоже, — кивает Антон; он, кажется, соглашается со всем, абсолютно неконфликтный, после колючего спорщика Эда ощущается беззубым щеночком. — И некоторые нюансы с тем, что много злых желаний, но мало законов, способных это остановить. Правила джиннов сейчас писаны кровью людей из прошлого. Мы стали миролюбивыми. Выросли, как и весь мир.

— То-то весь мир дохуя дружелюбный, — невесело фыркает Арсений, пока Антон по-хозяйски падает на диван.

— Мы не в ответе за всех, но можем не добавлять пиздец со своей стороны. А может, это вообще связано: когда стало нельзя загадывать смерть и все такое, спрос резко упал. Я часто об этом думаю.

Арсений уже начинает его жалеть: по ощущениям, Антон непрерывно что-то анализирует, кого-то ищет и занят исполнением чужих хотелок — не жизнь, а страшный сон. Может, конечно, он искренне от этого кайфует, но Арсению не понять: он не поклонник БДСМ и предпочитает ебаться стандартными методами, без попыток угодить кому-либо.

— Так или иначе, — продолжает тот, — время, когда ты прибит к одному человеку и как бы занят, самое комфортное. А ты еще и сам по себе не говно, и выглядишь так, будто третье желание будешь выбирать год. Ну как тут не быть в восторге?

— Че это — год? — вскидывается Арсений, хотя это правда: у него ноль идей для последнего желания, он даже об этом не думает.

— А че, меньше, что ли? Ты ведь не знаешь, чего хочешь на самом деле, — просто говорит Антон; сука, ну, он прав, но ощущается все равно болезненно. — Это не претензия, если что, никто не знает, чего хочет, а когда нужно выбрать одно… Я бы сам ебнулся.

— А ты не можешь исполнить свои желания?

— Это так не работает.

— А если загадать у другого джинна?

— Не, тут не как в «КФС», когда своим еще и скидки положены, — фыркает Антон, — джинны не могут исполнять желания друг друга. Так устроен мир. Всегда помощник — никогда не счастлив сам. Хотя я, на самом деле, и так счастлив, что уж.

— А если бы ты мог загадать что-то одно, что бы ты выбрал? — спрашивает Арсений внезапно, и он, честно, готов к посылу нахуй, потому что, боже, куда ты лезешь в чужую душу без смазки?

— Я бы загадал крылья, — говорит джинн тихо-тихо, улыбаясь куда-то внутрь себя, — такие, знаешь, чтоб прятались, когда не нужны, но в остальное время можно было бы летать. Прям над городом. Или вообще куда угодно. Но тебе это не подходит.

— В смысле?

Антон улыбается шире.

— У тебя крылья и так есть, даже если ты сам их не видишь.

Арсений топчется во дворе и со стороны наверняка выглядит так, будто ужасно хочет ссать. Колени у него подгибаются и дрожат, и Антон не делает лучше: стоит за спиной, раскинув руки двумя облезлыми куриными крылышками, и мелко-мелко массажирует плечи, будто бойца перед рингом готовит. Но если Арсений и в ринге, то он не боец, а выставочная собака с выбритой жопой и бантом на макушке — и дрожит так же, как это трехкилограммовое недоразумение.

— Ты уже это делал, — говорит Антон в самое ухо, пуская по Арсовой спине стайку рыбок-мурашек.

— Может, наврать?

— Можно и наврать, — легко соглашается джинн, — но сам подумай, будет ли тебе от этого легче? Ты пошел на эту терапию, чтобы чему-то научиться, за свои же, кстати, деньги. И вряд ли ты хотел научиться пиздеть на толпу.

— Да, я бы тогда стал юмористом. Справедливо. Вот че ты такой умный?

Антон смеется.

— Вековая мудрость.

— Твой срок жизни равен человеческому, — понижает Арсений голос.

— Вековая мудрость передается через кровь.

Арс думает, что готов порезать ладонь и приложить ее к порезанной ладони Антона, если это поможет хоть капельку поумнеть. Но таким образом можно заработать скорее инфекции и заражение крови, а не научиться быть таким же милым, обходительным и не парящимся, как сам Антон. Здесь как раз поможет терапия, и Арсений уже может на нее ходить: накануне врачи подтвердили, что он здоров, спустя неделю домашнего заточения и жизни на доставках из «Самоката». Теперь его ждут занятия, Эд и работа, на которую он вернется, правда, уже в понедельник.

И вот они топчутся во дворе, куда приезжают случайно — прыгают в первый попавшийся автобус и едут шестнадцать остановок. Четырнадцать из них Арсений забивает жалобами на Стаса, который, ожив, разводит нечеловечески бодрую деятельность, оставшиеся две уходят на обсуждение игры про пионерский лагерь, в которую они с Антоном играют до трех утра, пока не распинывают друг друга спать. Арсению так уютно и хорошо, что он забывает и про Шеминовых, и про Эда, который заваливает чаты напоминаниями о психологическом долге — Антон проникает в Арсову зону комфорта и становится якорем, не дающим уплыть в море говна.

А потом выталкивает наружу.

— Слушай, а вот ты должен предлагать дурацкие штуки, — начинает Антон, когда они караулят кого-нибудь уже минут пять, и все, что Арсения утешает — тот факт, что район чужой, и его никогда здесь не увидят, — а почему именно поцелуй?

— Я… не знаю, — искренне говорит Арсений.

— Ты же мог выбрать практически что угодно.

— Я был пьяным и одиноким, наслушался от Эда про его нового мужика, и потом этот вечер… — Он пожимает плечами. — Какого черта я вообще оправдываюсь, ты же согласился.

— Я обязан был исполнить твое желание, я же джинн.

— А, то есть без этого… — Арсений едва не задыхается от возмущения; ничего себе, его поцеловали только благодаря древнему проклятию, потрясающе. — В смысле, ты сам…

— Арс, — начинает Антон своим типичным успокаивающим тоном, но сейчас он лишь раззадоривает сильнее, — я клянусь, если бы ты был спящей красавицей, то, проснувшись, начал бы спрашивать, а хотел ли принц этого поцелуя на самом деле, или ему просто надо было спасти принцессу, или он вообще продался за полцарства. А по сути, какая разница, если все довольны?

— Если принцессу поматросили и бросили, а она хотела, чтоб ее спасли по любви, — буркает Арсений с непонятной обидой.

— А ты хотел, чтоб тебя засосал прохожий? Да ты вообще охерел и не двигался еще секунд десять.

— Я… — Спор получается бессмысленный и беспощадный; Арсений не помнит толком, чего хотел именно тогда, но, очевидно, он был в отчаянии, а сейчас мыслит совершенно иначе. — Ладно, я понял.

— Что ты понял? — Антон уже сам ведет себя как психотерапевт, придерживает мягко за плечи, и легче не становится. — Допустим, ты бы не стал предлагать, если бы совсем не хотел, но ты удивился, что я не отказал. Значит, ты доволен. А я доволен, что нашел себе человека, чье желание смог исполнить. Мы оба в выигрыше, разве нет?

Арсений думает: нет.

И сам не может объяснить почему.

Должно быть, он просто эгоистично привыкает к Антоновой обходительности и умению обходить острые углы; жить с ним оказывается просто, договариваться — беспроблемно, обсуждать даже сложные темы — комфортно. Антон подстраивается под настроение, легко соглашается помолчать, не жалуется на Арсов сбитый режим. Арсений думает, что таких соседей не должно существовать в принципе — слишком идеально для этого мира, но Антон буквально выпрыгивает из сказки — и встраивается в его быт так, будто был там всегда. Арсений не хочет, а начинает верить в лучшее.

А теперь — это. Арсению хочется, чтобы его целовали искренне. Ему не нужны отношения, не хочется быть единственным и неповторимым, он не обтекает соплями при виде Антона и не хочет воспитывать с ним детей. Просто неплохо было бы ощущать себя по-настоящему желанным — вот так, с первого взгляда, чтобы поцеловаться через секунду после «привет». Но Антоновы действия продиктованы не симпатией, а — буквально — работой, и Арсений, сам поддавшийся романтическому порыву, теперь сидит в нем один.

С единственным, блять, вопросом: согласился бы Антон поцеловать его безо всяких желаний — или засчитал бы за третье?

А есть ли у Антона свои желания?

— Готов? — говорит тот Арсу на ухо, и, видно, для него инцидент исчерпан. — Вон, девушка идет, предложи ей что-нибудь… такое, чтоб она отказалась.

— Неловко.

— Иди.

— Стремно.

— Иди, или я представлю тебя так, что неловко будет всем.

Арсений думает согласиться из чистого упрямства, но все-таки фыркает и, гордо вскинув голову, окликает незнакомку; та скользит по нему замыленным сонным взглядом, даром что накрашена девушка идеально и цокает по асфальту изящными длинными шпильками; это само по себе похоже на акробатический этюд.

— Девушка, — зовет Арсений, а в голове проносятся мотивирующие рассказы тренера, мол, всего сто отказов сделают тебя увереннее в себе, а кто-то, может, и согласится на какую-нибудь идею, и у тебя будет прекрасное знакомство; кто бы знал, конечно, насколько прекрасное, Арсений вот хуеет до сих пор. — Девушка, можно вас на секунду?

— Да? — тормозит, улыбается мило, хотя Арсений ждет максимум раздраженного «ну?».

— Можно… — Арс хмурится; идея приходит быстро и вспыхивает внутри неясным упрямством. — Можно вас поцеловать?

— Это какой-то пранк?

Хмурится, но не уходит. Цокает на месте каблучками, прикусывает яркую напомаженную губу.

— Нет, нет, никаких камер, — улыбается Арсений, пускает в ход весь запас природного обаяния. Он умеет нравиться людям, а сейчас получить поцелуй хочется сильнее, чем отказ. И в жопу всю эту терапию. — Ничего такого, я просто… так вышло, что я должен задавать людям странные вопросы, это задание от психолога. А при виде вас ничего другого в голову не приходит.

Улыбка незнакомки теплеет.

— Мужчины, которые ходят к психологу — это сексуально, — говорит наконец и, приблизившись, оставляет на Арсовой щеке легкий чмок. — Психолог будет доволен?

— Надеюсь, — лукавит Арс, — и… спасибо?

Что вообще нужно говорить людям после внезапного поцелуя?

Явно не «у вас еще два желания».

— Хорошего дня, — кивает девица, — буду считать, что ты — мой хороший знак на сегодня. Он мне как раз нужен.

— Я, пожалуй, согласен.

