Дороже, чем золото

– Если бы ты был на моей стороне, ты убил бы меня сразу после свадьбы, – Эймонд хлопает Люка по груди и расправляет складки его камзола. – Это, по крайне мере, было бы действительно честно.

Notes:

Вижу цель - не вижу препятствий! Омегаверс, прости господи, омега!Эймонд, альфа!Люк, договорной брак, вынужденные отношения, сомнительное согласие, упоминание (и даже реализация) мпрега, выкидышей и мертворождений, драма в чистом виде, я похерила все таймлайны для сюжету. Я предупредила.

Work Text:

Их венчают прямо накануне жара – Люк чувствует отголоски терпкого запаха на кончике языка, когда целует Эймонда в губы, и тяжело хмурится. С матери сталось бы выждать, когда Эймонда бросит в ближайший жар, но Люк не задаёт вопросов – мать улыбается ему ободряюще, и он неловко тянет уголок губ в ответ. Эймонд перед ним похож на мраморное изваяние, холодное, белое и неподвижное, и его единственный глаз такой же – холодный и неподвижный, словно пустой. Словно Эймонд не может поверить, что это действительно происходит – происходит с ним.

Ему даже не дают попрощаться с леди Алисентой – та отплывает с Дрифтмарка сразу после церемонии. Мать целует Люка в скулу, привстав на носки, и берёт его огрубевшее лицо в ладони – она должна быть горда и весела, но в её глазах только непроглядная антрацитовая чернота. Люк всегда думал, что люди, которые выигрывают войны, должны выглядеть счастливыми.

Он ошибался.

– Я знаю, ты справишься, – шепчет мать прежде, чем оставить его. Она привычно улыбается, рассматривая его бесхитростное лицо, и Люк сжимает её узкие ладони в мозолистых пальцах.

– Я сделаю всё, что ты захочешь, – обещает он.

Мать хочет слишком многого – он сделает всё, что она ему скажет.

Брак заключается не для праздного веселья и не для отвода глаз – Люк не знает, что для матери желаннее: укрепить семейные связи или унизить семью леди Алисенты ещё больше. Она выдаёт Эймонда за собственного сына, не моргнув глазом, потому что знает: Эймонд ничего ему не сделает. Теперь он – самый прилежный заложник на Дрифтмарке, потому что его мать и сестра – такие же заложники, только в Королевской Гавани. Быть может, было бы милосерднее убить их – Люк не знает. Ему не дано выбирать.

У них должны были быть общие покои, но Люк распорядился иначе – он просто не мог представить их вдвоём в одной комнате. Спальни огромны – их две, и между ними в лучах заходящего солнца замерла просторная гостиная. Слышно, как трещит разгоревшийся огонь в каминах и как прибой разбивается о высокие стены засыпающего замка. Терпкий запах накрывает Люка воздушным шлейфом, стоит ему переступить порог покоев, – он не может понять, из чего тот состоит. Различает только горькую ноту – будто дым от костра растекается по языку.

Молодая служанка стоит у запертых дверей – её, как и многих, привезла с собой мать. Девушка дрожит и смотрит испуганно – она бледна и растеряна. В конце концов, её можно понять.

– Ваша милость, – она кланяется, и её движения похожи на ломаные па деревянной куклы. – Принц Эймонд прогнал меня, – она разве что не всхлипывает. – Он сказал, что…

Она просто хочет выполнить свою работу.

– Я знаю, – Люк сжимает переносицу в пальцах и машет рукой одному из гвардейцев. – Проводи её на кухню, – велит он и старается улыбнуться девушке чуть ободряюще. – Ей сегодня досталось.

Покои Эймонда темны и холодны – он мечется по кровати в беспамятстве, и его крепкие руки с чётко очерченными сухожилиями сжимают простыни так крепко, что грозятся порвать. Он почти не соображает – его лицо покрывается липким румянцем, а короткие ресницы мелко дрожат. Люк садится на кровати рядом с ним – выжимает мокрое тряпьё, оставленное в медной чаше с водой, и обтирает Эймонду скулы. Тот открывает единственный глаз мгновенно – второй горит удивительной красоты сапфиром, и Люк не хочет думать, каким образом драгоценный камень оказался внутри пустой глазницы.

Он перехватывает чужое запястье одним резким рывком – Эймонда трясёт в болезненной лихорадке, и его движения становятся вязкими и тягучими. Конечно, он спит с кинжалом под подушкой – Люк сильно удивился бы, окажись Эймонд безоружным. Тот смотрит с такой ощутимой ненавистью, что у Люка сводит скулы, – Эймонд, должно быть, хочет всадить кинжал ему в глаз, осыпать проклятиями или хотя бы прогнать, но он только задушено моргает. Люк не набрасывается на него – это ставит Эймонда в тупик.

– Ты ничего не чувствуешь? – вдруг спрашивает он, и его злой глухой голос похож на шелест ветра в кроне чардрева. Люк лишь пожимает крепким плечом.

– Ты разбил мне нос в детстве, и он неправильно сросся, – объясняет он терпеливо, смотря, как капли пота стекают по чужому виску. – Так что теперь я не слышу запахов.

Губы у Эймонда – сухие, с мелкими трещинками, – поджимаются. Они чуть вздёрнуты в уголках, и поэтому кажется, будто Эймонд всегда полон удушающего презрения. На самом деле не кажется – он действительно им полон.

– Моего ты тоже не слышишь? – спрашивает он напряжённо, и Люк чувствует, как под пальцами каменеют крепкие мышцы.

– Я слышу, как ты зовёшь меня, – он показывает на собственную грудь, будто этот простой жест объяснит все тонкости взаимодействия между такими, как они. – Но не твой запах, – Люк качает головой. – Я ничего с тобой не сделаю.

