Archive of Our Own

Волны бились о борт корабля мягко, почти нежно. Чем дальше от причала, тем более угрожающими они будут становиться, тем воинственнее будут бросаться в доски судна.

На самом деле, волны уже вели себя враждебнее, чем раньше. В воздухе витал лёгкий запах хаоса, отсутствия контроля, и Казуха, как ни силился понять причину, ни к чему не приходил. Бэй Доу после его неопределённого предупреждения только нахмурилась и отрывисто кивнула. Кажется, её и саму беспокоило какое-то неважное предчувствие.

Чем дольше они стояли, дожидаясь погрузки всех товаров, которые следовало довезти до Ли Юэ, тем яснее становилось: что-то действительно не так. Казуха слышал шёпот ветра, Бэй Доу слышала шёпот морей, и оба, полагаясь на свой опыт, понимали, что обратный путь будет сложным.

Не помогал сбить плохие предчувствия и единственный направляющийся в Ли Юэ пассажир. Теперь, когда Охота была отменена, люди не спешили бежать из Иназумы. Наоборот, с ухмылкой говорила Бэй Доу, пришвартовавшись в Ли Юэ, она очень быстро повернёт обратно, и корабль её будет тяжёл и полон возвращающихся на родину людей и заплаченной ими моры. Не то чтобы не существовало причин уезжать из страны даже в мирное время, но всё же... всё же...

— Ты пахнешь грозой и штормом, — было первое, что Казуха сказал хмурому парню со смутно знакомым лицом. — А ещё пеплом и одиночеством. Стоялый запах, древний.

— Ты, — парень поднял на Казуху взгляд и неприятно прищурился, — хочешь сказать, что я воняю?

В ответ он только отрицательно помотал головой, загадочно улыбнулся и отошёл в сторону. Казуха нередко не мог объяснить то, что чувствовал, и пассажир как раз был такой загадкой. Куда выгоднее было показаться человеком, который не раскрывает всех карт, чем человеком не понимающим, о чём он говорит. Бэй Доу всегда смеялась и называла его сказочником. Казуха тонко улыбался в ответ, смеша её ещё больше.

Юноша казался неуловимо похожим на кого-то, кого Казуха уже знал. Он казался древним, как сама Иназума; он казался нездешним, но одновременно принадлежащим этой стране целиком и полностью. Всё это было очень противоречиво и даже в стихи складывалось с трудом, хотя он не переставал пытаться: смаковал слова, крутил их так и эдак, пытался подобрать наилучшие выражения.

Однажды за этим времяпровождением его застал сам пассажир.

— Это ты про меня? — позабавленно спросил он из-за спины, и Казуха повернул голову, крепко держась за мачту. Он застыл, смотря вдаль, на приближающийся суровый шторм, что всегда окружал Иназуму, и чувствовал себя неуютно. Поэзия помогала успокоить сердце и мысли. — Звучит отвратительно.

— У меня не получается, — вынужден был признать Казуха. — Это потому что я тебя не понимаю.

— Куда тебе.

Ответ юноши был преисполнен такого превосходства, что Казуха вскинул брови от неожиданности. Обычно люди, так уверенные в собственном величии, были глупы или сидели так высоко, что и не задашь вопроса; юноша же был тут, на корабле Бэй Доу, и одежды его, пусть вычурные и хорошего качества, больше подходили для путешествия, чем богатых приёмов. У него не было причин быть высокомерным — но он таковым был. Смерив Казуху ещё одним взглядом, пассажир развернулся и ушёл в свою личную каюту — он заплатил достаточно для подобных удобств.

Казухе стоило бы разочароваться и выкинуть его из головы, но что-то не давало. Он больше не пытался сочинять стихи (не вслух, по крайней мере), но таинственный юноша постоянно присутствовал в мыслях, мелькал на краю обзора. Погода — знаменитый шторм — будто помогала забыться. Ветер бил в лицо, ласкал растрёпанные пряди будто поддерживающими руками Анемо Архонта и озабоченно советовал: отпусти, отпусти.

Но Казуха ведь и не держал.

Когда воцарилась тишина, они достигли обманчиво мирного глаза бури, юноша опять напомнил о себе. Появился на носу корабля, что-то хмыкнул себе под нос и застыл, с прищуром смотря вдаль.

— Лучше спуститься в каюту, — предупредил Казуха, проходя мимо. — Скоро опять нагрянет буря.

— Вы действительно смогли пережить этот шторм, — с удивлением ответил тот, словно не обращая внимания на данный ему совет. — Безо всякой помощи... поразительно.

— Нет такой бури, которую Бэй Доу не сможет укротить, — усмехнулся Казуха. И мягко напомнил: — Мы пока пережили только половину.

Юноша смерил его насмешливым взглядом, но ничего не сказал. Казуха решил не настаивать и рассеянно опустил руку к месту, где раньше висел потерявший цвет Глаз Бога. Рука ухватила только пустоту, и он сжал её, обёрнутую бинтами и зажившими, едва виднеющимися шрамами. Когда-то он потратил немало времени и денег, возвращая обожжённой ладони ту же подвижность, ту же гибкость, которая позволяла пользоваться мечом как продолжением своего тела.

— Вторая часть пути будет легче, потому что Райден Сёгун даёт возможность прорывающимся в Иназуму повернуть назад. Или же тем, кто доказал своё упорство и удачливость, с миром направиться к другим землям, — внезапно сказал пассажир со странной интонацией в голосе. Казуха повернулся к нему и успел заметить промелькнувшее на лице выражение смешавшихся отвращения и восхищения. — Как милосердно с её стороны.

Что-то в голосе попутчика нашло отклик в сердце самого Казухи. Он украдкой вздохнул и отвернул лицо от ветра, который советовал всё то же: отпусти, отпусти, отпусти. Казуха любил считать, что относится к Электро Архонту рационально: он не одобрял Охоту и готов был выступить против неё; он понимал, что его друг был убит по всем правилам дуэли при дворце. Чувства, к сожалению, рационализироваться не желали, ведь Охота была закончена, Глаза Бога возвращались к своим хозяевам, а остывшая масса негативных чувств к убившей его дорогого человека богине не утихала. Злость Казухи не была яркой — она была тихой, мрачной, а оттого легко скрываемой.

— Полагаю, — сказал он немеющими губами, — Райден Сёгун свойственно милосердие.

Пассажир хмыкнул, кинул на него мимолётный взгляд, отвернулся... а потом повернулся обратно и рассмеялся подошедшему Казухе прямо в лицо.

— В жизни своей не слышал более неуклюжей лжи, — сказал он сквозь смех; глаза у парня были злыми, но весёлыми. — Даже если это правда, ты так не считаешь.

Казуха улыбнулся всё такими же неуклюжими губами и мягко напомнил ему, что стоит направиться в каюту — и направился в свою, которую делил с ещё парой матросов, сам. Рана от воспоминаний о Томо давно уже зажила и не причиняла больших неудобств, словно обожжённая рука. Но всё равно чувствовалось: без этой раны было бы намного легче.

Когда они выплыли из штормов вокруг Иназумы, Бэй Доу поймала Казуху, покачивающегося в гамаке в каюте, и без предисловий сказала:

— Странный это парень.

— Стоит ли ему посчитать это за комплимент? — отвлечённо задумался Казуха. — Помнится, матросы мне говорили, что и меня ты сначала называла не иначе как «странный ребёнок»...

— Это разные категории странного, — хмыкнула Бэй Доу и прислонилась бедром к проёму двери. — Ты был странный, потому что потеряшка и упрямо не называл никому своего имени. Как мне тебя было называть, чтобы сохранить этот секрет? А он странный, потому что я его совершенно не понимаю. И тоже так и не назвался!

Казуха прикрыл глаза и вспомнил, каким он был, когда первый раз ступил на корабль Бэй Доу. Потерянный — это даже преуменьшение. Если бы он попытался подобрать слова, описывающие его состояние, он бы не смог. До сих пор не может. То, что случилось, оно просто... разрушило его настолько, что собирать себя пришлось из мелких осколков.

Он вспомнил то самое странное чувство в голосе парня, которое отозвалось в нём самом.

— Возможно, он тоже потерян, — бездумно сказал Казуха. Поднял взгляд на Бэй Доу и лукаво усмехнулся: — Я узнаю его имя. Тебе ведь это нужно?

— Ты понимаешь меня, как никто другой! — довольно рассмеялась она.