Он хочет кокетливо сообщить, что это взаимно, но девушка уже растворяется в зелени тротуара, а Арсений остается наедине со своими мыслями. Антонов взгляд просверливает спину, от него зудит где-то между лопатками и что-то неприятно дергается внутри. Арсений не может идентифицировать свои эмоции, но чувствует, будто… доказал? Что и кому — вопрос.

Плоха та самооценка, что держится на чужом поцелуе, но Арсений не отрицает — он уже ходит к психологу; но ему ведь не расскажешь, как обижает мотивация одного знакомого джинна. А еще он, кажется, перекладывает на Антона худшие из своих чувств, потому что ждет, что тот тоже вступит в негласную борьбу, что его происходящее заденет — а тот улыбается легко и спрашивает:

— Дурак. Как же ты будешь рассказывать об отказе, если тебе отказать не могут?

— Могут, отказывают же.

— Но не в поцелуях. Тут статистика пока стопроцентная. — Антон хлопает его по плечу. — Давай, пойдем предложим кому-то что-то реально всратое, чтобы ты научился принимать отказы. Такая же цель?

Арсений кивает — да, мол, ровно такая.

И быстро выходит на залитую солнцем улицу.

— Поедешь с нами на озеро? — спрашивает Арсений по телефону, когда Антон все-таки вспоминает, что у него есть свой дом.

Арс разглядывает заботливо присланные фотокарточки: квартира выглядит нежилой, будто с приемки у застройщика меняется максимум коврик в коридоре, но Антон гордо называет это минимализмом. Становится грустно: Арсений не хотел бы, а знает, как это — когда нет ни сил, ни желания менять пространство вокруг себя, а энтузиазм заканчивается где-то между стиркой и мытьем посуды.

У них — все шансы оставить только рабочие отношения, если можно так назвать томительное ожидание третьего желания, которое Арсений родить так и не может. Это само по себе повод для экзистенциального кризиса, потому что он последовательно задумывается, хочет ли вообще чего-то на самом деле, что есть желание, что есть воля и обладает ли ей кто-то на самом деле. Его чувства — действительно его, или это навязанное обществом, или мозг творит свою волшебную биохимию? И имеет ли это значение, если все мы — лишь пыль на теле вселенной, приходящая ниоткуда и уходящая в никуда? Кто знает…

Но в его космической пыли есть работа, куда Арсений до уродливого рад вернуться, — живьем Шеминов милее, чем в переписке, — есть Эд и озеро, куда они еще ездят, хотя вода ощутимо холодает, а с деревьев облетают первые желтовато-багряные листы.

А теперь есть еще и Антон.

Когда Арсений рассказывает Эду, что, мол, у него появляется друг, то почему-то ждет допроса с пристрастием: кто, где, откуда? Эд часто играет роль заботливой мамочки, а мамам положено уточнять подобные вещи. Но тот просто — закономерно — уточняет, что в машине есть еще место, и зовет Антона с ними, а Арсений передает просьбу, и вот они мчатся по шоссе в сторону парка, плавно переходящего в пляж, который, в свою очередь, переходит в уютную водную гладь.

Арсений подпевает песням Зверей, Эд ворчит, как он заебался слушать Зверей, Антон мурлычет что-то себе под нос — не компания, а команда мечты.

— Меня вчера похвалили, — говорит Арс совершенно по-детски, пока Эд выкладывает сырную нарезку на хлебцы и смело называет это здоровым питанием.

— За что?

— Попросил у мужика в метро десятку, — улыбается гордо. — В смысле, десять тыщ. Он, конечно, послал меня нахер.

— Но в этом и смысл! — влезает Антон.

— Но мне не нравится!

— А нравиться и не должно, — говорит Эд, отгрызая краешек бутерброда, — кому в здравом уме понравится отказ?

Арсений готов поспорить: он знает целый жанр таких видео на порнхабе.

— А что тогда? — спрашивает Антон, избавляя Арсения от возможности вклиниться с крайне уместными (нет) комментариями насчет своей истории просмотров порно и личных фетишей.

— Суть терапии отказа в том, чтобы, во-первых, перестать базировать свою самооценку на чужом мнении. Типа… тебе отказали, но ты все еще молодец, понимаешь? Всем иногда отказывают, и если принимать это близко к сердцу, будешь бояться в принципе предлагать что-либо, а так сложно добиться чего-то в жизни. И, во-вторых, из ста дурацких предложений всегда будет одно, которое выстрелит. Предложишь кому-то начать бизнес — а он возьмет и согласится. Или попросишь у начальника повысить зарплату. Или…

— Или предложишь кому-нибудь поцелуй, — задумчиво говорит Антон.

— Да, или так, — легко соглашается Выграновский. — Вот если тебе кто-то давно нравится, и ты такой оп — и предлагаешь засосаться. Есть же шанс, что все будет супер.

— Или человек посчитает тебя ебанутым, и все твои шансы с ним будут равны нулю, — вздыхает Арсений.

— Или тебе этот кто-то вообще не нравится, — одновременно с ним выдает Антон.

— В смысле? — хмурится Эд, отрывая взгляд от бутерброда.

— Ну, мотивы могут быть разными. — Антон пожимает плечами, чего Эд, конечно, не видит. — Может, ты прикалываешься, или проспорил, или чисто хочешь попробовать, как это — сосаться с человеком, у которого сплит языка. В любом случае это проще, чем прям предложить… тому, кто прям нравится. Ставки выше. Понимаешь?

— Да, но если там откажут, то мир тоже не рухнет. Хотя тут, конечно, лучше выбрать более элегантные методы.

Арсений фыркает себе под нос: за дни жизни с Антоном он понимает, что тот вообще не элегантный. Антон прямой, как палка, иногда настолько, что раздражает: не нравится — говорит, нравится — говорит тоже. Так, одно из утр Арсения начинается с задумчивого «у тебя красивый нос, он был бы идеальной горкой в аквапарке», а на следующий день Антон ворчит на шум чайника слишком, по его мнению, ранним утром. Арсений в ответ бухтит сильнее: он злой и сонный, Шеминов заебывает просьбой приехать пораньше, чтоб разобраться с поставками, так что он срывается на Антона, мол, не у всех жизнь — сплошная сказка.

Антон предлагает загадать столько денег, чтоб никогда больше не работать; у Арсения уже нет сил объяснять, почему это не работает.

Арсений извиняется. Первым. Он в принципе уже и не помнит, когда с ним такое случалось: и необходимость извиниться, и чтобы его волновали чужие чувства. Обычно он не так уж к человеку близок, чтоб зацепить всерьез, и мелкие стычки стираются из памяти обоих. Но Антон ходит поникшим, и, вспомнив про чертову джиннову созависимость, Арсений просит прощения: в конце концов, он действительно нарушил режим тишины, а Антон и не знал про Стасовы требования. На том и решают — Антон не умеет обижаться долго, зато Арсений долго удивляется сам себе.

— Вообще, знаешь, — говорит Антон после долгого молчания, когда они уже подъезжают к озеру, — мне кажется, даже после такого есть шанс. В смысле, не то что после такого — почти любую херню в жизни можно исправить, если подойти с правильной стороны, а поцелуй…

Арсений качает головой: вся его жизнь — херня, которую невозможно исправить, и Антоновы идеалистические рассуждения только выводят. Легко рассуждать о мире, если вечность сидел в гребаной лампе. И пусть Арсений уже знает, что джинны не живут в лампах, а Антону не триста лет, даже если душнит он как профессиональный дед, мозг все равно подкидывает отговорки, почему ему нельзя верить.

Если вдруг окажется, что простой человек может изменить жизнь, а Арсений один сидит как лох — он, пожалуй, охуеет так сильно, что впадет в запой, а потом будет загадывать избавление от зависимости.

Мысль о третьем желании пробирает внезапно, и, как и всегда, Арсений отмахивается.

Арсений любит воду — особенно ту, что без течения. Хотя вода в озеро все-таки откуда-то прибывает и куда-то уходит, это не застоявшийся водоем, но все-таки гладкая поверхность его выглядит зеркальной, и Арсений по-старчески кряхтит, усаживаясь на камень. Эд отходит в кусты — то ли поссать, то ли употребить, сам бог не скажет наверняка; Арсений вытягивает ноги, позволяя воде затечь в паленые кроксы. Пластиковый мишка, который на самом деле скрепыш из продуктового, болтается и едва не срывается на дно, но Арсений вовремя ловит его и кладет в карман.

— А зачем мы приехали? — спрашивает кто-то сзади, и Арсений хватается за сердце: Антон без спроса плюхается на соседний камень, так же опускает ноги в озеро, хотя на нем-то обычные тряпичные кеды; дурак.

— Чтобы я отдохнул от людей, — в ответе сквозит намек.

— А я зачем приехал?

— Ты же не человек, — фыркает Арсений, предварительно оглянувшись, — и я подумал, что тебе тоже нужно отдохнуть от людей. Посидеть в тишине…

Второй намек, фигурально выражаясь, уходит в воду: Антон смотрит так радостно, что аж светит, и болтает без умолку.

— Люди странные. В смысле, желания вот эти. Знаешь, сколько я слышал желаний?

— Столько же, сколько я видел детских игрушек? — предполагает Арсений; он все-таки сдвигается, чтобы уступить Антону место, слишком уж жалостливо тот жмется на уголке камня, а острая часть наверняка больно впивается в жопу. — Работа такая.

— Ну да. Может, даже больше, и каждое желание немного… не знаю, как будто люди загадывают, а сами не уверены, что им нужно. Как такое вообще возможно?

— Я иногда не уверен в том, чего хочу на завтрак.

— Но это же другое! Ты знаешь, где хочешь работать, например. Или… если бы ты был влюблен, ты был бы уверен, что хочешь быть с этим человеком? Для меня это очевидно, любишь — хватай и беги в закат, а люди…

Арсений качает головой.

— Наивное летнее дитя. Любить иногда лучше на расстоянии, поверь мне. Вот издалека она — нимфа, сошедшая с небес, а вблизи… ну, посуду за собой не моет, и обувь у нее на весь дом воняет. И работает она два через два, заебешься подстраиваться. О, и с еблей…

— Тормозни, — быстро говорит Антон, и, обернувшись, Арсений замечает, что шея у него идет красными пятнами, будто от аллергии; интересно, бывает аллергия на разговоры о сексе? — Я понимаю, о чем ты, но в моей голове любовь все побеждает. С обувью можно что-то сделать, с режимом — тоже. Гостевой брак, разные комнаты. Да мало ли вариантов. Но если ты любишь…

Арсений некстати вспоминает прошлые отношения: он тоже верил, что все можно преодолеть, и годами наблюдал, как нежность заваливало тонким слоем раздражения, после — невнимательности, а там уже и не хотелось общаться, чтобы что-то решить. Хотелось остаться одному — в тишине, не повторяя заезженной пластинкой одни и те же беседы, у которых так и не нашлось практического результата. И самого уже не тянуло делать что-то для другого — и какой же он тогда близкий? Честное слово, Арсений больше готов стараться сейчас ради Антона — например, он не шлет его нахер, хоть и хотел сначала посидеть в тишине.