Крылья носа у Эймонда яростно раздуваются – как у разъяренного дракона.

– Конечно, не сделаешь, – шипит он, и Люк раскрывает пальцы. – Убирайся.

Они вцепляются друг в друга взглядами – и Люк уходит. Эймонд окунается в свой иссушающий гнев с головой – он унижен и разбит. Сломан, как сухая обломанная ветка. Расколот, будто втоптанная в землю мраморная крошка.

Нет никого, кто мог бы его собрать.

Эймонд переносит жар за жаром – их много, потому что Люк рядом. Тот с трудом уходит из-под вязкого шлейфа чужого зова и лишь обречённо качает головой. Он должен – это то, чего ждёт от него мать. Мать хочет, чтобы у Дрифтмарка был наследник: а если Королева чего-то хочет – она всегда это получает.

– Прошло уже полгода, – улыбается мать, когда Люк посещает Королевскую Гавань.

Он не входит в Малый Совет, но командует Королевским Флотом, поэтому время от времени его любезно приглашают на собрания. Люк их не жалует – но у него нет выбора. В этот раз мать позволяет взять Эймонда с собой – тому разрешено встретиться с семьёй. Башни Красного Замка и купол Драконьего Логова видны даже при входе в Залив – Эймонд смотрит на них пустым взглядом, и только кончики его пальцев нервно подрагивают. Он потерял всё: дом, семью, дракона, свободу, и он даже не может их оплакать. Было бы милосерднее дать ему умереть – но Люк не выбирает.

Он берёт узкие ладони в свои собственные – лицо матери кажется осунувшимся и усталым.

– Ты меня торопишь, – Люк пытается отшутиться, и мать улыбается ему. Глаза её, впрочем, темны как грозовое небо. Она мягко гладит его по вихрам волос – это нежный, материнский жест. Так она делала, когда он был ещё ребёнком, – она всегда любила своих детей: но это не помешало ей расставить их на политической доске, словно шахматные фигуры.

– Дрифтмарку нужен наследник, – говорит она вкрадчиво, и Люк тяжело прикрывает уставшие глаза: за последние месяцы его советники успели вывести его из себя этими разговорами. – Если дело в принце Эймонде, я бы могла…

Она смотрит в сторону – туда, где леди Алисента отчаянно сжимает руку Эймонда в собственных дрожащих ладонях. Леди Алисента выглядит ужасно – из неё словно пропали все краски: побледнело осунувшееся лицо, потускнел ворох густых волос, поблёкли яркие глаза. Кажется, будто от неё осталась лишь бледная тень.

Люк качает головой.

– Не надо, – говорит он, и его голос звучит чересчур жёстко. – Я сам с этим разберусь.

Мать улыбается.

– Я знаю, – и привычным жестом целует его в скулу.

Когда они отплывают, леди Алисента держит лицо Эймонда в ладонях – она что-то шепчет ему, и её глаза полны жалкого, обречённого отчаяния. Быть может, она просит Эймонда быть смиренным, быть может, просит отомстить – Люк не знает. Эймонд целует её в лоб прежде, чем снова оставить, – она прячет лицо в ладони и, должно быть, горько плачет. Люк ждёт Эймонда у трапа – они не смотрят друг на друга, когда тот поднимается на корабль.

Они вообще никогда друг на друга не смотрят.

Месяцы сменяют друг друга – мейстеры докладывают Люку о времени, когда Эймонд впадает в жар, но тот знает об этом и сам: он не слышит запах достаточно хорошо, но его отголоски всё равно кружат ему голову. Он не может заставить себя – у него дрожат кончики пальцев, а в висках заполошно стучит. Ему мерзко от одной только мысли, что…

– Ваша милость, – зовёт его одна из служанок, и Люк с трудом вскидывает тяжёлую голову. Девушка прячет испуганные глаза, и в груди у Люка болезненно сжимается.

Покои Эймонда, как и всегда, темны и холодны – он лежит в ворохе подушек неподвижным изваянием, и простыни под ним беспорядочно сбиты. Его лицо разрисовано густым румянцем, а единственный глаз блестит ярче сапфира в пустой глазнице. Эймонда трясёт – он в самом разгаре своей болезненной лихорадки. Люк смотрит на него так, будто поднимается на плаху, – ему бы ненавидеть Эймонда, но он не может.

– Раздевайся, – велит тот глухо, и его руки, сложенные поверх живота, кажутся выточенными из мрамора.

Люк слушается – настойчиво стучит в висках. Он дышит быстро и задушено – чужой запах ложится на его обнажённые плечи тонким шлейфом, и его вкус растекается по языку горьким дымом. Эймонд переворачивается на живот одним неуклюжим ломаным движением – его пальцы вцепляются в края подушек, и он стискивает челюсти до утробного скрипа. Он почти не дышит – вздрагивает, когда Люк кладёт ладонь под его рёбра, и, должно быть, бездумно вжимает голову в плечи. Люк смотрит на линии его крепкой спины – на изгиб позвоночника, ямку поясницы, углы лопаток, разлёт плеч, – и качает головой.

– Нет, – говорит он тихо и чувствует, как сохнет в горле. – Я не могу.

Его голос звучит жалко – он будто пытается оправдать себя, и это мелочное желание мерзким сиропом растекается у него в груди. Люк поднимается с кровати одним неловким движением, но не успевает даже отойти на шаг – Эймонд буквально вскакивает на колени, и его пальцы впиваются в чужое горло. Он тянет Люка на себя рывком – его сухие губы накрывают Люку рот, а влажная от жара кожа прижимается к его собственной. Будто я могу, рычит ему Эймонд, сжимая его подбородок в пальцах с таким остервенением, что под ногтями остаются неглубокие царапины. Его запах забивается Люку в глотку и наполняет, словно пустой сосуд, – под завязку. Он наматывает ворох чужих волос на кулак и толкает Эймонда на кровать – у него темнеет перед глазами, и он попросту не может дышать.