Понимание Бэй Доу не могло помочь ему удачнее подступиться к таинственному попутчику, но помочь мог опыт. Юноша не выглядел так, как выглядел после смерти Томо и побега из Иназумы сам Казуха, но чем-то они был похожи — подобные интуитивные ощущения Казуху ещё никогда не обманывали. Так что он вдохнул глубже солёного воздуха, позволил ветру обеспокоенно растрепать свои волосы и пошёл к одиноко и равнодушно наблюдающему за волнами парню.

— Неужели я недостаточно ясно выразился? — без выражения спросил он, даже не обернувшись на тихо подошедшего Казуху. — Мне не нужна компания и не нужны собеседники.

— Боюсь, мне ты ничего подобного не говорил, — мягко сказал Казуха. — И последние несколько раз ты сам начинал разговор со мной, не так ли?

Юноша замер. Хмыкнул. Всё-таки повернулся и наградил Казуху позабавленными взглядом, не без доли раздражения, впрочем.

— И вот он я, думающий, что ты умнее, чем средний матрос на этом корабле, и умеешь понимать намёки.

— Мне приятно, что ты обо мне такого высокого мнения.

На этот раз пассажир рассмеялся. Смех у него был опасный, лающий, и ветер его не любил, бросая волосы в глаза и рот, бросая капли солёной воды на бледную кожу, но почему-то эта картина всё равно заставила Казуху завороженно остановить на нём взгляд. Парень был красивым даже несмотря на то, что, казалось, всё вокруг было против него.

— Удивительно, — отсмеявшись, сказал он. — Удивительно. Ты забавный, Каэдэхара Казуха.

Он звучал так, будто это было высшим комплиментом.

— Все хотят знать имя такого загадочного пассажира, — протянул Казуха, не давя, но и не юля. — До всего остального пиратам нет дела, секреты тут есть у всех, но имя они считают важной вещью.

— Многого хотят, — пренебрежительно хмыкнул попутчик. — Но ты меня развлёк. Можете называть меня Кузуши*.

— Спасибо за оказанную честь, — слегка шутливо поблагодарил Казуха. — Благодарность моя не знает границ.

Губы Кузуши дёрнулись, одна из бровей выгнулась, выражая его скептис.

— Необходимо взвешивать любое слово и всегда спрашивать у себя, является ли правдой то, что хочешь произнести, — процитировал он, и Казуха почувствовал, как смывает его лёгкую улыбку будто ветром с вершин Драконьего Хребта. — Неужели самураи этого века отошли от своих главных правил?

— Клан Каэдэхара никогда не был самурайским кланом, — справившись со своими эмоциями, сказал Казуха. — Меня не растили, как воина чести, и я никому не служу. Но даже будь я в самом деле самураем, это было бы не первое правило, которое я нарушил.

Его нередко путали со странствующим самураем, молодым человеком в поисках своего господина. Таланты на поле боя и в чайной комнате, интеллект в науке мирной и науке войны нередко заставляли делать людей неправильные выводы. Сначала Казуха пытался протестовать, а потом решил не тратить воздух понапрасну. От предложений поступить на службу он отказывался, от упрёков — качая головой, отмахивался.

Отмахнуться от уверенного и даже ленивого цитирования бусидо не получилось. Вслед за озвученным постулатом в голову пришли другие, и если никакой распущенности Казуха в себе действительно не допускал, использовал свой меч только в крайнем случае, то вот с отношением к смерти и преданности не сложилось. Казуха не мог принять смерть своего друга; Казуха не мог оставаться преданным Её Превосходительству, которой принадлежали жизни всех людей Иназумы.

Самурай из него, прямо скажем, получался не очень хороший.

— Если ты не давал клятв, то перестань выглядеть, как побитый щенок, — серьёзно сказал Кузуши. Казуха моргнул и поднял на него взгляд. Юноша смотрел с лёгким раздражением, но голос его был ровным, будто он... действительно давал совет, а не насмехался, как делал это большую часть времени. — А если клятвы были произнесены, но не шли от сердца, то нарушить их — это не грех и не преступление.

Казуха отрицательно мотнул головой, несогласный. Заветы бусидо были хороши и, по его разумению, желательны для применения любому человеку, даже не являющемуся самураем, а произнесённые клятвы следовало исполнять — иначе зачем вообще их приносить? Но Кузуши тут же вскинулся, будто чем-то оскорблённый, и не дал ему высказать эти мысли вслух.

— Подумать только, я тебе помогаю, а ты проявляешь такую черную неблагодарность, — процедил он и был таков. Казуха только и успел заметить, как начала пятнами краснеть его кожа.

Бэй Доу и её команда новость об имени пассажира восприняли с большим энтузиазмом. Сам Казуха задумчиво крутил его так и эдак, пытаясь понять, какими же иероглифами оно написано. В имени скрывалось многое: семья, характер, иногда даже жизненный путь человека. Но какие бы варианты он ни придумывал, они казались неподходящими — или подходящими, но значение получалось страшно-печальным, одиноким. Соответствующим тому, как Кузуши пах: пеплом древности и самыми страшными штормами.

В конце концов, его задумчивость была замечена и — что самое обидное — даже высмеяна всё той же Бэй Доу.

— Если он тебе так нравится, то просто подойди к нему!

— Во время нашего последнего разговора я его обидел, — пояснил Казуха. — Боюсь, моя инициатива будет встречена... без большого энтузиазма.

То, с каким изяществом Кузуши избавлялся от ненужных ему разговоров, вызывало у матросов восхищённые шепотки. Непосредственные жертвы его острого языка в этих восхищённых обсуждениях не участвовали, так как положительно отзываться об облившем их помоями человеке просто не получалось.

— Как будто это может остановить, — отмахнулась от его слов Бэй Доу, словно от чего-то незначительного. — Меня такое никогда не останавливало! И мы с тобой одной крови, юнга, так что и тебя не остановит.

Вспомнив высокую, статную женщину, кривящую губы в недовольно-счастливой улыбке каждый раз, как ей на глаза попадалась безбашенная пиратка, Казуха рассмеялся. Действительно, если бы Бэй Доу останавливали такие мелочи, она не имела бы свободного доступа в Нефритовый дворец до его разрушения и комнаты Воли Небес в Ли Юэ после.

Но Бэй Доу в чём-то была права: упорства Казухе было не занимать. Если он ставил перед собой цель, он шёл к ней, не обращая внимания ни на что. Вопрос был только в том, стоила ли цель того, чтобы её перед собой поставить?

Ветер нашептывал, что не стоит. Казуха вдохнул солёный, осуждающий и беспокоящийся за него воздух и решил, что пришло время рискнуть.

Кузуши никогда не ел вместе со всеми. Некоторым матросам казалось, что он не ел вовсе, но небольшое расследование особо любопытных доказало, что он всё-таки умудрялся это делать, просто не особо заметно. В начале его ещё видели, но как только люди стали проявлять интерес, то Кузуши будто превратился в призрака — видели его только Казуха и Бэй Доу.

Последней разговоры с пассажиром не нравились. Она таких людей, как Кузуши, терпела с большим трудом, и если острую на язык Нин Гуан она любила и прощала колкости «на людях», тоже с удовольствием в них бросаясь, то Кузуши таким преимуществом в её глазах похвастаться не мог. По этой причине при встрече они разве только кивали друг другу и перекидывались парой ничего не значащих слов.

Воздух после их встреч искрил напряжением Электро. Казуха молча удивлялся эмоциональности Бэй Доу — элементальный взгляд показывал огромное количество энергии. Будь у Кузуши Глаз Бога, в этом не было бы ничего удивительного, в невольном резонировании напряженных людей, но Глаза Бога у него не было.

Воздух, казалось, заискрил и когда Казуха толкнул дверь каюты Кузуши.

— Даже матросы ко мне не заходят. Похоже, я всё-таки очень сильно ошибся в оценке твоего интеллекта.

— Я принёс тебе еду, чтобы ты не скрывался ото всех.

Еду Казуха действительно принёс и поставил на стол. Штормы были далеко, посуда была достаточно тяжелой, а столы — приспособленными к небольшой качке, так что никакой опасности для еды не предвиделось.

Кузуши наградил его мрачным взглядом.

— Замечательно, — сухо сказал он. — Выметайся.

И сделал говорящий жест рукой.