— А у тебя когда-нибудь были отношения? — спрашивает Арсений наконец, наблюдая, как Эд шароебится где-то на границе куцего лесочка; тому, кажется, действительно весело — он скидывает одежду и в одних трусах несется в воду, машет ладонью, приглашая, но Арсений только головой качает.

— Нет. — «Это многое объясняет». — Это не так легко, когда ты, знаешь… должен постоянно шляться за кем-то, чтобы исполнять их желания.

— А ты когда-нибудь любил?

Арсений сам себе готов настучать по макушке: он ведь не пьяный даже, откуда эта кухонная философия? Но Антон улыбается грустно, взъерошивает ладонью кудри — человек-одуванчик; Арсению неожиданно хочется потрогать их тоже, и он думает попросить, но, боясь передумать, тянет ладонь, запускает пальцы вдоль загривка, почесывая. Антон закономерно хуеет, и Арсений одергивает тут же, качает головой в знак извинения.

— Нет, не любил. Наверное. — Антон шарит ладонями по карманам, будто ищет, что закурить: логично, под такие-то разговоры. — Это сложно понять, потому что я редко успеваю привязаться к людям. Большинство спешит, типа, три желания — и до свидания, им больше от меня ничего не нужно. А мне — от них, меня же тоже серотонином бахает, так уж мы, джинны, устроены. Но из-за этого как будто не понимаешь, чего хочешь сам.

— Но ты веришь, что, если узнаешь — поймешь?

— В точку. Я даже верю, что отличу настоящие чувства от навязанных этими волшебными штуками. Меня всегда немного тянет к человеку, который привязан ко мне желаниями, и говорят, что это нормально, только я… путаюсь все равно.

Антон краснеет уже от ушей до шеи, даже по ключицам ползут красные пятна — Арсений рад бы не видеть, но наблюдает их за растянутым воротом футболки. Ключицы у Антона острые, и сам он вдруг кажется тонким — хрупким. Его хочется обнять. Арсений уже тянется, как вдруг его прибивает смыслом Антоновых слов.

— Тебя тянет к тем, кто загадывает тебе желания?

— Это часть связи. Я же рассказывал, — бормочет совсем уж смущенно.

— Нет. Это — не рассказывал.

«Потому что я бы запомнил», — ошарашенно думает Арсений.

Он смотрит на Антона по-новому — хотя зачем вообще смотреть? Это ведь неважно: как узнать, что у кого-то на тебя стоит, при этом зная еще, что стоит у него даже на похожий на жопу помидор. Так бывает, чистая физиология — неловко, но делать с этим ничего не нужно. Даже, наверное, аморально: как изнасиловать кого-то, кто хочет тебя только под действием препаратов. Магия ведь — та же химия?

— Ну, знай тогда, — пожимает плечами Антон; Арсений хмурится.

— А в обратную сторону это тоже работает?

— Хочешь знать, не проснешься ли ты однажды с навязанной симпатией к своему джинну? Нет, это так не работает, будь спокоен. — Антон спрыгивает с камня, шипя, когда ударяется пяткой о что-то на дне, а Арсений так и смотрит ему вслед. — Не хочешь купаться? Эд привлекательно это делает.

Арсений качает головой; как тут быть спокойным, если симпатия у него уже есть? И, если верить Антону, не связанная с магией — его собственная. Какого-то черта.

— Погнали, — улыбается натужно и на ходу стягивает футболку.

Они выбираются из воды запыхавшимися, но счастливыми. У Арсения ладони в песке, и он, задыхаясь, первый бежит к прибрежным камням, греет ладони. Уходящий август на прощание целует солнечными лучами, мягко поглаживает, будто большими теплыми ладошками обнимает — приятно. Арсений ежится от покалывающего в пятках холода, вытягивается морской звездой.

— Так бы и сказал, что мужика своего притащил, — фыркает Эд, садясь рядом; Арсений оглядывается воровато.

— Что?

— Если бы я знал, что у вас уже такие отношения, не лез бы вообще.

— Да ты и так не лез, — пожимает плечами Арсений; они всегда приезжают будто порознь: каждому хочется побыть в тишине и потрогать траву, — но причем здесь…

— Смотрит он на тебя так. — «Ну охуеть теперь». — И ты пустил его к себе, когда там сидел… Помнишь, я пытался как-то подойти? Ты мне чуть ебало не откусил. Но если хочешь, можешь сказать, что ко всем одинаково относишься.

Антон подкрадывается со спины — Арсений шалеет, когда тот кладет ладони ему на плечи и по-свойски взъерошивает вихор на затылке. Эд косится, одним взглядом спрашивая, мол, видишь? Арсений жмурится, только бы не сгореть в огне осуждения. Он и сам не понимает, какого черта — должно быть, Антона к нему магией тянет, и нужно скорее загадывать третье желание, пока они оба не вышли из берегов.

Антон слегка приобнимает Арсения со спины, и на секунду тянет поверить, что у них просто все хорошо: они обычные люди и могут быть вместе. Сейчас кажется, что Арсения устроил бы вариант, в котором их сложности исчерпываются необходимостью говорить об отношениях, а не тем, что Антон пожизненно обязан шляться за другими людьми и исполнять их гребаные желания.

Самое печальное, что большая часть желаний, если верить самому Антону, вовсе не приносит счастья тем, кто их загадывает. Арсений думает об этом — и сам хочет загадать что-то искреннее, важное, настоящее. Свое. Для себя.

А значит, отпускать Антона еще рано.

— Знакомый домик, — говорит Антон мягко, и Арсений, дернувшись, оборачивается.

Они шагают по условному центру города — точнее, по району, который сам Арсений считает центром, потому что ему так нравится. Здесь тепло, уютно, комфортно; сколько часов он провел в сквере напротив исторического здания театрального института, читая очередную книгу или отправляя резюме туда, где даже не хотел работать?

Непонятно только, как они добрались. Арсений точно-точно не планировал показывать Антону свое место силы — они только вышли прогуляться, заболтались… На безлюдных участках пути обсуждали быт джиннов, и Арсений вынужден был признать, что у них хватает ограничений — бедолаги к своему человеку разве что цепями не прикованы. Когда же появлялись прохожие, он спешно переходил на байки из своей жизни, которые, конечно, в сравнении выглядят не так интересно, но Антон жадно глотает подробности даже о неожиданном поносе во время экзамена по праву; идеальный собеседник.

— Мне кажется, я где-то его видел, — продолжает Антон, пока арсеньевские внутренности сковывает тонкой корочкой льда, — это какое-то известное историческое здание? Прости, не знаю, с чего я решил, что ты это знаешь.

— Ты мог видеть его у меня на заставке ноута, — пожимает плечами Арсений.

Будто нет ничего такого в том, что он по-фанючески ставит на обои фотокарточку института, куда хотел бы попасть. Он не дурак — это сильно опосредованное движение к мечте, его собственный манифест, ради которого он когда-нибудь сделает рывок и выберется из текущей жизни в будущую. Настоящую. Вот тогда заживет — станет смелее, умнее и ярче, а до сих пор нежно-желтое, окрашенное в цвета сумасшедшего дома здание послужит и мотивацией, и мысленной оплеухой: мол, не трусил бы, был бы там.

Но Арсений — не там. С щенячьей тоской он провожает взглядом ребят, что прогуливаются за забором; в театральных вычислить перваков не так просто, потому что студенты бывают сильно разного возраста — но эти выглядят так восторженно и наивно, что кажутся новичками. Арсений жадно проходится взглядом по явно сценической рванине, которую те небрежно натягивают на себя, и по клоунскому гриму на лице у одного из парней.

И как так выходит, что загримирован один из них, а клоун — совсем другой?

— Это ты тут учиться хочешь? — спрашивает Антон, плюхаясь на скамейку.

Арсений — скорее от безысходности — садится рядом; слов у него нет. Как объяснить, что мечтать о чем-то и сделать это в реальности — разные вещи? И что флер очарования легче поддерживать издалека — так жизнь наполняется томительным ожиданием прекрасного, и ради этого не нужно ничего делать. А у Арсения катастрофически нет сил.

— В теории, — наконец отвечает он, но почему-то не тормозит: с Антоном пробивает на искренность, будто Арсений понимает, что, расставшись, тот выкинет из головы все его мелочные секретики — больно джинну нужны страдания глупого человека. — Я давно думаю, что хочу, и знаю неприлично много про… вообще про все, наверное. Программа, мастера, поступление — прям многое, но на этом все и заканчивается.

— Почему? Ты пробовал?

— Ни разу.

— Почему?

Антон похож на наивного ребенка. Арсений ему завидует.

— Потому что это сложно.

— То, где ты сейчас работаешь, тоже сложно, — замечает Антон; справедливо. — Ты делаешь кучу умных сложных штук и не ломаешься, а тут что? Но там не твоя мечта, а здесь… Попробуй хотя бы?

Арсений качает головой. Антоновы слова звучат раздражающе разумно: сходи да попытайся, в конце концов, не сожрут же его в приемке. Арсений говорит это себе каждый год. «Я недостаточно опытный» в его голове сменяется на «я слишком старый», причем между первым и вторым состоянием — зазор максимум в три дня, за которые ему, видимо, нужно было отучиться, чтобы попасть в собственные завышенные стандарты.

— Стремно, — признается он, и чтобы ответить, приходится копаться в своей голове — не самое приятное занятие. — Пока я не попробовал, можно мечтать, что однажды я буду там — и все будет хорошо. А если не поступлю? Это срежет мою самооценку под корень. А если поступлю?

— Будет хорошо, — быстро вставляет Антон.

— Или я, во-первых, не смогу работать, станет меньше денег. И можно жить в общаге, но для этого нужно уметь с кем-то уживаться, а мое личное пространство размером с небольшой город, я никого туда не пускаю. Плюс, придется реально учиться, напрягать мозг, таскаться к первой паре. Я все это уже пытался пройти. И в конце окажется, что либо мечта у меня была херовая, либо я сам для этой мечты херовый. И буду жить как раньше, но с розовыми очками, которые разбились стеклами внутрь.