Люк буквально выходит из себя – он берёт Эймонда, оставляет на его шее уродливую багровую метку, а после лежит, уткнувшись лбом тому в лопатку, и пытается понять, как ему теперь смотреть на себя в зеркало.

Как ему теперь смотреть на Эймонда.

Жизнь, впрочем, расставляет всё по своим местам, – мейстеры приносят Люку радостную новость, и тот понятия не имеет, как к ней относиться. Эймонд не смотрит на него – он привычно мрачен, закрыт и отчужден. На Дрифтмарке нет никого, кому он мог бы доверять и с кем мог поговорить, – он много времени проводит либо в библиотеке, либо на пустынных пляжах, либо в собственных покоях. Однажды он приходит на пляж, где впервые оседлал Вхагар, – его злость короткая и яростная. Должно быть, гнев – теперь единственное, что не позволяет ему сойти с ума.

Люк отправляет весть в Королевскую Гавань слишком рано – беременность Эймонд не дохаживает. Мейстеры только разводят руками:

– Такое случается, ваша милость, – они даже виновато улыбаются, будто пытаются извиниться за законы природы. – Мало какая беременность сразу же заканчивается родами.

Люк не дурак – он прекрасно осведомлён о подобных процессах. Тот факт, что у Эймонда случился выкидыш, означает только одно – им придётся пробовать снова. Он, словно трус, прячет лицо в мозолистых ладонях – они остро пахнут парусиной и морской солью: так, что даже он слышит эти запахи. Люк думает сбежать в море, но не считает это достойным поступком. С другой стороны, ничего из того, что он делает, нельзя назвать достойным поступком. Он ждёт какое-то колоссальное количество времени – не ради Эймонда, ради себя, – и вновь приходит в разгар его жара. Тот отводит пустой взгляд, а Люк лишь до боли в висках стискивает челюсти – они пытаются.

Снова и снова.

Боги награждают Эймонда шестью беременностями – хотя ночей между ними было в разы больше, – но четыре из них заканчиваются выкидышами, а две – мёртвыми детьми. В один из таких дней, когда Эймонда ломает в ранних родах, мейстеры зовут к ложу Люка – у того дрожат кончики пальцев, когда он слышит это тяжёлое, сорванное дыхание. Он старается не смотреть в сторону Эймонда – бледного и изломанного, – но у него не получается.

Мейстеры только качают головой.

– Мы должны посоветоваться с вами, Ваша милость, – лебезят они, и Люку хочется разбить всё, что только может попасться ему на глаза. Эймонд кричит – коротко и задушено, – и Люк сжимает в пальцах ноющую переносицу.

– Ребёнок умрёт? – спрашивает он глухо.

– Да, если не родится в ближайшее время, Ваша милость.

– А он родится?

– Вряд ли, Ваша милость.

– А Эймонд?

Мейстеры оглядываются друг на друга – Люк стискивает челюсти так крепко, что колет в висках.

– Вам нужно выбрать.

Люк закрывает уставшие глаза – его трясёт, когда он слышит, с каким трудом Эймонд дышит сквозь сцепленные зубы.

– Делайте, что должно, чтобы принц остался жив, – велит он жёстко и отворачивается, когда в Эймонда вливают столько макового молока, что он тут же забывается болезненным сном. Люк видит лишь сбитые окровавленные простыни – Эймонд теряет этих детей одного за другим, но это и его, Люка, дети тоже. Они никогда не скорбели по ним вместе – и никогда не будут.

Эймонд приходит к нему на рассвете – Люк не спал всю ночь, пытаясь разобраться с письмами от вассалов, и когда видит Эймонда на пороге собственных покоев, думает, что тот ему попросту приснился. Поначалу Эймонд ничего не говорит – только подходит к витражному окну и смотрит на тихий прибой, размеренно шумящий под стенами замка. Он складывает руки за спиной привычным жестом – его спина ровная, будто очерчена прямой линией, а профиль холодный и непроницаемый. Люк сидит за тяжёлым столом, не двигаясь, – чернила оставляют жирные кляксы на письме, над которым он корпел всё утро, но ему всё равно.

Эймонд никогда не приходил к нему.

– Ты убил его, – говорит он только, и в голосе его нет ни горечи, ни сожаления. Он будто ничего не чувствует – ни радости, ни гнева, ни печали. Словно пытается влить в себя воду, но никак не может напиться.

Люк бросает перо на бумаги – теоретически, у них могло бы быть шесть детей, если бы боги были чуть более милостивыми. А могло не быть никого, если бы чуть более милостивой была его мать.

– Иначе бы он убил тебя, – отзывается Люк растерянно, но это не кажется ему хорошим объяснением. Эймонд бросает на него короткий взгляд.

– Разве это плохо? – спрашивает он невозмутимо, и Люк осоловело моргает. В лучах жаркого утреннего солнца Эймонд кажется белым и бесплотным, словно призрак, решивший заглянуть на огонёк.

Эймонд не мог умереть сам, пока его мать и сестра доживали свои дни в Королевской Гавани, – но, быть может, было бы милосерднее позволить ему умереть. Люк качает головой – упирается лбом в сплетённые пальцы и качает головой.

Он не знает.

Он ничего не знает.