Казуха почувствовал, как ползут вверх брови. Он был готов ко многому, но не к подобному пренебрежительно-повелительному отношению — точно. Как он ни старался, он не мог найти ничего глубинно оскорбительного в своём несогласии с Кузуши, а потому считал, что жест доброй воли может помочь исправить ситуацию, разбить лёд. Впрочем, контроль над эмоциями вернулся к нему достаточно быстро, и он склонил голову на бок, задумчиво улыбнувшись. Раз лёд не разбился сам, видимо, придётся рушить его руками.

— А если я хочу поговорить?

— То вынужден разочаровать — я тут не для твоего развлечения, — ещё суше ответил Кузуши. — Я здесь, потому что заплатил, и плата подразумевала, что я в каюте буду один. Если только не хочешь согреть мне постель?

Взгляд невольно скользнул к упомянутой постели. На секунду Казуха представил, что соглашается — потому что Кузуши был безумно привлекательным внешне и каким-то непостижимым образом привлекательным личностно, и представить нечто подобное было легко. Поцелуи-укусы, тёмные фиолетовые глаза, хриплый голос.

— Оскорбительно, — признал Казуха.

А потом забрал еду (потому что он не любил злиться громко, но умел устраивать маленькие акции протеста) и ушёл. Потому что представлять своё согласие и действительно согласиться — вещи совершенно разные.

Это было почти похоже на глупую детскую игру, где сначала один бегал за другим, а потом наоборот, потому что через несколько часов уже Кузуши подошёл к скептично осматривающему пропахшие рыбой сети Казухе. Казуха не обратил на него большого внимания: в сети была дыра, и ему нужно было найти, где именно, и исправить эту удручающую ситуацию. Несмотря на то, что моряки к рыбе относились не очень хорошо, её всё же ловили, готовили и ели — и для этого сети должны находиться в хорошем состоянии.

Кузуши кривился, явно выражая своё отношение к стойкому рыбному запаху, но никуда не уходил. Казуха методично осматривал сеть. Молчание давило, но Кузуши оно наверняка придавливало куда больше: он был излишне гордым, к тому же подошёл первым.

— Большая жалость, что тебя оскорбило моё предложение, — наконец, сказал он. — Но я не хочу лишаться человека, через которого происходит моё взаимодействие почти со всем на этом корабле.

Забавным был тот факт, что они после той неожиданной ссоры не очень активно общались, но, полагал Казуха, в глазах Кузуши это действительно не выглядело так, будто он чего-то лишился. Ведь тогда именно сам Кузуши ограничивал их взаимодействие — теперь контроля он лишился.

— Это не очень похоже на извинение, — рассеянно заметил Казуха и мягко хмыкнул, когда наконец нашёл дыру. — Не переживай, я бы в любом случае не оставил тебя в изоляции. Общение с Бэй Доу ничем хорошим не закончилось бы, а говорившие с тобой ребята слегка в ужасе.

— Раз всё в порядке, то и извинения не нужны.

— Интересная позиция, — Казуха даже остановил свои движения, а потом покачал головой и вернулся к работе. — Я бы не сказал, что всё в порядке, впрочем. Но и извиняться ты должен не за то, что сказал, а за то, как ты это сказал.

— То есть ты всё-таки не оскорблён.

Казуха покосился на подозрительно довольного Кузуши и выпустил починенную сеть из рук. Она упала на доски корабля с мягким звуком, и он небольшим импульсом Анемо отправил её в тот угол, где она будет дожидаться часа своего использования, и замотал узлом, чтобы никуда не улетела и не уплыла.

— Я могу назвать тебя человеком со скверным характером и излишне большим эго, не умеющим держать рот на замке. А могу назвать гордым молодым господином, привыкшим к своему положению в обществе. Что тебя оскорбит, а что — нет?

На этот раз молчание не было неудобным, оно искрило и почему-то — опять — пахло Электро. Казуха глубже втянул носом заряженный воздух, не понимая причин: они были далеко от штормов вокруг Иназумы, Бэй Доу на другом конце корабля. Кузуши вдохнул воздух вместе с ним, смотря прищуренными глазами и явно серьёзно обдумывая свой ответ.

— В обоих случаях, — наконец сказал он. — Я бы оскорбился в обоих случаях. Первое неприятно, второе — далеко от правды.

— Оу. Не думал, что ошибусь в своих выводах, — задумчиво сказал Казуха и позволил Кузуши вцепиться в его одежду и быстро поцеловать.

Поцелуй получился прямо таким, как он его представлял: резким и слегка болезненным. Шея протестовала против излишне сильного наклона головы, на губах чувствовался железистый привкус: они то ли неудачно столкнулись зубами, то ли Кузуши не постеснялся его укусить.

Так же быстро, как поцелуй начался, он закончился. Кузуши передёрнул плечами, отходя на шаг назад.

— Ладно, достаточно развлекаться у всех на виду, — высокомерно хмыкнул он и, кажется, задумал повелительно взмахнуть рукой, но в последний момент передумал. — Предложение всё ещё в силе. Постарайся представить, что я высказал его мягче.

После такого не проводить Кузуши тяжёлым взглядом было сложно. Казуха отлично понимал, что чувствует, но оттого эти чувства не становилось легче принять. Слова оскорбляли, верно, но выглядывающее из-под них намерение почти умиляло. Кузуши пришёл извиниться-не извиниться, Кузуши действительно жаждал его компании — и не важно даже, в каком качестве, судя по произошедшему разговору. Казуха был нужен и как единственный собеседник, и как нечто большее. И если бы не ответный интерес, Казуха бы никуда не пошёл, потому что у Кузуши явно были большие проблемы с адекватным выражением собственных намерений, отчего суть этих намерений уловить было сложнее, чем юркую рыбу голыми руками.

Но ответный интерес был — и поэтому Казуха выскользнул из своей каюты ближе к ночи, ступая мягко и неслышно, и скользнул в чужую. Ему не нужны были покровительственные взгляды и поздравления, удивления и восхищения от других матросов, иногда излишне грубых и наверняка не промолчавших бы на такую скабрёзную тему.

— Я ждал тебя раньше, — заметил Кузуши, когда Казуха закрыл за собой дверь.

Казуха вздохнул.

— Я мог вообще не прийти, — мягко напомнил он. — Будь я менее прозорливым или, наоборот, обманывай себя о твоих истинных намерениях чуть хуже, я бы точно не пришёл.

— Ха! Мне нравится, что ты не строишь из себя великого знатока людских душ, — прыснул Кузуши, но в его чертах появилась едва уловимая уязвимость. Казуха не сдержал улыбки. Возможно, он всё-таки не обманывается, а смотрит в самую суть. — Ну? Иди ко мне.

Так что Казуха направился к кровати, расстёгивая пояс и с тихим шорохом, который скрывался за мерным звуком волн, снимая с себя одежду — слой за слоем. Кузуши был одет куда беднее; правильнее даже будет сказать, что он был полураздет к тому моменту, как Казуха присел на край его кровати и склонился над вальяжно лежащим юношей.

На этот раз поцелуй вышел нежным. Казуха ожидал зубов и резких движений, прямо как в прошлый раз, но получил совсем не это: руку на своей щеке, неторопливый и гипнотизирующий темп, озорную ладонь, залезшую под последний слой одежд и оголившую ключицу и плечо. Он повёл плечами, окончательно сбрасывая с себя ткань, и залез на кровать, ненадолго оборвав поцелуй.

Рука Кузуши зависла в воздухе, но Казуха сам под неё подставился, словно жаждущий ласки кот, и, используя для опоры правую руку, левой мягко зарылся в волосы юноши. Тот рассмеялся в возобновившийся поцелуй, явно довольный поведением Казухи.

Постепенно из нежных поцелуи становились томными и жадными. Казуха успел оголить и Кузуши, Кузуши откинул его одежду подальше, руки становились всё распутнее. Они ласкали не только лицо и плечи, не только зарывались в волосы, но и спускались ниже по спине, ниже по груди.

Когда Кузуши согнул ногу в колене, соприкоснувшись с возбуждением Казухи, вызванный неожиданностью и приятными ощущениями стон заглушил только поцелуй. Он невольно толкнулся навстречу, а потом отпустил чужие губы и скользнул ниже, игриво прикусил горло, плечо, местечко на груди недалеко от соска...

— Не надо со мной играться, — тяжело произнёс Кузуши, но весь его вид и каждый его взгляд говорил, что слова эти фальшивы. — Что-то я не вижу больших стараний.