— Или-и-и, — тянет Антон, и это заранее раздражает: Арсений это счастливое радужное «или» отпихивает двумя ногами, в него просто страшно поверить, — ты просто поступишь, будешь учиться, будешь работать по профессии. Ты же пиздец какой театральный. Ты же в театр хочешь? Если в кино, то ты пиздец какой киношный.

— Или нет, — говорит Арсений — и больше не говорит ничего.

— Ну… Ты всегда можешь это загадать, — подмигивает Антон, выделяя голосом последнее слово.

— Чтобы быть на чужом месте, зная, что сам не вывез? Это как будто мошенничество.

— Я тебя умоляю. Люди ищут ответов вселенной во всяком шарлатанстве. Гороскопы, карты, гадание на говне и палках — только бы приблизиться к своему идеалу. А у тебя есть стопроцентно работающий метод. Только сформулировать правильно — и все. — Антон пожимает плечами. — В конце концов, знаешь, кому я что выполнял? Рассказать не могу, это тайна джинна, но как факт — там борзели куда больше тебя.

— Заслужить нужно самому, — упрямо повторяет Арсений; у него эта мысль сидит в груди так прочно, что совсем несложно озвучить еще раз двадцать.

— Поступить сложно, потому что тебя могут не разглядеть в толпе, — возражает Антон, — но если загадать только поступление? Выучишься ты своими силами. Это не обман, ты просто дашь им возможность обратить на тебя внимание. Это как… Не знаю, какой пример привести.

— Загадать выйти замуж за человека, например, нормально?

— Нет. — Антон качает головой. — Если человек этого не хотел на самом деле, вы можете оказаться в очень тупой ситуации. А загадать, чтобы тебя полюбили, нельзя, это так не работает.

— Вот. — Арсений смотрит назидательно. — Брать то, что тебе не принадлежит — плохо. Тебя в детстве не учили?

— Нет, — серьезно говорит Антон, — меня учили давать другим то, что им не принадлежит.

У Арсения под грудиной рождается ком нервного смеха — щекочет что-то внутри, выступает слезами в уголках глаз. Какие же они, сука, разные; и хочется думать, что в этом нет ничего плохого, да только Арсению плохо… ну, быть таким, какой он есть. Нерешительным, вялым. Будто он еще в подростковые годы упаковал жизненную энергию в мешочек, а теперь не может его найти — и болтается между жизнью и смертью, как мобильник на трех процентах зарядки.

Внутри вспыхивает злость. На себя, на жизнь, которая регулярно ставит его раком — но если и так, Арсений сам растягивает себя и даже не пытается предложить смазку. Слабак. Он не выдерживает даже чертову терапию — все его попытки в отказы так и тормозят на стадии «доебать Антона всеми возможными способами», а на последней встрече он даже нагло врет в глаза инструктору, что предлагал прохожим купить у него мандарины; на вопросе о том, откуда у него в августе мандарины, Арсений сдувается и просит отсрочку.

Из института выпархивает новая стайка счастливых студентов — яркие, разноцветные, будто кто-то чихнул на них акварелью, они выскальзывают из роскошных ворот и останавливаются неподалеку. Арсений не хочет, но застывает, очарованный жизнью, которой с ним не случилось, и в сотый раз обещает себе попытаться. Как и всегда, когда приходит — а потом, дома, снова обзывает мечту тупой блажью.

— Девушка, не потанцуете со мной? — вскакивает, подает ладонь одной из студенток; та улыбается, и Арсений замечает у нее на щеке пятнышко гуаши.

Он ждет отказа — правда ждет, потому что люди наверняка спешат, девушка с компанией, и кое-кто посмеивается над Арсением у нее из-за спины. Но девчонка театрально склоняет голову, молодея вмиг лет на десять, и кладет ладонь поверх арсеньевской, бодро приобнимает за шею.

— Это какой-то флэшмоб? — спрашивает наконец, бодро вальсируя, так что они едва не врезаются в скамейку.

Арсений чувствует плеяду любопытных взглядов, скользящих между лопаток; становится жарко. Хотел получить практику отказа — и внезапно оказался в центре внимания. Тоже та еще терапия, нужно будет рассказать группе, если только хватит решимости.

«А если нет, то хотя бы с Антоном можно поделиться», — думает взволнованно, и что-то внутри покалывает от понимания того, что его подсознание ненароком записало Антона в перечень важных, заслуживающих доверия персон.

«Интересно, сам Антон-то с этим согласен?»

— Нет, это я от себя, — отвечает тише, чтобы не спровоцировать новые насмешки; компания, впрочем, отходит, болтая о своем, а девушка вальсирует бодро, беря на себя роль ведущего, так что Арсений почти не путается в ногах. — Вот и пригодились те полгода в народном ансамбле.

— Все в жизни не зря, — серьезно отзывается незнакомка и, кажется, делает еще пару комплиментов, но Арсений слушает краем уха; остатком своего существа он пытается уловить, не смеется ли сидящий на скамейке Антон. — Оставишь контакт?

Арсений смотрит на девушку, которая тянет в ожидании телефон, видно, решив, что танец — оригинальный подкат, и Арсению даже стыдно, насколько он ни о чем таком не думал. Номер, правда, все-таки оставляет, но с корыстной целью узнать что-нибудь об учебе в театральном, а еще — чтобы задеть Антона.

Потому что Арсению, сука, пять.

— Арсений, — тянет тот, когда Арсений присаживается обратно, — а тебе вообще одиноко?

— В смысле?

— По жизни. У тебя нет отношений, нет… партнера. Ничего такого. Это твое сознательное решение?

— Какое твое дело?

Вопрос получается резким: когда Арсений смущен или взволнован, он выпускает колючки, а сейчас он собирает гребаное комбо.

— Просто… — Антон пожимает плечами. — Я подумал, может, это будет третьим желанием?

— Нельзя заставить кого-то полюбить, — заученно отвечает Арсений.

— Ты прав. Но можно загадать удачное знакомство с близкой по духу девушкой. Это желание не затрагивает ее чувств, так что ничего не нарушает, только дает шанс. Это как… ну, загадать собеседование в хорошей фирме, но не загадать напрямую, чтобы тебя взяли. Любовь — наука тонкая, но я точно знаю, что нельзя обрести ее, если сидишь в норе.

— А если мне комфортно в моей норе? — еще острее спрашивает Арсений; ему самому слова царапают глотку.

— Тогда ладно. Я же об этом и спросил. Но я уже второй раз вижу, как ты кидаешься к незнакомым дамам…

— Дамам, — ехидничает Арсений. — Дамам! Меня не интересуют дамы, если ты вдруг не знал.

Антон теряется всего на секунду.

— Загадать кавалера тоже можно. Или хоть зверушку домашнюю, все не так одиноко будет.

— Для этого у меня уже есть ты.

Арсений поднимается и, не дожидаясь Антона, выходит из сквера. Тот, конечно, плетется следом, и Арсения пугает, насколько он уже привык. Не оборачивается даже — но знает, что Антон держится на расстоянии десяти шагов; а дыхание меж лопаток ощущается явно, будто они так и застряли в том неловком августовском объятии. Грустно и страшно. Арсений задает себе вопрос, действительно ли он не может выбрать желание — или не хочет отпускать Антона? Как он вообще до Антона жил?

И не хочет ли Антон сплавить его и поскорее навязать уже любое желание, только бы законно расстаться?

Арсений не знает. Арсению нужно выпить. Поэтому он сворачивает в любимый, знакомый до последнего столика бар, берет сидр навынос. Взгляд у него настолько заебанный, что паспорт не спрашивают; Антон ждет на выходе и молча берет у него из рук вторую бутылку, неуклюже замотанную в крафтовый пакет.

— Мы нарушаем, да? — уточняет Антон, когда они садятся на лавку в очередном парке.

Арсений открывает бутылку. Вечер, еще теплый, но неуловимо осенний, пахнущий первыми опавшими листьями, сгущается вокруг; по газонам носятся собаки — уставшие хозяева плетутся медленно, наверняка подбитые рабочей неделей. Антон поглядывает за Арсением — но, сдавшись, бьет бутылкой о край скамейки, и крышка отлетает в сторону.

— Судя по всему, ты знаток распития в общественных местах, так что не выебывайся, — фыркает, криво уходя от ответа, — ну и можешь не пить, если не хочешь.

— Я чувствую, что ты хочешь, — серьезно отвечает Антон.

Арсений много чего хочет. Уволиться, поступить в институт, еще бутылку сидра, съездить в Калининград… обниматься. Последнее — особенно остро, но позволяет себе лишь прислониться виском к Антоновому плечу. Удобно, что в такой позе не приходится смотреть в глаза.

— Ты хочешь, чтоб я поскорее загадал последнее желание? — спрашивает Арсений тихо-тихо, нерешительно, хоть и косит интонацией под пьяного; смешно, в нем же от силы два глотка.

— Нет, конечно, с чего ты взял?

Антон, кажется, действительно удивлен, и это «конечно» теплым огоньком вспыхивает под сердцем.

— Ты все время пытаешься это желание угадать, — бормочет в плечо.

— А ты зачем-то пытаешься угадать за меня, хотя я уже говорил, что мне с тобой нравится. — Арсений удовлетворенно мурчит; не «ты», а «с тобой», но это уже что-то. — Даже не один раз говорил, а ты зачем-то додумываешь.

Арсению становится стыдно. Это в принципе частое состояние: социальная неловкость у него потолок пробивает, и в плохие дни каждое слово кажется неуместным, лишним или просто не тем. Плохих дней становится тем меньше, чем дальше он уходит от подросткового максимализма, который, к слову, держится в его дурной голове и на третьем десятке лет.

Но сейчас Арсению кажется, что стыдно ему по делу.

— Может, ты недостаточно говорил, — бурчит он, сам себя мысленно нарекая придурком: боже, вот это претензия; если бы Антон мог, он наверняка послал бы его нахер. — Или слова с делом расходятся. Или у меня в башке проблемы.

Последнее выпаливает, только бы оправдаться, хотя это так не работает.

— Я сделал что-то, что заставило тебя сомневаться?

Арсений ответил бы, но сам не знает, какого хуя ему надо.

— Ты не можешь отвечать за свои чувства, они же продиктованы магией. И мои, очевидно, тоже; мы немного зависимы друг от друга. Имеет смысл обсудить это, когда мы не будем связаны желанием, как бы это ни звучало.

В глубине души он надеется, что тогда его уже не будет это волновать.