Джейс прилетает на Дрифтмарк одним ярким солнечным днём – Вермакс радостно резвится на пустынных пляжах, и люди приходят посмотреть на его весёлые игрища. Кто-то даже приводит с собой мелкий скот в подарок дракону – Джейс наблюдает за ним с балконов замка и довольно улыбается, когда Вермакс изрыгает в высокое небо чистейшее пламя. Они с Люком праздно болтают большую часть дня вместо того, чтобы заняться делами, которые мать вверила Джейсу, и в конце концов находят себя за кувшином вина и ребяческим сдавленным смехом. Бейла только-только родила Джейсу первенца – Люк не сразу понимает, что его улыбка сама собой становится нервной и вымученной.

Джейс подливает ему крепкого вина – в камине трещит разгоревшийся огонь, и его свет бросает на высокие стены длинные мрачные тени.

– Извини, – говорит вдруг Джейс, но Люк только упрямо качает головой.

– За что? – спрашивает он с глухим смешком и трёт основание кубка кончиком пальца. – Ты ни в чём не виноват.

– Все мы знаем, кто именно виноват, – выплёвывает Джейс, и Люк неуклюже дёргается. Под рёбрами неприятно зудит.

– С чего ты взял? – чеканит он, не поднимая на брата глаз. Тот, судя по всему, с неприязнью морщится.

– Мейстеры говорят…

– Ты говорил с моими мейстерами в обход меня? – перебивает его Люк, и они тут же встречаются напряжёнными взглядами.

– Я говорил со своими мейстерами, – возражает Джейс, сжимая чашу кубка чуть крепче, но Люк снова не даёт ему договорить.

– Откуда твои мейстеры знают, что происходит на Дрифтмарке?

Джейс смотрит на него так, будто Люк спрашивает какую-то несусветную глупость.

– Все знают, что происходит на Дрифтмарке, – ворчит он, поводя плечами так, будто вдруг чувствует себя ужасно неуютно. – У матери везде есть уши, и ты об этом прекрасно знаешь.

Люк знает – Люк не хочет об этом говорить.

– Мои мейстеры, – отзывается он с нажимом, – только разводят руками, – Люк отталкивает от себя наполненный кубок, и вино разливается по каменной столешнице гладким блестящим пятном. – Никто не может сказать: в нём проблема, или во мне.

Джейс хмурится – на его лице удивление застывает пополам со злостью.

– Зачем ты его защищаешь? – спрашивает он глухо, и Люк, не сдержавшись, хлопает ладонью по холодному столу с такой силой, что переворачивает полупустой кубок.

– Потому что он мой супруг, Джейс! – рявкает Люк. – Что ещё я должен делать?

Вспышка злости хватает его за горло – Люк встряхивает вихрастой головой и лишь поводит тяжёлыми плечами. Джейс сдержанно поджимает губы – он всегда хочет сделать, как лучше, и Люк действительно ценит эту его черту: в чём-то, временами, чересчур очаровательную.

– Мы можем поговорить с матерью, – предлагает Джейс осторожно: когда-то он был первым, кому довелось испытать на себе злость, без предупреждения хватавшую Люка за горло. Память у Джейса превосходная. – Можем попросить, чтобы она дала разрешение на…

Люк всаживает кулак в столешницу прежде, чем успевает подумать, – его рёбра туго расходятся, а в висках ритмично стучит. Кто-то из мейстеров говорит ему накануне:

– Шесть беременностей и ни одного ребёнка. Быть может, вам стоит рассмотреть… – и Люк хватает его за горло так крепко, что мейстер сдавленно закашливается.

– Я сам решу, что мне стоит рассматривать, – цедит он, раскрывая пальцы, и мейстер, испуганно держась за горло рукой, спешит откланяться.

Теперь Люк охвачен похожей злостью – она яростная, всеобъемлющая и практически неконтролируемая.

– Джейс, пожалуйста, – просит Люк, прикрывая глаза. – Закрой рот.

Тот вскакивает на ноги – тяжёлое литое кресло скрипит, когда он толкает его за спину рывком крепких голеней. Джейс раскрывает крылья носа, как рассерженный дракон, и его руки сами собой сжимаются в тугие кулаки.

– Речь идёт о наследии Дрифтмарка! – шипит он разъярённо, и угрюмые тени сходятся на его открытом лице. – О наследии нашего дома, и…

– Давай признаемся, – говорит ему Люк, и голос его звучит низким громовым раскатом, – что этот дом не такой уж и наш.

Джейс чуть не выбивает ему челюсть одним ударом – они сцепляются и, в конце концов, падают на пол, пытаясь разбить друг другу лица. Люк разъярён, но не настолько, чтобы забить до смерти собственного брата, поэтому Джейс прижимает его к холодному камню и снова бьёт в лицо – правда, на этот раз с меньшей силой.

– Наша мать из кожи вон лезла, чтобы удержать власть, а ты готов всё разрушить только потому, что привязался к трофею войны, который тебе дали, чтобы поиграться? – хрипит Джейс, и его слова впиваются Люку под рёбра ножевыми ударами.

Он не привязался, нет – он просто устал.

– И оно того стоило? – спрашивает Люк глухо, чувствуя, как нос наполняется кровью. – Эта власть, этот трон? Оно того стоило, Джейс?

Тот лишь смотрит на Люка со смесью злости и растерянности – он действительно не знает, как ему отвечать.

Люк не ждёт никаких ответов.

Мать гладит его по голове привычным нежным жестом, когда Люк приезжает проведать её.

– Я слышала, вы с Джейсом подрались, – замечает она ворчливо, но Люк только невозмутимо пожимает крепким плечом.

– Эти мальчишеские склоки, ты же знаешь, – он пытается улыбаться, но у него не получается. Мать берёт его мозолистую руку в свои узкие ладони – она смотрит ласково и встревоженно.