— Мне казалось, нам обоим приятно, — сказал Казуха, настойчиво нажав на колено Кузуши. Тот послушно опустил ногу и даже позволил Казухе устроиться между бедрами, слегка разведя ноги в стороны. От того, с какой повелительной лёгкостью и грацией он это сделал, перехватывало дыхание. — Но если тебя что-то действительно не устраивает, я постараюсь исправить. Что-то не так?

Слова Кузуши были, скорее, кокетством, чем реальной претензией. Слова Казухи были серьёзным вопросом — и знатоком душ и тайных смыслов, кажется, тут были они оба, так как когда юноша вскинул на Казуху взгляд фиолетовых глаз, в них было как раздражение, так и возмущённое смущение. Возмущённое смущение таилось и в нахмурившихся бровях, и в скривившихся губах.

— Что за... это я должен у тебя такое спрашивать, — прошипел он. Казуха не понял, почему именно, но и задумываться не хотел. Тем более что Кузуши закатил глаза, краснея ещё сильнее, и обхватил запястье правой руки, на которую Казуха до сих пор опирался. — Прекращай прятать эту руку, и я всем буду доволен.

Отступать и оправдываться, когда просьба была высказана столь прямо, было бы... нехорошо. Но и моральных сил использовать испещрённую ожогами от потухающего Глаза Бога руку попросту не было. Эти раны всегда казались жертвой, которую он заплатил за единственную частичку Томо, которую мог унести. В этой руке он сжимал пустой Глаз Бога и прижимал стиснутую в кулак ладонь к груди или лбу, когда казалось, что надежды на возрождение даже не любимого человека (это невозможно в принципе, Казуха не позволял себя настолько погружаться в горе), а его воли больше нет.

— Может быть, в следующий раз, — глухо сказал Казуха.

Он не хранил верность мертвецу, но всё равно мысль о том, чтобы полноценно показать обычно стянутую бинтами руку, чтобы полноценно прикасаться ей к другому человеку, отдать её для ласк — она выбивала из колеи.

Кузуши не спорил. У него тоже были свои недовольства: ему не нравилось, когда Казуха прикасался к грудной клетке руками, ему не нравилось, когда Казуха смотрел слишком долго, хотя восхититься было чем — Кузуши выглядел, будто произведение искусства, будто работа мастера, будто и не обычный человек. Когда Казуха восхищённым полушёпотом высказал эту мысль, Кузуши всхлипнул как-то странно — будто не от удовольствия даже, а от горького смеха, но стоило насторожившемуся Казухе поднять взгляд, как всё уже было нормально.

В конце концов Казухе, поцеловавшему, казалось, каждый кусочек тела Кузуши, пришлось ещё немного постараться. Разгорячённый юноша отреагировал на то, что его член оказался в плену сначала губ, а потом и чужого горла, отреагировал предсказуемой дрожью бёдер. Казуха невольно придержал их правой рукой, проезжаясь грубыми шрамами по нежной коже, и Кузуши опять тряхнуло.

Он был чувствительным — или просто умел отпускать себя, Казуха так и не понял. Не то чтобы ему было действительно важна причина, он просто восхищался и иногда опускал руку к собственному члену, чтобы сжать себя, провести по длине, подарить мимолётное облегчение, которое постоянно грозило перелиться через край. Да и как по-другому, если Кузуши тяжело дышал, посматривал почти чёрными глазами и иногда раскрывал губы в беззвучных стонах? Одни эти звуки, одна эта картина заставляли Казуху жмуриться и стараться доставить больше удовольствия — чтобы получить больше подобной награды, от которой он, казалось, мог бы излиться и без любой другой помощи.

Но ничего не могло продолжаться вечно, и в какой-то момент Кузуши негромким, шипящим голосом предупредил:

— Я сейчас кончу.

И Казуха подготовился, чтобы не подавиться, хотя горло всё равно невольно дёрнулось, а ощущения получились не самими приятными. Ему куда больше нравился процесс, чем кульминация — но на то и процесс длился куда дольше, верно?

Когда Казуха слегка подрагивающими пальцами стёр остатки спермы с уголка губ, Кузуши перехватил его руку и улыбнулся шальной улыбкой, полной довольства от только что произошедшего оргазма:

— А теперь ложись на моё место — меняемся.

— Как неожиданно и приятно, — фыркнул Казуха, а потом удивлённо охнул, когда руки Кузуши не позволили ему перевернуться на спину, удержав на животе.

Чувствуя нетерпение, лёгкое любопытство, желание побыстрее всё это закончить, он вжал бёдра в кровать и зажмурился. Приятно было до звёздочек перед глазами — а может, всё дело было в том, как сильно он сжал веки. До уха донёсся укорительный цык, и Кузуши слегка шлёпнул Казуху по бедру и потянул вверх.

— Неужели планируется второй раунд? — настолько невозмутимо, настолько это возможно в данной ситуации, спросил Казуха. — Боюсь, моей выдержки не хватит.

— Как и твоей подготовки для того, чтобы завтра носиться по кораблю так же легко и непринуждённо, как и всегда, — хмыкнул Кузуши.

— Заботливо, — негромко заметил Казуха, утыкаясь лбом в чужую подушку — вдыхая чужой запах почти жадно — и слегка прогибаясь в пояснице, когда ануса коснулись чужие влажные пальцы. Он был готов откликнуться на любое прикосновение, настолько был чувствителен сейчас.

Кузуши на мгновение остановился, а потом продолжил, осторожно проталкивая один палец. Тон его сделался куда более равнодушным и похожим на его обычный, но движения всё ещё были неторопливыми:

— Не хочу слушать пошлые шутки невеж-матросов.

Казуха рассмеялся (по бедру за это прилетел обиженный, но нисколько не болезненный шлепок) и слегка напрягся, когда пальцев стало уже два. Это никогда не было приятным в начале: ни когда он занимался подобным в одиночестве, ни когда это делали другие. Если, к примеру, вспоминать Томо...

На этот раз ощущения от вцепившегося в его бедро Кузуши были почти оглушающими.

— Я надеюсь, когда я так стараюсь для тебя, ты думаешь именно обо мне?

Учитывая, что свои слова он сопроводил сначала осторожным поглаживанием, — будто проверяя реакцию, — а потом и лёгким нажатием на простату, Казуха и не мог ничего ответить, кроме как согласного мычания. За него ответило тело: дрожью, подавшимися навстречу бёдрами, упавшими каплями смазки с члена.

У Кузуши было много опыта: это было заметно сразу, но тут он своими действиями почти в прямом смысле вскружил Казухе голову, не только нажимая на простату, но и бродя пальцами и губами по его телу, оглаживая бока, покусывая между лопатками. Приближение оргазма Казуха даже не заметил, слишком долго уже стоял близко к краю. Очередной взрыв приятных ощущений захлестнул его с головой, заставив выгнуться совсем уж до невозможности и ещё плотнее похоронить лицо в подушке. Оргазм получился ярким, оглушающим — давно у него такого не было, когда после удовольствия накатывала не просто приятная усталость, а даже подняться с кровати было исключительно невозможно.

Самое обидное — несмотря на невозможность и дрожащие ноги, подниматься нужно было.

— Я прямо сейчас не уйду, — честно предупредил он, и собственный голос звучал в голове глухо, словно сквозь вату, и почти заглушался заполошным стуком сердца. Перевернуться на спину уже было целым испытанием, но Казуха мужественно перекатился.

— Лесть тебе не поможет, — сухо сказал Кузуши, но взгляд его, когда он переместился поближе и внимательно осмотрел Казуху, был внимательным до беспокойства. Скривился, будто от боли, и словно через силу выдавил: — Я сейчас всё это уберу, можешь лежать. И можешь уснуть тут. Но просыпаться и будить тебя на рассвете, чтобы ты ускользнул к себе, я не собираюсь — мне мой сон дороже.

Казуха всё-таки кое-как помог Кузуши приготовить кровать ко сну и очиститься от свидетельств их приятного времяпровождения — чуть не начав это времяпровождение по новой, но вовремя остановился и отвёл руки Кузуши от своего тела. Тот скептично на него взглянул.

— Если я собираюсь выскользнуть завтра с утра пораньше, мне лучше поспать, — терпеливо объяснил Казуха. Слегка улыбнулся. — Разве только если я не собираюсь?..