— Я уверен, что то, что ты мне нравишься, это настоящее! — выпаливает Антон, и Арсений не успевает умилиться, когда тот продолжает: — Ты всю жизнь на потом откладываешь, будто дальше что-то резко изменится, ты изменишься по волшебству, и будут силы принять обстоятельства. Но это не так. Ты уже живешь, сейчас, и я здесь сейчас, и ты — сейчас, и…

— Нотации читаешь? — ядовито цедит Арсений, с досадой замечая, что разговора у них сейчас не получится.

Антон оказывается прав.

Арсений понимает это почти сразу, но гордость оказывается сильнее, и домой они ползут в унылом молчании. Арсению нужны пространство и время — но у него нет ни того, ни другого, потому что Антон, будто ощущая фантомную вину, приклеивается намертво. Предлагает приготовить ужин, и Арсений соглашается, только бы он час просидел на кухне, но Антон выбирает рецепт для духовки и весь положенный час отсиживает рядышком, на диване. Арсений уходит мыться — но Антон и там скребется под дверью.

— Ты сейчас косяк расцарапаешь, — говорит недовольно, но получается скорее обеспокоенно, причем дверь его не волнует совершенно. — Ну что такое?

Арсений — мокрый, распаренный, кое-как натянувший шорты на мокрые бедра — садится на пол и заглядывает Антону в глаза. Тот сидит, прижав колени к груди, и выглядит до того несчастным, что стыд стрелой прошибает грудину. Снова.

— Чувствую, что что-то не так, — отвечает Антон совсем тихо и в целом выглядит так, будто готовится раствориться в пространстве.

Впервые в жизни Арсений устает злиться. Устает выпускать колючки — слишком занят тем, чтобы заботиться о другом. Антон ощутимо бледнеет, гладит пальцами щеки, будто проверяя, на месте ли еще лицо; Арсению хочется сделать так же.

— С чем?

— С тобой, — хмурится Антон.

— Известное дело, со мной почти всегда что-то не так. Если ты вдруг разочарован, займи очередь за всеми, кто уже хочет плюнуть мне в лицо.

— Арс! — вспыхивает Антон; Арсений не любит, когда из его имени в устах Антона пропадает больше половины букв — обычно это значит, что тот либо раззадорен, либо в отчаянии, либо готов убивать, и сейчас явно что-то из последних вариантов. — Я чувствую, как тебе дискомфортно, и, походу, ебать как сильно, потому что даже через слабую связь пробивает. Считай, между нами крохотная ниточка договора, а говна по ней течет столько, будто канат натянули. Что произошло? Кто-то… умер?

На последнем слове горько-трогательно запинается, и Арсений физически ощущает вставший поперек горла ком. Жалость? Дурацкое чувство, всю жизнь избегал, чтобы сейчас прыгнуть в нее с разбега.

— Никто не умер, — говорит быстро, — даже не болеет. Да вообще ничего такого. Ноль дискомфорта, честно.

Антон прощупывает собственную грудину, будто расцарапать пытается, и вдруг вдыхает глубоко, жадно; насытиться воздухом не может.

— Но я же чувствую, — хмурится Антон в некотором замешательстве. — Меня прям размазало, как будто от того, что мы не рядом, и… У меня раньше такого не было. Ни с кем. А я работаю уже…

— Избавь меня от ненужных возрастных комплексов.

Арсений держится вроде, и все, кажется, хорошо, но что-то внутри почесывается болезненно, будто только зажившая рана. Мысли никак не складываются. Неприятно. Он вроде бы беспричинно, но ощущает себя идиотом; тяжело.

— Тогда я не знаю, в чем дело, — говорит Антон; когда внешне он возвращается к нормальному состоянию, Арсений вспоминает, что они вроде бы в ссоре, но это кажется таким неважным; как он вообще позволил этому разрастись? — Ладно, потом разберемся.

Антон прячет взгляд, будто стыдится недавней слабости, и уходит первым. Арсений еще секунду смотрит, как тот возвращается в комнату, придерживая ладонью стену. Слабый. Арсений тоже слаб, но где-то глубоко, так что внешне остается ледышкой — и возвращается размораживаться в душ.

На следующее утро просыпается разбитым, точно зубчик чеснока, который пропустили через чеснокодавку. Дважды. В горле — пустыня, под ребрами все льдом зарастает. Арсению холодно, грустно и плохо, он тянет с другого конца кровати покрывало, второй ладонью нащупывает мобильник, чтобы отписаться Шеминову: работник из него никакой. И холодное, по-осеннему темное утро не прибавляет энтузиазма. Арсений морщится — и натыкается на… что-то.

Он не сразу понимает, в чем дело; кажется, будто ладонь касается крохотного костерка — под пальцами искрит, оседает горячая тяжесть. Оборачивается он нехотя, на мгновение подозревая, что еще спит.

— Какого хера… — спрашивает, почти крича, когда видит на соседней подушке Антона.

На подушке. Буквально. Тот сворачивается в клубок, будто уменьшается в полтора раза, когда подгибает к груди длинные неуклюжие ноги. На голове у него — растрепанный одуванчик, в который так и хочется запустить пальцы, и Арсения от чужой безмятежности пробивает чем-то, подозрительно похожим на… нежность? Он не уверен, но знает, что не хочет этого чувствовать — вообще ничего не хочет, только рука сама ложится на антоновское плечо, сжимает осторожно, хотя хочется выпинать его ко всем чертям.

— Арсений? — сонно щурится тот; беззащитный крохотный котенок, злиться на него решительно невозможно. — Прости, я…

Будь Арсений более сучливым, начал бы жрать Антона, но вместо этого жрет себя. Ему слишком плохо, чтобы спорить, и он в очередной спрашивает себя, что происходит. Долго ни с кем не ссорился — потому что не цепляли, а Антон — вот он, пробирается под кожу — не отдерешь. Страшно.

— Ты извиняешься, чтобы еще раз нарушить мое личное пространство?

Арсений ворчит с таким энтузиазмом, будто Антон наваливается на него сверху, но тот только кладет пальцы поверх арсеньевских, сжимает в горсти так, что становится почти больно. Арсений чувствует, как ледяная глыба под грудиной медленно испаряется. Как глупо. Он не верит в магию, даже джинна в своей жизни до сих пор принимает с трудом, особенно когда первичное удивление выветривается из памяти. Но теперь ему становится легче так быстро, будто по волшебству.

Арсению пора бы уже научиться в волшебство верить.

— Мне становится легче рядом с тобой, — говорит наконец Антон.

— А мне с тобой — только сложнее.

Он выпаливает это скорее от смущения: мозг непостижимым образом распространяет слова Антона на всю жизнь, хотя говорит он, очевидно, о текущем моменте. Антон выглядит уставшим и сонным, будто провел ночь без сна, руки дрожат едва заметно. Арсений не находит в себе сил скинуть с предплечья чужую запотевшую ладонь, и на мгновение спальня погружается в беспокойную тишину. Будто их в воду скидывают, и где берег — неясно, а вокруг гуляет смертоносный капризный шторм.

Арсений не знает даже, хочет ли выныривать.

Пока легкие водой заполняются, можно молчать, не вытряхивать наизнанку душу.

Он смотрит на Антона и ощущает себя заложником ситуации, когда уже начал обижаться, а теперь нужно держать образ. Непонятно, откуда он это берет: даже психолог на терапии говорит, что в любой момент можно свернуть на другую тропу, будто в игре, где предлагают варианты ответа. В любой момент конфликта можно остановиться и сказать: «я люблю тебя и не хочу причинять тебе боль». Только Арсений помнит Антонов взгляд, когда тот говорил про отложенную жизнь — жалость вперемешку с осуждением и насмешкой; его взъебывает до сих пор. Стоит воскресить в воображении — и хочется не мириться, а плеваться, мол, нашелся тут самый умный, только из лампы вылез и сам газовую плиту включить не смог.

— Я имею в виду… — Антон хмурится, гладит себя по ребрам, будто пересчитывая. — Мне физически легче рядом с тобой. Когда касаюсь — совсем хорошо, оно не колется больше, но и просто быть рядом — норм. Я поэтому пришел. Прости. Думал, сбегу, пока ты не встал.

— Но проблема бы никуда не делась?

Арсений ежится. Он все еще обижен, и даже если пойдет навстречу, искренне отпустить не готов — но это не значит, что ему нравится Антонова боль. И помочь — как? Допустим, он не пойдет на работу сегодня, завтра, но никто не предоставит больничный по уходу за джинном, чье здоровье неожиданно зависит от близости к Арсению.

Он воображает, как устраивает Антона в «Дивногорье», знакомит со Стасом и просит того найти местечко по знакомству. Они сидели бы в одном офисе, а в перерывах украдкой касались бы друг друга мизинчиками — исключительно в медицинских целях. Антону пришлось бы носить рубашки с накрахмаленными воротниками и снять кольца-четки, занимающие руки вплоть до локтей. Арсений так и не решается спросить: думает, что это какие-то приколы только для джиннов. Но красивое.

— Я могу потерпеть, — говорит Антон таким тоном, что становится ясно: действительно готов, — не доставать же тебя постоянно.

— Ты не достаешь, — отстраненно отмахивается Арсений; мыслями тонет в возможном решении загадки, и его осеняет: — А это не может быть из-за того, что я долго выбираю желание? Типа, намек от вселенной, что тебе пора найти нового владельца?

Последнее слово режет по нервам: Арсений давно не считает Антона инструментом, и это, на самом деле, мешает, потому что просить у него неловко. Передать соль во время готовки или вычитать таблицу, когда взгляд под вечер замыливается — да, исполнить желание — нет. Это иррационально и глупо: Антон буквально создан, чтобы исполнять чьи-то прихоти, и ему это ничего не стоит. Если Арсений загадает миллион, тот не достанет деньги из своего кармана, они просто упадут с неба. Возможно, так и нужно сделать: деньги не будут лишними. Или, чтобы не возиться с покупкой, сразу квартиру в Нью-Йорке. Десять квартир. И виллу на Бали.

Чем дольше Арсений об этом думает, тем яснее осознает, что ничего из этого не хочет.

— Точно нет. — Антон часто мотает головой, отчего и без того растрепанные кудри трутся о подушку и превращаются в мягкий, но безнадежно спутанный ком. — Один тип со мной полтора года не мог разобраться, но там вообще плохо было. Депрессивный эпизод, тяжко с желаниями. В итоге отходил к психотерапевту, понял, чего хочет, а там познакомился с девушкой и загадал идеальную свадьбу на море. И правда, они потом выиграли какую-то лотерею от турагенства, все сделали под ключ, по высшему разряду.