– Люк, – зовёт она мягко, и эта мягкость похожа на зыбучие пески. – Если хочешь, я могу вас развести.

Тот вздрагивает так, будто ему только что отвесили пощёчину, – он осоловело моргает и чувствует, как пересыхает в горле. Мать в кои-то веки даёт ему выбор – стоит лишь протянуть за ним руку. Она щёлкнет пальцами, и Эймонд исчезнет из Высокого Прилива – не будет ни его пустого взгляда, ни глухого безразличия, сковавшего его крепкие плечи.

– Найдём тебе подходящую кандидатуру, – продолжает мать, беря его лицо в ладони. – Какую-нибудь чудесную леди или лорда, способного испытывать жар, – она пожимает плечом. – Кого захочешь.

– Что будет с Эймондом? – спрашивает Люк бездумно, и мать смотрит на него, чуть сощурившись.

– Он вернётся к матери и сестре, – говорит она с расстановкой, а затем будто с досадой качает головой. – Если не будет доставлять проблем, как его старший брат.

Люк окидывает её тяжёлым взглядом – стоило ли оно того, думает он и лишь прикрывает уставшие глаза.

– Ты хотела, чтобы я стал лордом Приливов, и я им стал, – чеканит он, кладя ладони на её плечи. – Ты хотела, чтобы я возглавил Флот, и я его возглавил. Ты хотела, чтобы после войны я взял Эймонда в мужья, и я это сделал, – Люк стискивает челюсти так крепко, что колет в висках. – Если ты хочешь, чтобы у нас были дети, – он с трудом сглатывает, – значит, они будут.

Он чувствует себя так, будто его только что перемололо в драконьей пасти, – оглушительно стучит в груди, мелко подрагивают кончики пальцев. Мать лишь тепло улыбается ему.

– Я знала, что могу на тебя рассчитывать.

Конечно, она может. Люк закрывает глаза, когда мать целует его во влажный висок, – она кажется ему самой прекрасной женщиной в мире.

И самой ужасной.

Впрочем, Люк опрометчиво отвергает её предложение по собственной воле – он не знает, почему. Ему стоило всего лишь согласиться, чтобы кошмар, связавший его с Эймондом, наконец, закончился – но он не смог. Он будто испугался, но так и не понял, чего именно, – когда он возвращается, Эймонд смотрит на него бездонной морской пустотой. Они не говорят.

Они никогда не разговаривают.

Эймонд переносит жар за жаром, но к Люку приходит, когда лихорадка не бросает его в вязкое болезненное беспамятство. Он в здравом уме и трезвой памяти – ночные сумерки окутывают его дрожащими тенями, и он кажется ещё более бледным, чем есть на самом деле. Эймонд молчит – когда закрывает за собой дверь, когда расстёгивает пуговицы дублета и когда снимает тонкую сорочку через голову. Он молчит, когда сжимает пальцы на вороте чужого камзола и молчит, когда накрывает чужой рот своим собственным, – Люк не слышит ни его жара, ни его терпкого запаха, но его голова кружится, когда Эймонд нетерпеливо прижимается к нему.

В пылу лихорадки всё кажется каким-то благостным и будто само собой разумеющимся – теперь же Эймонд под ним выглядит привычно закрытым и отчуждённым. В нём мало естественной смазки и нет никакого неудержимого желания – он будто неосознанно ищет тепла, и Люк качает головой, стоит им вжаться друг в друга. Эймонд тесен – теснее, чем бывает в разгар жара, – и он кривит поджатые губы, когда Люк припадает на руки над его крепкими плечами, сведёнными судорогой. Ему, должно быть, больно.

– Нет, – шепчет Люк сосредоточенно и обхватывает чужое бедро, ладное и стальное, пальцами. – Так не пойдёт.

Он сползает с кровати одним быстрым уверенным движением – Эймонд вскидывается за ним на локте, но замирает, стоит Люку накрыть его ртом. Мелкая дрожь охватывает его от лодыжек до кончиков пальцев – он запрокидывает голову, открывая тугую шею, и его бёдра почти бездумно толкаются Люку в рот. Вот так, думает тот, и с такой силой сжимает каменное колено в ладони, что Эймонд заполошно шипит. Он не произносит ни звука, только тяжело и глухо дышит – его грудная клетка ходит ходуном, и белое лицо покрывается алыми пятнами. Когда Люк с силой вбирает его в рот, Эймонд отталкивается от смятой постели – обхватывает чужую голову руками, и Люк чувствует, как Эймонда трясёт над ним. На языке он ощущается вязкой горечью – Люк не успевает даже вздохнуть, потому что Эймонд грубо хватает его за волосы. С силой тащит к себе и накрывает его опухшие губы собственным ртом – он податливый, горячий и влажный, и тогда Люк берёт его. Эймонд не в жаре, а Люк совсем не слышит его запаха – но близость между ними всё равно неуловимо похожа на лихорадочное пылкое безумие.

Это единственная ночь, которую они проводят вместе не по вине жара, – и она заканчивается не только очередной беременностью, но и родами. Те приходят раньше срока – снова, – и Люк с трудом сосредотачивается на вопросах, которые ему нужно решить в ближайшее время. Он отчитывает своих вассалов и велит им исправить ошибки к следующему собранию – Люк раздражён и взвинчен, но когда одна из служанок прибегает за ним, он чувствует лишь липкий оголтелый страх.

– Ваша милость, – она низко кланяется, складывая руки вместе, и тяжело дышит. – Принц Эймонд зовёт вас.

Люк бросает всё и всех – когда он идёт по знакомым коридорам, они кажутся ему чужими и ненастоящими.