Бровь Кузуши дёрнулась. Лицо его опять начало краснеть — пятнами, тот тип румянца, который Казуха всегда находил удивительно некрасивым. Сейчас эти пятна умиляли.

— Я, — подчеркнул он, — ни к чему тебя не обязываю, если ты про это.

Так что они продолжили.

Конечно же, все их ночные забавы вскрылись на следующий же день: Казуха не стал просыпаться пораньше, скептично тыкающий в небольшой засос на шее Кузуши не стал этот засос скрывать, оба они были довольны и умиротворены, и если для Казухи подобное состояние было обычным, то для Кузуши — аномальным. Может, боясь спугнуть аномалию, ни один матрос и не пикнул в их сторону.

Бэй Доу ничего не боялась, так что к обеду нашла Казуху, хлопнула его плечу и расхохоталась так, что, наверное, слышал весь океан. Ветра уныло молчали, хотя нередко поддерживали пиратку в её эмоциях и порывах.

— А ты неплох, — с ухмылкой сказала она. — Я думала, дольше будешь идти до постели.

— Я тоже так думал, — безмятежно отозвался Казуха. — Но получилось просто прекрасно.

И как-то так и дальше получилось, что уже в дне пути от порта Ли Юэ Казуха обнаружил, что куда больше времени проводил в компании Кузуши, а не в одиночестве, как привык. Кузуши тоже большую часть времени был молчалив; словоохотлив он становился только тогда, когда начинался диалог — и всегда оставлял последнее слово за собой. В какой-то момент Казуха даже поймал себя на мысли, что, возможно, ему стоило на время этого путешествия перевесить свой гамак, ведь обычно один из них валился на кровать, а другой не отказывал себе в удовольствии эту затею поддержать, и всё неминуемо заканчивалось близостью.

Пока Казуха озадаченно и слегка печально размышлял над тем, почему же такая прекрасная мысль не пришла ему в голову раньше, Кузуши, казалось, тоже сосредоточенно о чём-то думал. И судя по выражению лица, мысли это были куда более тяжелыми.

Когда он осторожно перехватил правую руку Казухи двумя своими, стало понятно, о чём именно были эти мысли. Обещания, данного в ночь их первого секса, Казуха так и не сдержал: и в следующий, и в последующий разы его рука, пусть и со снятыми заранее бинтами (а иногда даже с их присутствием) в процессе участвовала мало.

— Я бы понял, если бы она плохо тебя слушалась или была такой уж ужасной, — словно через силу сказал Кузуши и поднял взгляд от белых бинтов на лицо Казухи. — Но даже несмотря на шрамы, ладонь тебе прекрасно подчиняется, да и сами они бледные. На ощупь тоже ничего противного. Не похоже на обычную кожу, да, но всё-таки.

Казуха открыл рот. Закрыл. Сглотнул.

— Это шрамы от гаснущего Глаза Бога, — неожиданно даже для себя сказал он. — Ты знаешь, Глаз Бога ведёт себя очень недовольно, когда владелец по своей или чужой воле убирает его далеко от себя. Другим даже боль может причинить. А владелец этого был на грани смерти, когда я его забрал, так что пытался заставить меня разжать ладонь... Я не разжал, как понимаешь.

Взгляд Кузуши наверняка неосознанно метнулся к перевязи на плече Казухи, на которую крепился Анемо Глаз Бога. Со стороны Кузуши сам артефакт было не увидеть, только крепление, но мысль была понятной. Казуха неожиданно горько рассмеялся, но быстро себя остановил. Вздохнул.

— Это тяжело, — резко сказал Кузуши и отпустил его руку. — Забудь и не мучай себя.

— Нет, свой Глаз Бога я получил сам, — не слушая его, сказал Казуха. — Тот, что меня ранил, принадлежал моему любимому человеку. Когда началась Охота, он вызвал генерала Сёгуна на дуэль при дворце... и проиграл. Я опоздал и успел забрать только Глаз Бога — знал, что тело при всём желании не смогу унести.

Он мог говорить Путешественнику о «дорогом друге», потому как реакция незнакомого по сути человека на подобные откровения могла быть непредсказуемой, но зачем скрывать свою связь с мужчиной от мужчины же, с которым он имеет связь сейчас? Бессмысленное и даже оскорбительное для Томо, посчитал Казуха, занятие.

Кузуши молчал.

— Я не то чтобы до сих пор его люблю, честно говоря, — совсем тихо сказал Казуха, сжимая забинтованную ладонь в кулак. — Я уже отлюбил и отгоревал. Я уже многого о нём не помню, там нечего любить, кроме образа, а это было бы совсем уж глупо. Но я... просто не знаю, как это всё воспринимать.

— Отпусти.

— Прости?

— Отпусти, — так же резко сказал Кузуши. — Ты ничего не получишь от мыслей о нём. Он тебя оставил — так или иначе, оставил, не спорь. Он сам пошёл на этот бой, зная, что может проиграть, у него была возможность этого не делать. Он не подумал о тебе, так почему ты должен думать о нём?

Казуха почувствовал, как белеет его лицо и как начинает звенеть в ушах от этих слов. Жестоких, неоправданных.

— Он думал обо мне. Охота коснулась бы...

— Он вызвал на бой не Сёгуна, а её генерала. Исполнителя, — даже не дал ему закончить Кузуши. — Хотя вызови он на бой Её Превосходительство, обязательно бы проиграл, а с генералом у него был шанс. Я не спорю, что твой... любимый человек придумал хорошую схему: и победа, и поражение сделали бы из него красивый символ и дали вашему сопротивлению волю к победе. Но это не делает его поступок более оправданным по отношению к тебе и другим людям, которые по-настоящему им дорожили.

— Ты не прав.

— Он может быть героем и хорошим человеком, но он поступил эгоистично — по крайней мере, если смотреть на ситуацию с твоей точки зрения. Вот и... — Кузуши сжал пальцами переносицу и приостановился, продолжил в своём обычном размеренном темпе — кажется, ни он сам, ни поражённый в самое сердце Казуха не заметили, как в его голос проникла горячность. — Что я хотел изначально сказать, так это то, что его в любом случае больше нет. А ты все ещё живёшь. Не думай о мёртвых, раз уж так чтишь бусидо. Думай о живых, в том числе о себе. Разве не легче станет, если отпустишь ситуацию и посмотришь на свою руку просто как на руку со шрамами, а не напоминание о трагедии?

Казуха всё ещё пусто смотрел на свою ладонь. Расслабил её. Попытался отрешиться от тех слов, что были сказаны о Томо, и посмотреть в самую суть — так, как он делал и раньше, когда дело касалось слов Кузуши. На этот раз Кузуши высказал свою мысль считай что прямо, но из-за щепетильной темы понять его правильно было даже сложнее, чем обычно.

— Я... не хочу говорить с тобой о Томо, — сказал он, даже не заметив, как назвал своего мёртвого возлюбленного по имени. — Но я тебя понял.

Он робко прикоснулся к концу бинтов на предплечье и отдёрнул руку, малодушно решив, что даже если он понял и согласен, изменения не обязаны наступать прямо сейчас. У него ещё так много времени — он не собирался умирать в ближайшее время. Но Кузуши перехватил его руку с внезапной исступленной яростью и сам начал снимать бинты. Казуха хотел было запротестовать, но поймал взгляд Кузуши и осёкся.

Да, у него ещё была вся жизнь, но к порту в Ли Юэ они придут уже завтра.

Размотав половину, Кузуши взял себя в руки и успокоился, действуя с куда большей аккуратностью, чем в начале.

— На самом деле меня зовут Куникузуши, — сказал он. — Но это ужасное имя, так что продолжай звать меня Кузуши.

— Куникузуши тебе не подходит, — мягко заметил Казуха.

— Нет, оно подходит мне слишком уж сильно, — с каменным лицом поспорил Кузуши и, осторожно размотав пальцы Казухи, поцеловал его в центр ладони. Поднял тяжелый взгляд и посмотрел глаза в глаза, томно и вызывающе.

Секс с Кузуши всегда был не таким, каким его можно было бы представить, познакомившись с этим человеком. Никакой жестокости, никакой боли, никакой спешки. Казуха не был уверен, что хоть раз встречал настолько внимательного и чуткого любовника — да что там, он сам не был настолько внимательным и чутким любовником, хотя обычно именно таким его называли. Ему иногда говорили, что стоит поторопиться, а он только улыбался и продолжал. Настоящую пытку подобного подхода он понял только тогда, когда оказался по другую сторону. Скручивающееся узлом возбуждение, судорожная нужда сделать в ответ хоть что-то — приятное для партнёра, конечно, но ещё желательно поторопившее бы его, и туман в голове.