— Свадьбу я точно не загадаю, — улыбается Арсений грустно, — даже если бы был претендент. Ну или вместе с переездом в другую страну. Сойдет за одно желание?

— Если и нет, я бы трахнул законы вселенной ради тебя.

Антон сейчас не похож на злыдня, живущего, чтобы причинять боль. На самом деле, в его взгляде сквозит такая нежность на грани с обожанием, что Арсений смущается — и снова хочет уколоть. Потому что нечего слишком близко подбираться к сердцу. Антон вкидывает две позорно умиляющие фразы за десять минут диалога, и это должно быть запрещено. Арсению страшно привязаться.

На этот раз он вспоминает, что лучший способ избавиться от неловкости — это озвучить ее, поэтому говорит быстро:

— Хорош комплименты делать, я могу и привыкнуть.

Ощущает он себя как черепаха, с которой стянули панцирь и положили пузом вверх.

— Я тоже привык их делать, но у меня есть идея. — Антон улыбается, и становится ясно, что план — хуйня, и все в комнате это поймут. — Не загадывай третье желание никогда. Я все равно к тебе привязан, это просто физическое подтверждение. Связь и связь, че бубнить-то.

Арсений вспыхивает: что-то подсказывает ему, что «привязан» Антон не узами джинна.

— Но не так близко, это уже какая-то созависимость. Ты хоть поссать без меня сходить можешь?

— С этим разберемся.

— Мне бы твою уверенность.

Антон сияет ярче того фонаря, что каждый вечер бьет Арсению в глаз. И у него, должно быть, и правда синдром отложенной жизни, потому что ежедневно он сидит с идеей передвинуть кровать, но проходят месяцы — и она все еще стоит на своем месте. По идеальной траектории для сраного луча света, что выжигает дыру на лице через стекло.

— У меня нет уверенности, Арс. Нормальные люди так и живут, они рискуют, не всегда зная, чем закончится. В этом прикол жизни, ты просто пробуешь, а там либо повезет, либо не повезет. Нельзя же всю жизнь просидеть в скорлупе.

Сука.

Арсений почти отошел. Честно. Антоновы комплименты его до основания выплавляют, а взгляд — теплый, ласкающий, будто кто-то за ушком чешет; Арсений рядом ощущает себя большим сытым котом. Но в Антоне точно режим перещелкивается — и вот он смотрит очевидно сверху вниз, снова пытается учить жизни — назойливый учитель, раздражающая мамочка; и с этим снова хочется спорить.

— Не смотри на меня так, — говорит Арсений, и это наименее грубое из всего, что ураганом вертится в голове.

— Как?

— Как будто я дите неразумное, а ты все знаешь, умеешь и понимаешь. Это обидно.

— Я… — Антон запинается. — Я просто надеюсь, что ты тоже придешь к этому когда-нибудь.

— Лучше не стало, — еще более обиженно выплевывает Арсений.

Это удар под дых: он раскрывается, пусть и на кроху, и, если верить доморощенным инстаграмным психологам, это универсальный способ наладить отношения, разгладить кожу, помолодеть и спасти мир. Разговоры словами — страшно, но действенно. Но вот Арсений говорит, что ему обидно, проглатывая неозвученное «больно», потому что это звучит еще более интимно и уязвимо, а Антон гнет свою линию и сыплет нравоучениями.

Видимо, разговоры помогают, если ты при этом не орешь в стену.

— Я надеюсь, ты когда-нибудь придешь к тому, чтобы не делать что-то после того, как тебе сказали, что это, блять, обидно, — цедит он сквозь зубы и снова позорно сбегает — в душ; плетется, укутавшись в одеяло.

Ему бы смыть следы Антоновых пальцев, а то предплечье огнем горит — будто кожа тоже умеет скучать.

Работает Арсений все-таки из дома: мысль об удаленке укрепляется в голове, и мозг уже решает, что нет нужды выбираться в холодный, пробивающий до костей ноябрь. Хватает мороза, облизывающего пятки, когда Арсений выходит из душа на сквозняк: Антон какого-то черта всю ночь проветривал кухню. Но теплая одежда — в спальне, Антон, которого не хочется видеть — тоже, и Арсений морозит жопу, наблюдая, как вчерашняя лазанья быстрого приготовления крутится в микроволновке.

Антон уходит прогуляться — во всяком случае, говорит так, и Арсений кивает молча, лишь запоздало спрашивая себя, какая прогулка может быть под ледяным дождеснегом. Погода сегодня особенно мерзотная, будто бог, отвечающий за это безобразие, отошел от обязанностей, а новенький стажер за что-то ненавидит весь людской род. Прохожие во дворе летают на зонтиках, как разномастные Мэри Поппинс, а Антон — гуляет.

У Арсения две версии: либо он, будучи джинном, невосприимчив к погоде, либо просто не хочет Арсения видеть.

Самое поганое — Арсений переживает, и это ощущается чем-то нездоровым. Антон — взрослый (не)человек, до их встречи он не срал в штаны и не переходил дорогу на красный. Хотя светофоры Арсений и сам игнорирует регулярно, да и обсирается тоже, хоть и метафорически. Но Антон в состоянии справиться сам; и все-таки взгляд то и дело увиливает от унылых таблиц, где куклы путаются с жирафами, и скользит по окну, за которым случается конец света в миниатюре.

Арсению за Антона тревожно, грустно и холодно — хотелось бы думать, что это шалит связь, она в последнее время то и дело превышает полномочия. Но что-то подсказывает, что туман под ребрами, который никак не получается выкашлять, избавиться от тягучей тяжести, это его собственное.

Вот почему Арсений не любит любить людей.

Ключ в замке щелкает только к вечеру. Арсений к тому времени придумывает с десяток мучительных смертей Антона — от аварии до упавшей на голову сосульки или внезапного сердечного приступа в метро. Тревога подгрызает горло так, что есть и дышать больно, и Арсению не нравится. Он, блять, в ужасе — что за внезапная зависимость, плавно приобретающая приставку «со-»? Это должно было быть прикольно — джинн, желания, вся эта магическая суета, но вот он сидит, снова и снова прокручивая в голове утренний разговор, пока куклы укоризненно глядят на него с виртуальной витрины.

Арсений думает, что потерял и два желания, и самого Антона, и последнее ощущается даже хуже — он скучает. По разговорам, совместному просмотру мультиков и документалок, которые Антон озвучивает так, что даже быт пеликанов становится смешным, и им начинаешь искренне сопереживать. По тому, как Антон каждое утро спускается в дешевую пекарню на первом этаже и приносит пончики на завтрак. По тому, как одежда у них постепенно становится одной на двоих — футболка, в которой сидит Арсений, гордо украшена пивными пятнами по подолу, и это не то, чему Арсений планировал умиляться.

Чем больше он думает об этом, тем чаще спрашивает себя, почему они уже ведут себя как парочка.

— Добыл в честном бою, — говорит Антон вместо приветствия и ставит на стол кофейный стакан и коробку с пончиками.

Арсений смотрит на набор сладостей, подмигивающий из-под прозрачного пластика; на Антона, улыбающегося так, будто и не было никакой ссоры, будто они не катятся на санях в пизду. С ботинок у него течет, по белоснежному кафелю ползет бурая жижа, а волосы сбиваются в шар. Со стороны кажется, будто ему мокрую кошку на голову бросили.

У Арсения злиться не получается.

— Они последние были, так что я в красках описал женщине передо мной, как я хочу именно эти, и она сжалилась, — улыбается довольно и вдруг сереет; Арсений парадоксально тоже сжимается в комок. Заранее. — Но я вообще не это хотел сказать. Я подумал над своим поведением и понял, что обосрался, и что надавил на тебя слишком сильно…

— Что ты в принципе на меня надавил, — недовольно поправляет Арсений, — не то чтобы если бы это было мягче, я бы не разозлился. Нет допустимой силы.

— Ты прав.

Арсений завороженно наблюдает, как лужа на полу становится больше, захватывает пространство под его стулом.

— Удивительно, что ты это признаешь.

Арсению хочется ударить себя по голове стулом. Ну к чему эта язвительность? Они прожили больше месяца если не душа в душу, то с какими-то крохотными, незначительными спорами, недостойными звания конфликта. А теперь он выставляет все так, будто Антон — воплощенное зло, и сам себя этим заебывает. Потрясающе. Премия «внутренний конфликт года».

— Арс, я…

— Сними обувь, — обрывает Арсений; лужа под Антоном эволюционирует в озерцо.

Антон смотрит виновато, причем, судя по взгляду, топит себя сильнее, чем того заслуживает: Арсения снова прошибает болью за него. Приручить социально неловкого джинна и довести его до такого состояния — вот это талант, как только догадался? Арсений морщится. Ситуацию нужно как-то решать. В первую очередь — отложить щит и копье, с которыми он прет на Антона, едва его видит.

Кофе горчит на языке, и Арсений подсыпает сахар, пока Антон возится с обувью. Старательный — пол разве что не вылизывает, носки, тоже промокшие, меняет, и только после садится рядом, касается арсеньевской ладони мизинцем. Запыхавшийся еще, нервный, видно, подбирает слова, перекатывает на языке.

— Я не хотел тебя обидеть, окей? — говорит наконец, набирает воздуха в легкие; Арсения рабочие таблицы не волнуют совершенно. — И не хотел учить жизни. Это моя тупая привычка, я когда из-за чего-то не переживаю, хочу, чтобы другие не переживали, но не знаю, как это сказать, потому что у меня нет опыта такого переживания, понимаешь?

— Смутно, — признается Арсений; миллиметровая площадь прикосновения покалывает и жжется.

— Это очень тупо, типа, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, но не знаю, как это сделать. Только ты можешь загадать наконец это гребаное желание, и я бы так хотел, чтобы ты уже его выбрал.

— Чтобы от меня свалить?

— Нет, конечно, — испуганно выдыхает Антон, — но таков ход жизни. Три желания — и дальше. Я это не выбирал, но так положено. Из плюсов: я надеюсь, что ты выберешь самое важное, что поможет тебе двигаться дальше, даже если ты не охватишь все цели одним желанием. Но если выбранное будет вдохновлять тебя идти вперед и становиться лучше… Да, на это я готов потратиться.

Мысль за что-то цепляется, пытается удержаться — но Арсений не может поймать ее за хвост. Только смотрит на Антона удивленно и думает, что, кажется, слушать людей — неплохой способ понять, что они думают на самом деле. И слушать джиннов — тоже.

— А если я не знаю, что именно мне поможет, — говорит, уронив голову на стол, — и просру это желание. И… все? Я потеряю и тебя, и шанс? Или… — Арсений светлеет. — Мы же можем видеться и после трех желаний?