Эймонд лежит на окровавленном сбитом ложе и кажется таким бледным, что сливается с простынями. Его спутанные волосы рассыпаются по смятым подушкам, а пальцы цепляются за одеяло с такой силой, будто собираются порвать в клочья. Люк не двигается, когда видит, как Эймонда ломает, – как он стискивает каменные челюсти, как болезненно хмурится, как запрокидывает тяжёлую голову. А затем, как он раскрывает сухой рот и кричит.

Люк оказывается рядом с ним в то же мгновение – садится на колени перед кроватью и зачем-то берёт чужую руку в собственные ладони. Она холодная и влажная – Эймонд стискивает его пальцами, и крик рвётся из него снова и снова. Люк оборачивается на мейстеров – те смотрят обеспокоенно, но лишь ободряюще кивают. Это хороший знак: Люк прижимается губами сначала к дрожащим пальцам, костяшкам и ладони в собственных руках, а после – к крепкому запястью, и замирает, дыша так же рвано и поверхностно, как дышит Эймонд.

Ты справишься, думает Люк и не смеет закрывать глаз.

Мы справимся.

Когда ребёнок рождается, он не кричит – Эймонд откидывается на простыни, совершенно выбитый из сил, и Люк не хочет его оставлять. Повитухи ловкими выученными движениями обмывают это маленькое посиневшее тельце и закутывают в ворох одеял – Люк поднимается на нетвёрдые ноги и отходит от Эймонда, убедившись, что мейстеры склоняются над ним.

– Это девочка, – улыбается одна из повитух, пряча за ободряющей улыбкой еле заметную тревогу, и протягивает Люку свёрток.

Тот берёт его с такой осторожностью, на которую никогда не был способен. Из вороха пелёнок на него смотрит сморщенное детское лицо – такое маленькое, что занимает не больше крохотной женской ладони. Девочка недовольно морщится – нервно дёргает круглым носом, вся напрягается у Люка в руках, а затем открывает крошечный рот и, наконец, кричит. Мейстеры довольно перешёптываются, а повитухи радостно улыбаются – они, должно быть, уже и не надеялись.

– Дай её мне, – слышит Люк и медленно оборачивается.

Эймонд сидит в ворохе подушек – он смертельно бледен и вымотан, но не это бросается Люку в глаза. Он никогда не видел Эймонда столь уязвимым и беззащитным: таким слабым, что болезненно тянет в груди. Он похож на треснутое зеркало, – кажется, будто он разобьётся, стоит лишь бросить на него один неосторожный взгляд.

– Оставьте нас, – требует Люк, и никто не смеет ему перечить.

Он протягивает ребёнка Эймонду, и тот укладывает пухлый свёрток на сгиб локтя – его пустой взгляд скользит по маленькому детскому лицу, и губы изгибаются тяжёлой, чётко очерченной дугой. Люку вдруг кажется, будто он видит то, что ему видеть не положено.

– Я могу уйти, если хочешь, – говорит он тихо, и Эймонд вскидывает на него ничего не выражающий взгляд.

Он действительно думает, сжимая ребёнка в руках, но, в конце концов, лишь качает головой – прядь его волос падает со сгорбленного плеча, и Люк оказывается достаточно смелым, чтобы убрать её за ухо.

– Останься.

С появлением ребёнка в Эймонде будто появляются цвета – не потому, что он стал счастливым отцом, а потому что у него будто появляется цель в жизни. Единственная причина, чтобы просыпаться по утрам и оглядываться по сторонам. Он не доверяет дочь никому, и Люк может его понять – Эймонд раз за разом прогоняет сердобольных нянек да кормилиц и при любой возможности возится с ребёнком сам: баюкает его, купает или сидит ночами, когда у него режутся зубы. Он не выглядит ни одухотворенным, ни гордым, ни счастливым – он просто выглядит живым. Последний раз Люк видел его таким перед тем, как война была окончена, – когда он ещё был свободен и не сломлен.

– Как ты её назовёшь? – спрашивает Эймонд, когда Люк приходит к ним одним из вечеров.

Его постоянно дёргают на заседания и советы, но всё свободное время он теперь проводит не в порту, а с новорождённым ребёнком. Ему кажется, что девочка узнаёт его: её взгляд останавливается на его лице, когда он попадает в поле её зрения, а маленький рот складывается в смешной улыбке. Люк улыбается ей в ответ – разрешает дёргать себя за бороду и волосы, когда склоняется, чтобы поцеловать дочь в кончик носа. Он такой же, каким был у Люка в детстве – чуть курносый. Она забавно верещит, как котёнок, когда Люк щекочет её, – ему нравится её звонкий смех. Ему вообще нравится всё, что она делает: даже если она спокойно спит у Эймонда на руках или горько плачет, когда хочет есть.

– Ты можешь назвать её сам, – говорит Люк и протягивает руки: Эймонд отдаёт ему ребёнка и тяжело опускается на софу. Девочка крепко спит – Люк целует её в кончик носа и качает на сгибе локтя.

– Это твой первенец, – цедит Эймонд сквозь зубы и этим ожесточённым тоном неуловимо напоминает Люку себя прежнего. – Разве у неё не должно быть какого-то традиционного имени дома Веларионов?

Люк поднимает на него упрямый взгляд – Эймонд смотрит на него так же, и пустота в его единственном глазу наполняется таким характерным для Эймонда презрением: чуть надменным и удушающе снисходительным. За ним он всегда прятал собственные страхи, а теперь же он одевается им, словно бронёй. Люк улыбается, целуя дочь в макушку.

По правде говоря, он скучал.

– Ты можешь выбрать любое. Какое захочешь, – обещает он, хотя знает, что мать останется недовольна. Все последние годы Эймонд находится в подчёркнуто подчинённом положении – быть может, Люк хочет сдвинуть чашу весов в его пользу.