На этот раз что-то было не так. В Кузуши чувствовалась несвойственная ему торопливость. Она проявилась и в том, как быстро он отпустил свою новую игрушку — руку Казухи, всего лишь облизнув пальцы и позволив завороженному от картины и разрывающих противоречивых эмоций любовнику протолкнуть три пальца себе в рот. Проявилась и в том, как недолго он Казуху растягивал — по своим меркам, конечно же. В какой-то момент недоумение Казухи вылилось в лёгкую обиду, и он, раздражённо выдохнув, положил руку Кузуши на грудь.

— Стоп, — сказал он. Кузуши движения тут же остановил и склонился над его лицом ниже. — Разговор вышел не самый лучший, но если что-то не так, а что-то явно не так, я не дурак, то мне это всё не нравится.

Они действительно могли бы закончить процесс вот так, с повисшей в воздухе недосказанностью, но Казуха был уверен, что оргазм того не стоил — вряд ли бы он получился таким же великолепным, как и предыдущие.

Кузуши прищурился.

— Дело не в разговоре, — коротко сказал он и поднял одну руку, отвёл чёлку Казухи в сторону. Слегка повёл плечами, на секунду их сгорбив. — И если ты собираешься всё прекратить, то способ выбрал не самый удачный.

Казуха моргнул и понял, его рука машинально приласкала бок Кузуши, поднялась выше и обхватила грудь так, чтобы задевать сосок. Слегка смутился — но руку не опустил.

— Тогда в чём?

Кузуши помолчал, играя с его чёлкой, а потом будто выдохнул — и кривовато улыбнулся.

— Ни в чём, что мы можем контролировать. В любом случае, ты привёл меня в чувства. Больше я не буду отвлекаться на другие мысли.

Он остался верен своему слову, но в какой-то момент Казуха даже подумал, что лучше бы не оставался. Толчки его бёдер стали издевательски медленными, а прикосновения к изнывающему от отсутствия внимания члену Казухи — лёгкими и почти незаметными, почти невесомыми. Казуха тянулся вниз сам, но его жаждущие руки легко отводили. Правой — ранее запретной — Кузуши уделял особое внимание, то покусывая пальцы, то просто переплетая их в замок со своими. Чувствительность в этой руке была не так хороша, как в другой, но всё же эти ласки, казалось Казухе, выходили за пределы обычной внимательности Кузуши — и от этого в груди что-то приятно переворачивалось.

В какой-то момент Кузуши пробежался пальцами по горлу Казухи, слегка надавил на кадык, заставив сглотнуть и пропустить вдох, и оставил ладонь свободно лежать поверх разгорячённой кожи.

— Я хочу кое-что попробовать. Согласен?

— Доверяю ли настолько, чтобы согласиться на что-то неопределённое? — иронично спросил Казуха, хотя рука на его горле даже не намекала, а говорила прямо. Ответ, впрочем, был куда более чётким — почти до смущения. — Да.

Глаза Кузуши, и так почти чёрные от возбуждения, стали совсем уж дикие, но действия остались выверенными и мягкими. Такой же мягкой сначала была и хватка его ладони на горле Казухи — даже неудобства не причиняла, хотя забыть о ней было нельзя. Потом дышать стало чуть сложнее, и вкупе со всё такими же выматывающими от удовольствия толчками бёдер Кузуши это заставляло туман в голове густеть и густеть. Когда к усиливающемуся нажатию Кузуши решил ускорить темп, Казуха уже потерялся в ощущениях: в том, как приятно ему от толчков, в том, как ноет от возбуждения член, в том, как каждый вдох приходится вырывать с усилием.

И всё это накапливалось, накапливалось, накапливалось — пока Казуха не понял, что вдохнуть не может вовсе, а по простате попадают всё так же приятно. Один толчок, второй, третий — и Кузуши полностью отпустил его горло, как раз в момент очередного вдоха. Хлынувший в лёгкие кислород избавил голову от тумана яркой волной — волной оргазма.

Казуха отошёл от этой вспышки достаточно быстро и сфокусировал взгляд на поджавшем губы Кузуши. Он всё ещё находился внутри, но не двигался. Чувствуя, как побаливают лёгкие, Казуха приглашающе обхватил ногами его бёдра.

— Давай, — прохрипел он и ужаснулся тому, как изменился его голос. — И поцелуй меня.

После оргазма толчки были уже не такими приятными и посылали по телу странные мурашки, иногда с отзвуками возбуждения, но Казуха был не против — уж об уткнувшемся буквально через несколько минут к нему в плечо Кузуши и говорить было нечего.

Какое-то время они — уже избавившиеся от всего наведённого беспорядка и повалившиеся обратно на кровать — просто лежали.

— Я планирую пойти путешествовать по миру — в прошлый раз я успел побывать только в Ли Юэ, — сказал Казуха.

Кузуши приподнялся на локтях и недоуменно на него посмотрел.

— Что...

— Но сначала я, конечно, ненадолго остановлюсь в Ли Юэ. Нужно отдохнуть, перед тем как отправляться в путешествие, пусть теперь оно и не морское, а пешее. Я знаю место, где сдадут хорошую квартиру за нормальную цену.

— Ты говоришь мне, потому что хочешь, чтобы я остался с тобой, — без выражения произнёс Кузуши.

Казуха внезапно почувствовал, что от его ответа зависит очень многое, но всё равно сказал именно то, что и собирался изначально — чистую правду:

— Наоборот. Мне всё равно, куда идти, так что я не уговариваю тебя остаться со мной — я прошу позволить мне остаться с тобой. Подозреваю, что твоя конечная цель не Ли Юэ, но мы могли бы ненадолго там остановиться — и уже после этого отправиться туда, куда тебе нужно.

Кузуши смотрел на него прямо и не отрываясь, и в этом взгляде было столько непонятных эмоций, что Казуха почувствовал, как теперь уже у него теплеют щёки — не пятнами, а нежным румянцем, это он знал. Знал он и то, что именно означают такие наполненные непонятно чем взгляды — наверняка у самого сейчас такой же.

— Просто... — сказал Кузуши и прочистил горло. — Просто давай сойдём с корабля и потом уже решим.

Кузуши стоял на досках не корабля, а порта уже несколько секунд спустя после того, как корабль Бэй Доу мягко ударился о лиюэйский берег. Казуха оказался рядом не сразу — у него всё-таки были некие обязанности на корабле, хотя и последние: он уже сказал капитанше, что покидает её. Бэй Доу восприняла эту новость без удивления, но на прощание обняла так, что кости затрещали. И сказала, что если бы знала, как этот Кузуши заставит его сиять — сама бы нашла парня, перерыла бы всю Иназуму, но впихнула на свой корабль.

Улыбаясь, Казуха только качал головой. Он действительно был влюблён — и был почти уверен, что чувство взаимно настолько, насколько дрянной характер Кузуши вообще позволяет взаимность. Но с корабля он сошёл бы в любом случае. Ему не нужно было больше искать того, кто будет нести в себе волю Томо, — то, что он сам нёс в себе эту волю, до сих пор вызывало слишком непонятные и свежие чувства, чтобы их разбирать, так что Казуха подобные мысли игнорировал, — но и в Иназуме, и в Ли Юэ его ничего не держало.

Сказать больше: из Иназумы его слишком многое гнало.

Когда Казуха поравнялся с Кузуши, тот подхватил его за запястье руки — правой и без бинтов — и неожиданно поднял свободную, высокомерно махнул.

— Прощайте, неудачники! — крикнул он через плечо матросам и Бэй Доу, которые ответили ему невнятным гулом и восхищённо-раздражённым цыканьем капитанши.

— Даже попрощался, — со смехом заметил Казуха, не возражая против того, что Кузуши куда-то его тащил. — Я думал, тебя они бесят.

— Ты не ошибся.

— И всё же?

— Если бы я не общался ни с кем из тех, кто меня бесит, — Казуха не видел, но чувствовал, как Кузуши закатывает глаза, — я бы не говорил вообще.