— Сильно вряд ли, — обрубает Антон; недолго длился оптимизм. — Обычно джинны заняты своими владельцами, те часто далеко не отпускают, чтоб не дай боже не потерять золотую рыбку. А еще увезти могут далеко, или просто работы будет столько, что не продохнешь. Не бывает у людей длительных отношений с джиннами. Вселенную не наебать.

— Я бы хотел ее наебать, — наконец выдает Арсений, и мысль, кажется, все-таки ловится.

Вот только Арсению от нее страшно.

— Я решил пойти на театральные курсы, — говорит он неделей позже, когда они сидят, свернувшись в клубок, накрепко прибитые друг к другу отключенным отоплением. Осень думает, что она зима, и засыпает двор снегом, но коммунальщики еще живут в августе — Арсений ворчит ежедневно, стоит лишь вылезти из-под одеяла.

У Антона ничего больше не болит, но он все еще иногда остается спать у Арсения, отмазываясь тем, что сильно мерзнет. Арсений не против — он в ужасе, потому что ненужная, бесполезная, болезненная влюбленность жжется изнутри лишь сильнее. Они смотрят фильм, но взгляд то и дело скользит по Антону, от соприкосновения коленей слегка ведет, будто он подросток, у которого встает даже на помидор, похожий на жопу. В его тупой влажной фантазии они бросают фильм, чтобы долго целоваться — в жизни Антон кладет руку ему на плечо, краем глаза следит за экраном, потому что в выбранной комедии оба, кажется, уже разочаровались, и говорит серьезно:

— Это хорошо. Я хочу, чтобы ты был счастлив, а это вроде правильный путь.

— Надеюсь. — Арсений кривится; от необходимости найти свое счастье у него уже дергается глаз, и он каждый раз спрашивает себя, почему поиски чего-то потенциально хорошего доводят его до истерики здесь и сейчас. — Я просто хочу протестировать, может, мне вообще не зайдет сцена. Может, я все это время бегу за иллюзией, а на самом деле мне нужно что-то совсем другое. Ты был немножко прав в том, что нужно пробовать, чтобы разобраться… но это не значит, что формулировка была хорошей!

— Формулировка была ужасной, — говорит Антон.

По лицу у него скачут отблески с экрана; Арсений поворачивается, и чужое лицо оказывается очень уж близко — глаза в глаза, и мысль о поцелуе на мгновение вытесняет вообще все. Еще более неловкой ситуацию делает Антон, который молчит, и Арсений молчит, и они смотрят друг на друга, как в какой-нибудь дурацкой дораме, только жизнь не сказка, и приходится, фыркнув, упереться взглядом в фильм, в котором Арсений уже ничего не понимает.

А потом Антон, покосившись осторожно, выныривает из-под пледа и садится на другую часть дивана, по-школьному сложив на коленях руки. Нашкодивший шестилетка, ожидающий наказания.

— Ты чего? Замерзнешь же, — тут же отзывается Арсений.

— Я так больше не могу, — драматично вздыхает Антон.

— Я что-то пропустил?

Они вроде договариваются обсуждать возникшие проблемы, но Арсений знает, насколько иногда проще довести до крайней степени раздражения, только бы не идти на контакт, и теперь боится, что они именно в такой ситуации — но давно зарекается судить о состоянии Антона по внешнему виду.

— Меня к тебе тянет, — говорит Антон тихо, — прям… сильно. Я все жду, когда ты заметишь, но это как будто провальный план. В смысле, не такой я хороший актер, и по всем законам логики ты должен был заподозрить что-то не то и держать дистанцию, раз уж я не могу справиться, буквально физически не могу. Понимаешь? Эта связь изнутри ковыряет.

— Тебе больно? — Арсений сползает назад. — Плохо?

— Нет. Ты не понял, я не страдаю, я… возбуждаюсь как будто. Не бойся, не в том смысле, что прямо сейчас кинусь тебя насиловать, но меня физически тянет… ну, касаться, гладить тебя. Чесать. Ты не замечал?

Как тут не заметишь. Арсений не знает, как и от чего это зависит, только Антон изредка запускает пальцы ему в волосы, поглаживает затылок. Большой котенок. Теплый. Арсений в такие моменты не дышит, боится спросить, в чем дело — вдруг спугнет накатившую нежность. Но умиление волной по грудине прокатывается, в горле комом встает все хорошее, что хочется в Антона выплюнуть — комплименты, благодарности, «ты-мне-нравишься» и прочий хлам с чердака его души.

— Замечал, — признается наконец, — но давай еще раз, проблема в чем? Можешь чесать, если хочешь.

Арсений пожимает плечами, не договаривая нищенское «а я бы и не против».

— Это все связь, — снова повторяет Антон, — но я не понимаю, почему она так бушует. Раньше все было, как я и говорил, по лайту, просто легкая сонастройка. А с тобой… помнишь, меня тогда ломало? Я думаю, это потому что мы поссорились. Связь ебнулась. И я с ней ебнулся.

— Хочешь сказать, у тебя все болело, потому что я — упрямый осел?

— Это только теория, — улыбается Антон криво, — я не уверен, у меня же такого не было. И сейчас… Я не перекладываю ответственность, просто не понимаю, почему ты не видишь ничего странного. Мы обнимаемся. И спим вместе. И… вот это все!

Он, будто в отчаянии, машет ладонью, и Арсений теряется в словах. Что тут ответишь? Арсений не дурак — замечает, что их совместная жизнь выходит за границы общепринятого соседства. Тем более — вынужденного. Они почти коллеги, если только магию можно назвать работой, и, возможно, должны блюсти рамки, но шаг за шагом спускаются в бездну. До сих пор казалось, что все нормально — мало ли, что происходит за закрытыми дверьми по активному согласию.

Но если Антон не особенно соглашался?

— Ты не можешь отделить себя от связи? — уточняет Арсений. — В смысле, вот ты сам не хочешь, чтобы тебя тянуло, но тянет? И я как будто… не знаю, насилую тебя этим? Своей близостью?

— Нет, что ты, совсем нет. — Антон смотрит на него дико, будто спохватывается. — Это не так работает. Я чувствую влечение, но я в здравом уме и твердой памяти делаю все, что делаю. Мне нравится, правда. Я просто переживаю, что не нравится тебе. Ты ведь не под воздействием связи, может, тебе хотелось бы быть немного… подальше?

Арсений качает головой, не сдерживает смешок. Дурацкий джинн. Они вот сидят по разные стороны дивана, и Арсению уже хочется быть ближе — тело, привыкшее к чужому теплу, не понимает, какого черта его окружает обыденный совершенно холод вместо Антона под боком. Кожу покалывает от желания прикоснуться — Арсений помнит, как ложится под пальцы чуть отросшая на скулах щетина; и пусть кто угодно скажет, что это странно, но он… скучает.

— Нет, меня устраивает степень близости, — говорит он, и это тоже ложь, потому что можно еще поближе, — можно я вернусь на свое место?

Антон удивленно смотрит на часть дивана рядом с собой, и Арсению кажется, будто они думают об одном: «свое» место для Арсения рядом с Антоном. Потрясающе и сопливо. Наконец тот кивает, и Арсений подползает обратно, кладет голову на чужое плечо.

— А как… ощущается это притяжение? — спрашивает, скользя взглядом по Антоновому лицу — так близко, что оно наполовину в расфокусе, но это самое прекрасное размытое в жизни Арсения; он знаток по размытостям, у него давно уже понемножку садится зрение.

— Я хочу тебя трогать, — признается Антон и замирает. — Тебе точно нормально это слушать? Не кринжово? А то я могу замолчать.

— Кринжово — это что джинн оперирует молодежными словечками лучше, чем я. А замолкать не надо, ни к чему хорошему это не приводит. Мне интересно.

— Я хочу тебя трогать, — повторяет, пытаясь встретиться взглядами, но Арсений, кажется, слишком близко, — не в сексуальном плане, а просто. Обнимать. Обнимать почему-то особенно, ты как будто совсем близко. И спать с тобой приятнее, мы как будто вдвоем под куполом, даже кошмары не снятся.

— Думаешь, благодаря магии?

— В любом случае, это благодаря тебе, — серьезно говорит Антон. — Правда, ты мне нравишься, и я надеюсь, ты понимаешь, что это ничего не значит. В смысле, тебе не нужно отвечать и поддерживать это, я не умру или что-то в этом роде. Это просто… что-то сильно внутреннее, и я не нашел пока, как выключить. Может, оно само пропадет, когда исполнится третье желание.

«Надеюсь, нет», — думает Арсений, хотя понятия не имеет, как они в этом «после» будут существовать.

— А если я тебя поцелую… это будет насилием? — спрашивает он, а сердце диким вороном трепыхается.

— Ты услышал, что не обязан? — щурится Антон.

— Это не ответ.

Арсений вздыхает; у него ноль сил на доказательства своей искренности. Обсуждать чувства — последнее, что он хочет, когда уже услышал от человека, в которого влюблен, что того к нему тянет. Кажется, запас оптимизма, последние годы хранимый в самой глубине сердца, сейчас окутывает все его существо, потому что эта мнимая, из говна, палок и древней магии выточенная взаимность выглядит благословением. Арсений не то что рад — его прошибает счастьем вперемешку с энтузиазмом; он думает, мол, попробуем — разберемся.

Попробовать хочется очень сильно.

Он неуклюже перекидывает ногу через Антоновы бедра, усаживаясь верхом — при всей любви Антона к объятиям, в такой позе они еще не оказывались, и Арсений смотрит недоверчиво, трется кончиком носа о чужую щеку, прежде чем поцеловать осторожно. Гнилой пессимист внутри него готов к провалу, реалист — просто наблюдает за реакцией Антона, чтобы, если тому будет некомфортно, тут же отдалиться. Но Антон обнимает крепко, так что воздух выдавливается из легких, и улыбка на его губах ощущается даже в поцелуе — особенно в нем.

Арсению кажется, что он дома; он не из тех, кто считает, что любовь от всего спасает — у него все еще нелюбимая работа и маячащая на горизонте психотерапия вкупе с фантомным желанием получить образование, за которым гоняется треть страны, но здесь и сейчас к нему будто возвращается некогда отмершая часть сердца. Одна из многих — остальные еще предстоит заполнить, но…

— Ну как? — спрашивает осторожно, когда Антон отдаляется, прикусив напоследок губу, а его ладони так и скользят по пояснице.