Быть может, он считает это правильным.

Эймонд думает какое-то время – его пальцы нервно постукивают по каменному бедру, а веки мелко подрагивают, когда он смотрит в яркое пламя, весело потрескивающее в камине. Когда Эймонд поднимает на него взгляд, Люк уже знает, что услышит.

Эймонд его не разочаровывает.

– Я хочу назвать её именем моей матери, – говорит он глухо. Люк лишь невозмутимо кивает.

– Хорошо, – соглашается он и снова целует девочку в кончик смешного носа. – Тогда передай малышке Алисенте привет, если она проснётся, когда меня не будет рядом.

Эймонд ничего не говорит – он просто смотрит, как Люк улыбается, словно последний идиот, качая дочь на руках.

Само собой, имя ребёнка вызывает в кругу семьи дебаты – Люк не смотрит матери в глаза, а та лишь бросает на него укоризненный взгляд. Впрочем, она всё равно любит его – даже соглашается исполнить его просьбу. Джейс смотрит на Люка, как на сумасшедшего, когда видит, как леди Алисента поднимется на корабль, готовый к отплытию обратно на Дрифтмарк.

– Не вонзишь ли ты мне однажды клинок в спину, – тянет он задумчиво, и Люк пихает его кулаком в плечо.

– Врежу тебе, если не заткнёшься, – ворчит он беззлобно, и Джейс только ободряюще хлопает его по спине.

– Ты всегда был чуть более мягким к врагам, чем все мы.

Люк бросает на него мрачный взгляд.

– Некоторых из них я забил насмерть голыми руками, – напоминает он, но Джейс лишь пожимает плечом.

– Некоторые этого заслуживали, – говорит он твёрдо, и Люк качает головой, будто не понимает толком, соглашаться ему или же возражать. В конце концов, он решает не делать ничего.

Леди Алисента осматривает Высокий Прилив с открытой неприязнью – и совершенно меняется в лице, когда видит сына с дочерью на руках. Люк оставляет их – ему есть, чем заняться в порту, и в следующий раз он встречается с леди Алисентой, когда отправляет её обратно в Королевскую Гавань. Она смотрит на него так же, как смотрит на каждого из детей Королевы, но в последний момент уголок её губ нервно вздрагивает – она прячет несчастное лицо в ладонях и, должно быть, плачет. Люк не может представить, как ей тяжело, – он не хочет представлять. Чтобы понимать – ему достаточно взглянуть на Эймонда.

Люк не успевает моргнуть, как малышке Алисенте исполняется целых пять лет, – она бойкая, отзывчивая и хитрая, а ещё она кубарем скатывается на пирс, когда корабль Люка бросает якорь в доках Спайстауна. Три гвардейца и четыре няньки не могут угнаться за ней – Люк смеётся, когда подхватывает её на руки.

– Ты вернулся! – кричит Алисента ему в ухо с такой силой, что Люк удивлен, как это у него ещё не лопнула барабанная перепонка. – Папа сказал, что ты вернёшься только послезавтра, но я знала, что ты ни за что не пропустишь мой день рождения!

Люк целует её в румяную щёку – должно быть, она облазила все заброшенные башни Высокого Прилива прежде, чем прибежала на пирс. Она весело хихикает, когда Люк щекочет её отросшей за время плавания бородой, и когда она это делает, уголки её губ мягко вздёргиваются вверх. Алисента удивительно похожа на Эймонда – белые волосы, ровно очерченные губы и острые скулы, пока что прикрытые круглыми детскими щеками. Только глаза у неё карие – как у Люка.

– Конечно, как я мог оставить тебя в такой чудесный день, – улыбается он и машет рукой озадаченным гвардейцам: те бойко салютуют и прячут виноватые глаза.

– Ты снова оброс! – фыркает Алисента и тыкает Люка в тугой узел на затылке. – Тебя надо срочно подстричь! Папа будет очень недоволен, когда увидит такое лохматое и косматое чудовище!

– Когда это папа был доволен в последний раз? – спрашивает Люк весело, и Алисента сучит ножками, пачкая ему штаны грязными сапогами.

– Когда я прочитала ему все сказки из книжки про Древнюю Валирию! – кричит она, зажевывая большую часть букв, и обнимает Люка за шею. – Это было вчера вечером, а сегодня мы читали про драконов, – Алисента трётся носом об отцовское плечо и на мгновение задумывается. – Папа говорит, что на Драконьем Камне ещё водятся драконы.

– Конечно, водятся, – соглашается Люк и сажает её на другой локоть. Рыбаки и торговцы заискивающе улыбаются и радостно машут руками, когда они идут через доки, – Алисента всегда весело машет им в ответ.

– Ты отвезёшь нас посмотреть на драконов? – спрашивает она жалостливо и поднимает на Люка полный мольбы взгляд. Вот чертовка, думает тот и широко улыбается, целуя дочь в макушку.

– Конечно, отвезу, – обещает он, и Алисента пинает его в бедро от большой радости.

– Она вьёт из тебя верёвки, – говорит ему Эймонд однажды, и Люк невозмутимо поводит плечами.

– Должна же из кого-то, – смеётся он, и Эймонд лишь поджимает ровные губы привычным недовольным жестом.

Он хороший отец – в меру строгий и в меру отзывчивый. Он кажется закрытым и холодным, но стоит ему усадить Алисенту себе на колени, как лицо его тут же меняется: чуть расслабляется, смягчается, и эта перемена делает его удивительно человечным. Он сам учит Алисенту читать и писать, сам учит её языкам и счёту, и вместе с ней до ночи сидит над историческими книгами – она любопытна не по годам и знания впитывает, словно маленький комочек шерсти. С Люком она только балуется: знает, что тот не может ей отказать, и поэтому садится ему на шею – иногда, в буквальном смысле.