Драматизм этого заявления зашкаливал, и Казухе оставалось только беспомощно улыбаться. Кузуши, между тем, отвёл его именно туда, куда и намеревался. Далеко от доков они не отошли, остановились в укромном уголке, где никто их не видел и не слышал. Странное место для разговора и совершенно непригодное для какой-либо близости: доки никогда не были чистотой похожи на вылизанные жилые кварталы для тех, кто побогаче да поспокойнее.

Пока Казуха с лёгким удивлением разглядывал сваленные в беспорядке ящики, Кузуши собирался с мыслями. Времени на это Казуха ему предоставил достаточно, после ящиков запрокинув голову и с прищуром посмотрев на виднеющееся между крышами обступивших их с двух сторон строений небо.

— Не хотел устраивать сцену посреди улицы и не хотел затягивать, — наконец, сказал Кузуши, и Казуха опустил взгляд на него. После ясной светлости неба стоящий в тени Кузуши казался почти зловещим. — Я согласен остаться на какое-то время в Ли Юэ. Более того, я этого и хотел. Прежде чем переходить к своим дальнейшим планам мне надо... кое с чем разобраться. И удобнее всего это сделать будет именно здесь, потому что после смерти Моракса в Ли Юэ не любят Фатуи.

— Фатуи нигде не любят, — справедливо заметил Казуха, слегка хмурясь. — Но зачем ты им нужен?

— Фатуи не любят нигде, но именно Ли Юэ предпринимает активные действия для того, чтобы как можно меньше людей Снежной осталось на их территории. Ещё Мондштадт, но тут куда легче затеряться и остаться незамеченным... — Кузуши слегка задумался, будто что-то высчитывая. — Да, тут лучше. В Монде сейчас сидит не сам Магистр, а исполняющая его обязанности. Даже если она издаёт приказы, то действует излишне осмотрительно.

— Кузуши.

— Я Шестой Предвестник Фатуи, — встретившись взглядом с Казухой, сказал Кузуши. — Скарамуш, Сказитель, называй как хочешь. И я сбежал из Иназумы с тем, для чего Фатуи там и находились — так что теперь меня ищут.

— Значит, ты предатель, — медленно сказал Казуха. Слова Кузуши об отношении к клятвам, сказанные, по ощущениям, когда-то очень давно, обрели совершенно другой смысл. Как и реакция на то, что Казуха тогда не согласился. — Ты не считаешь себя предателем, не так ли?

Он знал, конечно, чем занимались в Иназуме Фатуи. Узнал уже постфактум — к Сопротивлению он не принадлежал, они с Бэй Доу присоединились ко всей этой заварушке в качестве наёмников, а значит, и с заманчивыми предложениями ни к ним, ни к другим таким же наёмникам, которые на Ватацуми не базировались, не подходили. Но у него было немало знакомых оттуда, так что когда после отмены Охоты солдаты устроили пир, а он начал спрашивать об отсутствующих лицах...

Не то чтобы реакция Казухи была красивой. Он понимал, почему люди шли на такое, но не принимал. Он понимал, что именно спрос создаёт предложение, но не мог не винить Фатуи — точно так же, как в смерти Томо винил Сёгун Райден, хотя на самом деле она была не настолько виновата. Эмоции не контролировались доводами разума.

— Я никогда не был верен Царице, так можно ли говорить о том, что я её предал? Но если меня поймают, то доставят в Заполярный Дворец, где она вынесет мне приговор, — равнодушно дёрнул плечом Кузуши — Скарамуш. — Казнит, скорее всего. Царица изначально знала, что у меня в Иназуме есть личный интерес, а потому не посылала туда. Я не только выкрал Гносис, но и ослушался её приказа. Список прегрешений будет длинным.

— То есть ты не принимал участия в передаче Глаз Порчи...

— Нет, это была как раз моя инициатива, — оборвав его, сказал Предвестник и скрестил руки на груди. На Казуху он не смотрел — его равнодушный взгляд был направлен куда-то слегка мимо. — И я всё ещё считаю, что не сделал ничего... как бы выразиться... преступного. Не уверен, предупреждали ли мои люди ваших людей о последствиях, но скорее всего хоть какая-то информация просочилась сразу. Позже солдаты Сопротивления и сами поняли, чем грозит применение Глаза Порчи, просто из опыта — но всё равно им пользовались. Знаешь, что это означает?

— Ты подсадил их на наркотик, — проговорил Казуха сопротивляющимися губами.

— Нет, Казуха. Наркотики вызывают зависимость, — Кузуши шагнул ближе и наконец посмотрел на Казуху. Хотел бы он сказать, что лицо Предвестника ничего не выражало, но это была бы ложь: взгляд у Скарамуша был жадным, ищущим. — Я дал им обоюдоострое оружие. То, что они продолжили таким оружием пользоваться — исключительно их вина. Или заслуга, тут уж как посмотреть.

Это была бесчувственная логика. Эмоции не поддавались разуму, но эти логические цепочки были полностью их лишены. Не было ни понимания, ни сочувствия, ни сопереживания загнанному Сопротивлению, которому было слишком тяжело сражаться против регулярной армии Иназумы: обученной, большой, обеспеченной припасами и хорошим оружием.

И всё же в том, как Кузуши на него смотрел и каким тоном говорил, были эмоции. Он хотел, чтобы Казуха согласился — он хотел, чтобы Казуха хотя бы понял. Ну, что же. В недостатке мозгов Казуху никогда не обвиняли, потому что мозги у него были, так что он понимал. Но соглашаться?..

Все возможные в данной ситуации слова горчили на языке. Казуха представил, как сейчас негромко говорит всего несколько слов — и уходит, оставляя наверняка в таком случае мигом помрачневшего и закрывшегося Скарамуша одного. Возможно, он не помрачнеет, а наоборот возмутится, прямо как тогда, когда Казуха впервые с ним не согласился?

— Я не хочу говорить с тобой об этом, — наконец сказал Казуха. Эти слова тоже горчили на языке, а ещё эхом возвращали на день назад, когда то же самое он сказал в ответ на обвинения в сторону Томо. — Я тебя понял, правда. Но я... я не могу. Я не согласен.

Скарамуш вскинулся — и это тоже было эхом прошлого. Казуха его опередил:

— Что именно мне нужно знать?

— Что? — повторил Кузуши.

— Ты сказал, что забрал что-то, что нужно Фатуи и что тебя ищут, — терпеливо объяснил он. — Что мне нужно знать, чтобы тебя не выдать? Конечно, мы постараемся и вовсе не пересекаться с Фатуи, но если всё же придётся, то куда логичнее будет, если взаимодействовать с ними буду я.

Кузуши долго смотрел на него, а потом выпалил:

— Если думаешь переметнуться к ним, то знай, что все остальные Предвестники — ещё хуже, чем я.

— Да, я понимаю.

— Не понимаешь. Тарталья — чертов маньяк, который только и думает о том, как бы с кем-то подраться и искупаться в крови, Педролино...

— Я верю тебе на слово, — мягко оборвал его Казуха и подошёл поближе, подтолкнул к выходу из этого тёмного переулка, в котором они стояли уже попросту неприличное количество времени. — И точно не собираюсь общаться с другими Предвестниками или просто Фатуи без нужды. За исключением тебя, конечно же.

Всё дело было в том, думал Казуха, пока вёл Скарамуша к обещанному месту, где они могут снять жильё, всё дело было в том, что эмоции были подобны логике. Если логика снабжала обе стороны аргументами, то эмоции снабжали обе стороны чем-то, что привлекало — или наоборот отталкивало. И пусть вся эта инициатива с Глазами Порчи была отвратительна в своём равнодушии к обычным людям, и пусть Казухе хотелось рвать и метать, и пусть шрамы на руке почти чесались от переполняющих эмоций, он всё ещё помнил, как пах Кузуши.

Одинокий, древний запах. Не злой, просто тоскливый.

Ветер грустно растрепал шерсть уличных кошек, заставив парочку недовольно зашипеть, а самую спокойную — начать вылизываться, избавляясь от беспорядка, что этот ветер причинил.

Уже стоя в только что снятой квартире, — Скарамуш оттеснил его в сторону, когда речь пошла об оплате, и Казуха не стал спорить, хотя деньги были и у него, — он скинул с плеч рюкзак с вещами и зарылся пальцами в пропахшие солью после путешествия по океану волосы.

— Ты злишься.

— Было бы странно, если бы я не злился, — согласился Казуха.

— И ты... я тебя не понимаю.