— Это я у тебя должен спрашивать. Я-то понятно, я зависимый от тебя. — Антон улыбается. — Извини, все еще без обязательств, но это правда. Но если ты решил устроить благотворительность…

— Дурак, — фыркает Арсений и прикусывает его губу.

Целуются они много. Часто. Арсений принимает это как факт, и от первого «ты мне нравишься» до «давай уже встречаться» тянет почти месяц — мерзкий осенний дождеснег сменяется снегом полноценным, на работе копятся нескончаемые квартальные, триместровые и годовые отчеты, все бегают в мыле, слезах и соплях, потому что скоро приедет какая-то важная проверка, а Арсений сияет так очевидно, что Варнава спрашивает, не лихорадит ли его. Арсений зачем-то отвечает, что он в отношениях — и прибивает уверенным «с девушкой», потому что не такие они подружки, чтобы выходить из шкафа. Катя смотрит с сомнением, но не лезет — спасибо и на этом.

Кому приходится рассказать, так это Эду. Тот выглядит даже слишком довольным, говорит что-то про настигшее Арсения счастье — а Антон смущается и не знает, куда себя деть. Антон в принципе ведет себя по-разному дома и где-то за его пределами — поначалу это вызывает сковывающую тревогу где-то в районе легких, будто Арсению все приснилось. Но он привыкает.

Но есть, как говорится, один нюанс.

— Я… придумал третье желание, — говорит Арсений обыденным совершенно тоном, хотя все внутри леденеет, будто он, как в детской страшилке, проглатывает снежинку.

Антон вскидывает голову.

— Классно. В полночь загадаешь.

Он окидывает взглядом захламленный стол — там вперемешку лежат овощи для оливье, винегрета, и эта отвратительная селедка, которую они упаковывают под шубу только ради Эда; тот должен подъехать под самый праздник, пропустив традиционную новогоднюю уборку, унылую нарезку картошки, которая под ножом мнется и обжигает пальцы, и сто первый повтор Ивана Васильевича по всем каналам. Впрочем, против советских фильмов Арсений не возражает.

— Нет, я имею в виду не это, — качает он головой, — у меня вроде как есть более надежный способ загадать что-то.

Антоново лицо озаряется пониманием — радость в секунду сменяется печалью. Антон старается, натягивает улыбку, но наверняка думает об одном: им придется расстаться. За время их отношений проклятое третье желание становится не запретной, но замалчиваемой темой — им будто нечего говорить. Антон не раз повторяет, что не хочет давить, Арсений искренне копается в себе, пытаясь найти, к чему его тянет сильнее. Деньги? Здоровье? Все-таки носки?

— Прямо сейчас хочешь? — спрашивает Антон с той же пластиковой улыбкой Кена. — Меня еще не бросали под новый год.

— Тебя не бросают, и отметим мы вместе. Но да, я хочу сейчас.

Кажется, впервые ладони у Арсения влажнеют не от того, что он держит Антона за руку. Но если у того это лишь физиологическая особенность, возникающая без особого повода, то Арсений едва не умирает от волнения. Ему нервно, пугающе, так что кишечник связывается в узел; еще не хватало в такой ответственный момент разразиться поносом, хоть это и было бы в его стиле.

— Ладно, — говорит Антон, отрываясь от нарезки яйца; сухой белок липнет к пальцам.

— Но если тебе не подойдет, ты можешь отказаться, ладно? — уточняет Арсений, беря его за руку; прямо поверх яйца.

— Я — джинн, а загадываешь ты. Это так работает, ты еще не понял?

Арсений качает головой, хочет сказать: это особенное желание.

— Мое третье желание — чтобы ты освободился от исполнения чужих желаний. Чтобы жил как обычный человек. Учеба, работа. Человеческая жизнь. Но только если ты хочешь.

Антоновы зрачки — блюдца, и ладони у него потеют тоже; если бы Арсений не умирал от волнения, это было бы почти романтично.

— Арс, я… не уверен, что это так работает.

Об этом Арсений не думал.

— Я загадываю желание. Оно не затрагивает ничьи чувства, не воскрешает мертвых, никому не приносит вреда. Это так работает, ты еще не понял?

Антон усмехается.

Тишина в кухне — мертвая, и Арсений привычно заполняет ее дурными мыслями. В голове шумят сомнения и вопросы. Нет, в себе он уверен, но Антон? А если он все еще считает их чувства лишь отголоском связи? Если рассчитывал пойти дальше — и без Арсения? Если он вообще не хочет?

— Арс, я…

— Если я перегнул, скажи сейчас. Отмени. Черт знает что. Ты же можешь. Можешь же, да?

Арсений надеется, что да, но только теперь понимает, что он не уточнял, могут ли джинны чье-то желание не исполнить. А если нет, и он обрекает Антона на нежеланное становление человеком? Потрясающий сюрприз. Но, с другой стороны, вдруг это вообще не сработает? А если и да, то только по взаимному желанию — должна же быть какая-то модерация.

— Я хочу, Арс, пиздец как хочу, — выдыхает Антон, — но я… Никто раньше обо мне не думал. Я никогда не загадывал ничего своего. И не просил загадать для меня. И не думал, что желание может быть таким, так что… Да, я хочу. Эй!

Последнее — выкрикивает почти в небо, будто пытаясь достучаться до того, кто выше, кто управляет всей этой фабрикой по исполнению желаний. Но небо молчит; их не озаряет вспышкой, никуда не тянет, не встряхивает — они так и сидят, держась за руки, пока на плите медленно выкипает переваренная морковка.

— Это… нет? — уточняет Арсений, тоже почему-то глядя в потолок.

— Не знаю. Даже подумать не мог, что что-то такое можно придумать.

Арсений вздыхает.

Возможно, не стоило портить праздник.

В этот раз он искренне надеется, что «как новый год встретишь, так его и проведешь» — это вредная, лживая поговорка, потому что в январь он входит вымотанным и нервным. Идея загадать Антоново освобождение именно в этот день кажется теперь не романтичной, а тупой — но он-то думал, что вселенная расщедрится здесь и сейчас, и они будут влюбленными и счастливыми, а получается… Арсений замечает косые взгляды Эда, но все старательно делают вид, что все в порядке — а потом Эд уезжает сразу после салютов, шепнув на прощание что-то типа «надеюсь, помиритесь».

Арсений засыпает тревожно; кажется, его знобит, и он сильнее вжимается в Антона, хотя воздух в спальне сухой и горячий из-за перестаравшихся батарей, а одеяло кажется крышкой гроба, под которой их и похоронят. Мозг отчего-то решает, что это — конец; может, его третье желание сгорело, как и все желания до этого — не сказочные, обычные. И прижимает Антона к себе он так крепко, будто тот, исполнив долг, испарится под утро.

Антон оказывается рядом. Растрепанный, взмокший — любимый. Арсений вжимается губами в пересушенные губы, наплевав на утреннюю чистку зубов, и они в молчании плетутся доедать новогодние салаты.

— Арс, меня не тянет, — говорит Антон после того, как секунд тридцать сверлит взглядом стену, и Арсений теряется: у него все слова и мысли еще в том году остаются, а теперь накрывает похмелье, умноженное на гудящие внутри неизвестность, тоску и боль.

Что он вообще натворил? Что за нелепая авантюра? А придумал ведь, так гордился, что обманет судьбу — и носил эту мысль теплеющим в сердце шаром, даже не посоветовался. А теперь они сидят на краю ванной, возят щетками по зубам, а ментально Арсений проваливается в такие глубины отчаяния, где в последний раз бывал лет в пятнадцать, когда жизнь в целом казалась ошибкой.

— Ко мне? Из-за третьего желания?

— Нет, это… — Антон смешной, с белесыми подтеками пасты в уголках губ, хватает его за плечи, наверняка заляпывая футболку. — Господи, ты не так понял. Как меня может не тянуть к тебе?

— А что тогда?

— Не тянет… искать владельца. Это сложно объяснить, но у свободных джиннов будто радар встроен, как бы иначе мы находили потенциальных клиентов? Вот как с тобой — ты не загадывал же, а попросил, но связь появилась. И когда обрывается одна ниточка, обычно должна натянуться другая, иначе… зудит как будто. А сейчас — не зудит.

Арсений вздыхает. Тяжело. Смысл доходит до него с опозданием, и вроде понятно, к чему Антон ведет — но так страшно верить. Потому что оба они по его, Арса, глупости, ввязываются в неизведанное, заигрывают со вселенной, надеясь выбить главный приз. А Арсений даже не удосужился уточнить, есть ли такая награда в этом ебаном казино.

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает он, понимая, что это глупо, Антон ведь уже все сказал, но ему чертовски необходимо услышать это еще раз.

— Мне кажется, твое желание сбылось. Вот загадай что-нибудь.

— Хочу, чтобы я вышел на улицу и нашел чемодан с миллионом долларов у себя на пороге, который никто не будет искать, — говорит Арсений, — хоть как-то компенсирую наше расставание.

Смеется натужно — и, едва умывшись, бежит одеваться.

Первоянварский город пустой настолько, что почти страшно — Арсений будто оказывается в фильме-катастрофе; его любимая кофейня еще не работает, да и продуктовый под окном — тоже, так что приходится топтаться во дворе, не зная, куда себя деть, и пилить взглядом то одну, то другую входную дверь — мало ли, откуда появится чемодан. У него же должно быть еще одно гребаное желание.

Чемодан с деньгами Арсений не находит.

Антона к Арсению тянуть не перестает.

Спустя месяц Арсений смиряется с неизбежным — и засевшая меж ребер тревога наконец ослабляет хватку. Он не держит Антона за руку во сне, будто они — выдры, которых может разнести течением. Не оглядывается, когда тот сидит за столом, пока сам Арс валяется на диване — будто Антон может исчезнуть в любую секунду. Он перестает ждать подвоха. И вместе с этим, кажется, перестает бояться жизни — хотя бы какой-то ее процент.

Его бесстрашия хватает, чтобы податься в театральный — потому что жизнь одна, и если не сейчас, то вообще когда, и на то, чтобы сделать Антону предложение. Вместо кольца у них — колечко от пивной банки, а вместо официальной регистрации — посиделки с гогочущим, но счастливым Эдом.

В день появления списков зачисленных Антон сидит рядом с ним, и они по очереди обновляют чертову вкладку, пока сайт стоически переживает наплыв поступающих. У Арсения — снова — потеют ладони, но за секунду до того, как увидеть результат, он понимает, что готов ко всему. Потому что лучше попробовать и обосраться, чем не начинать в принципе — и главное подтверждение этому кладет голову ему на плечо и смешно чмокает в шею, прежде чем заглянуть в экран.

Арсения все устраивает.