Казуха вздохнул и повернулся к Скарамушу. Тот не выглядел беспомощным, хотя именно таким должен быть после своих полных искреннего непонимания слов — он выглядел злым. Что не было удивительным, конечно же. Злостью оборачивалась любая неподконтрольная Кузуши эмоция.

— Всё дело в том, что ты мне нравишься, — сказал он, и Скарамуш замер. — Я не собираюсь тебя оправдывать: то, что ты сделал, было ужасно, и я тебя за это не прощаю. Я зол. Я не согласен. Но я не могу повлиять на прошлое, я могу повлиять только на твоё отношение к этому прошлому и на то, что ты будешь делать в будущем. Конечно, я не исключаю и того, что всё будет наоборот: это ты изменишь моё мнение, и я буду в будущем совершать другие поступки. Но ни того, ни другого не произойдёт вовсе, если я просто уйду. А я не готов от тебя отказаться... если, конечно, ты согласен. Насильно мил не будешь.

Посмотрев Кузуши в глаза, Казуха споткнулся о свои же слова и растерянно замолчал. Если раньше он думал, что Кузуши смотрит на него в ответ с той же неуверенной, новой любовью-влюблённостью, что смотрел он, то сейчас эти чувства преобразились во что-то почти пугающее по своей силе. Скарамуш шагнул вперёд — и Казуха невольно отступил назад, но потом опомнился и позволил парню подойти ближе, взять его лицо в свои ладони.

— Я, — сказал Скарамуш, и глаза у него были одновременно дикими и страшно сосредоточенными, — никогда и никуда тебя не отпущу.

Казуха мягко фыркнул, но всё же согласно кивнул. Странное ощущение опасности, что окружало его будто напряжение Электро на острове Сэйрай, но почему-то не жалило, всё не уходило.

— Ты не понимаешь, — почти прошептал в его губы Кузуши. — Ну и ладно.

И они поцеловались, но дальше это дело не зашло: обоим хотелось смыть въевшуюся за путешествие соль с кожи, с волос и даже с одежды. По итогу под душем всё и продолжилось, и они целовались, отфыркиваясь от воды, а потом Скарамуш опустился на колени и взял член Казухи в рот. Он опять действовал нетипично быстро, непривычно резко, но теперь в этой спешке была не мрачная обречённость, а нечто совершенно противоположное. Казуха не мог — не успевал — этим странным чем-то насытиться, а потому руки после оргазма почти реально тряслись, когда он доводил до финиша и Кузуши, смотря на него жадными, жадными глазами.

Когда они были отмытыми и удовлетворёнными, а Казуха рассеянно вытирал волосы полотенцем, Кузуши неожиданно забрал полотенце и взял его руки в свои. Положил на свою до сих пор голую грудь.

Казуха моргнул, не очень понимая, чего от него хотят, но послушно провёл от сосков до слегка прощупываемых рёбер, повёл было ниже, но Кузуши с раздражённым вздохом перехватил его руки за запястья и опять положил в начальную точку.

— Я ценю инициативу, — суховато сказал он, — но дело всё же в другом. Попробуй забрать.

— Забрать? — Казуха со смешанными эмоциями уставился на его голую кожу. — Твоё сердце?

— Именно его.

Через пару минут Казуха держал в своих руках Электро Гнозис — и пусть о такой вещи, как Сердце Бога, он узнал буквально в тот же момент, как оно попало к нему в руки, ценность фиолетовой небольшой фигурки им была осознана ещё до всех объяснений, когда фигурка была извлечена из груди Кузуши. Никто не будет хранить нечто неважное в таком месте. Никто не будет с таким напряжением дышать в момент, когда забирают что-то неважное.

«Вот, что нужно было Фатуи», — сказал Скарамуш.

«И вот, что нужно было мне», — сказал он секундой после.

— Значит, частичка могущества Сёгун Райден... — негромко сказал Казуха, испытывая — в который раз уже за этот день — смешанные эмоции. — Подозреваю, что не каждый сможет сдержать её в себе.

— Конечно, нет, — с кривой улыбкой согласился Кузуши. — Но я был создан именно для этой цели — так что у меня получается. Я не только Фатуи, но и не человек, понимаешь. Сёгун создала меня... около пятисот лет назад, округлим для лёгкости восприятия. Ей нужно было тело, чтобы спрятать в него своё сознание, и я был одной из двух созданных кукол. Для вместилища Её Превосходительства, как ты понимаешь, был выбран не я.

Казуха подумал: «Прямо как иназумские кузнецы на заказ знатных господ выковывают два меча и отдают заказчику тот, что получился лучше». По заплясавшей на губах Кузуши кривой улыбке он понял, что хотя бы часть мысли нечаянно высказал вслух.

— Почти, — Кузуши улыбался, но в этой улыбке не было ничего, кроме механического движения мышц. — Я был всего лишь пробным вариантом. Никогда и не планировалось использовать меня по назначению. Эта лисица так уговаривала Сёгун убить меня... Но Райден Сёгун свойственно милосердие. Мы уже говорили об этом, помнишь?

Реакция на негромко засмеявшегося Кузуши была, считай, инстинктивной: Казуха осторожно втолкнул фиолетовую фигурку обратно, туда, где ей и было место, и обнял юношу, — можно ли было так его называть, учитывая, что лет ему было больше, чем любому ныне живущему человеку, и в несколько раз? — положив его голову себе на плечо. Скарамуш тоже вцепился в него — да так крепко, что наверняка до синяков. Он не плакал, но дышал после своего смеха как-то подозрительно тихо, будто заталкивал этот страшный смех подальше.

Казуха думал: как же это ужасно, как же это отвратительно, когда ты создаёшь — ещё хуже, чем приручаешь — кого-то, а потом выкидываешь его, словно ненужную игрушку. Кузуши мог как угодно долго шипеть на «лисицу», — наверняка Яэ Мико, — но было видно, что в чём-то он с ней согласен, и от этого становилось только больнее.

Казуха думал: как же несправедливо, что за все пятьсот лет бродящий по свету юноша с пугающим именем Куникузуши так и не нашёл никого, кого хотел бы никогда и никуда не отпускать; никого, кто не хотел бы никогда и никуда не отпускать его самого.

Казухе, сказать честно, подумать было о чём на месяцы, а то и на годы вперёд. И то, что самурай из него не получается совсем, потому что уважение к Её Превосходительству, которое ещё теплилось в его душе, пропадало столь же стремительно, как он эти мысли обдумывал, было ещё самым лёгким.

В Ли Юэ действительно оказалось немного Фатуи, и Предвестника в Кузуши никто не узнавал. Казуха изначально думал, что так и будет, но когда через несколько дней ничего страшного так и не произошло, он вдруг осознал, что из плеч окончательно ушло напряжение — а он даже не замечал, что их сковывало подсознательным опасением. Скарамуш свободно ходил по улицам, общался с людьми в своей невыносимой манере и был неизменно нежен с Казухой — не забывая и про свои колючки, конечно же. Он пытался то ли что-то сделать с Сердцем Бога, то ли понять что-то с его помощью, и для этого требовалось время.

Казуха был не против подождать. Более того, ему ожидание было на руку: в один день он разложил пришедшие в голову вариации иероглифов, написанных на листах красиво и с соблюдением всех правил каллиграфии (часы и дни ушли на то, чтобы сделать всё правильно), по полу их квартиры и задумчиво уставился на них. Решать было, конечно, не ему — но некоторые нравились ему больше, чем другие.

Когда это увидел Кузуши, он ненадолго застыл в шоке.

— Что, — наконец выдавил он, — это такое.

— Я думал о твоём имени, — как само собой разумеющееся, сказал Казуха. — Я помню, что ты говорил, что «Куникузуши» тебе подходит даже слишком хорошо, и не имею права спорить в этом вопросе, но тебе нужно имя хотя бы для всего мира. И иногда его придётся писать. Хочешь оставить «崩»? Если хочешь, чтобы читалось так же, можно использовать...

Кузуши опустился на пол между всех этих листов и взял в руку ближайший, пока Казуха размеренно перечислял варианты: для начала те, что попросту нравились ему больше всего, постепенно переходя на менее любимые.

— У тебя отвратительный почерк, — сдавленно оборвал его Скарамуш и, положив лист обратно на пол, бережно разгладил слегка смятую сторону.

Казуха пожал плечами, не пряча улыбки.