– А ты привёз мне подарок? – спрашивает Алисента, когда они поднимаются к Высокому Приливу. Люк весело фыркает и мягко трогает её висок кончиком носа.

– Я привёз тебе себя, – хихикает он, и Алисента надувается, как рыба-ёж: разве что игл у неё нет.

– Ты у меня уже есть! – возмущается она и сжимает его шею в объятиях так крепко, будто пытается задушить. – А подарка у меня ещё нет!

– Подарки ей ещё привози, – смеётся Люк. – За какие такие заслуги?

– Я выучила всех наших вассалов! – Алисента вся изводится, ёрзая у него в руках, и Люк даже не хочет знать, во что превратилась его одежда после её грязных сапог. – И папа научил меня держать меч!

– О, – улыбается Люк. – Так у нас растёт маленькая воительница?

– Конечно! – хмыкает Алисента, и этот звук похож на оглушительную пародию того, как его произносит Эймонд. – И я сражусь с тобой за свой подарок, если потребуется!

Люк зарывается носом в её густые волосы – они снова растрепались, выпадая из тугих кос торчащими колтунами, – и сжимает её в руках так крепко, что она ненароком крякает. Люк любит её так сильно, что ему попросту нечем дышать.

– Конечно, я не оставил тебя без подарка, – шепчет он глухо, и Алисента словно улавливает эту дрожь внутри него.

– Папа, – зовёт она, обнимая его скулы ладошками. Алисента хмурится, рассматривая черты его лица, и взгляд её становится чуть виноватым. – Ты расстроился? – спрашивает она, вскидывая светлые брови таким же жестом, каким это делает сам Люк. – Я сказала что-то не то? – она поджимает губы так, будто собирается расплакаться. – Я не хотела тебя обидеть! Не нужен мне никакой подарок, главное, чтобы ты всегда возвращался!

Люк осоловело моргает – Алисента всегда чувствует, если кто-то из них расстроен. Она осторожно кладёт голову Люку на плечо, когда тот, сгорбившись, сидит в пустом Зале после собраний, или обнимает Эймонда за пояс – выше попросту не дотягивается, – когда тот стискивает кулаки в безмолвной ярости. Она видит каждого из них насквозь. Она – лучшее, что в них обоих когда-либо было.

– Да? – спрашивает Люк жалостливо, а затем широко улыбается. – Ну, тогда я не дам тебе подарок!

Алисента широко распахивает глаза, а затем, громко хохоча, хлопает его по плечам.

– Ты обманщик, обманщик!

Люк обожает её чистый звонкий смех.

На её именины собираются все вассалы – Алисента танцует со сверстниками под неусыпным наблюдением десяти сосредоточенных гвардейцев и выглядит так, будто счастливее ребёнка на свете не существует. Люк переговаривается с лордами, Эймонд скучает, сидя по левую руку от него, – он посещает пиры и балы только потому, что их обожает Алисента.

– Ваша милость, – зовёт один из вассалов, и Люк вскидывает бровь заинтересованным жестом. – У нас есть небольшой вопрос по поводу наследования.

– Наследования чего? – не понимает тот, и лорд склоняется к нему почти вплотную.

– Дрифтмарка, конечно, Ваша милость.

Люк ставит кубок между тарелками с таким грохотом, что разговоры за столом тут же смолкают. Эймонд бросает на него вопросительный взгляд, но Люк только тяжело качает головой.

– У меня есть дочь, – говорит он с расстановкой, и лорд рядом с ним испуганно кивает.

– Да, конечно, – лебезит он, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. – Но она девочка.

Тишина, застывшая над столом, кажется звенящей – даже музыка, накрывшая зал струнным куполом, не может пробиться в это глухое напряжённое безмолвие. Эймонд по левую руку от него ненароком сжимает в пальцах десертный нож – Люк бездумно накрывает его ладонь и склоняет голову на бок. Мужчина перед ним выглядит испуганным – быть может, он себя переоценил.

– Ты говоришь это сыну правящей Королевы? – спрашивает он с нажимом, и его голос похож на тяжёлый удар под рёбра. – Хочешь, чтобы я подвесил тебя на рею?

– Нет, Ваша милость, мы просто…

– Кто – мы? – перебивает Люк и замечает, как вассалы один за другим начинают отводить глаза. – Чувствую, после праздника вы пойдёте не по постелям, а в Зал Советов.

Он хочет сказать что-то ещё, но Алисента буквально врезается в их стол с разбега. На ней пышное розовое платье – Люк честно сидел в её покоях, пока портнихи доделывали воздушный перламутровый шлейф прямо на ней, нетерпеливо прыгающей у зеркала. Она выглядит как огромное розовое облако – Люк только рад, если ей нравится.

– Папа! – зовёт она, и они с Эймондом оборачиваются к ней одновременно. – Нет, не ты! – Алисента тыкает пальцем в Люка и топает ногой. – Ты совсем не умеешь танцевать – только ходишь туда-сюда, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь!

Она хихикает, прикрывая рот руками, – Люк демонстративно прижимает ладони к груди и качает головой.

– Милая, ты разбиваешь мне сердце, – улыбается он, когда Эймонд спускается к дочери. Она с удовольствием принимает его протянутую ладонь и показывает Люку язык.

– Я позову тебя на танец, когда все гости уйдут спать, – обещает она и ставит ладошку так, будто хочет, чтобы больше никто, кроме Люка, её не слышал. – Чтобы ты не позорился!

Люк смотрит, как она тащит Эймонда за собой, – тот одет в привычные чёрные цвета и с воздушным розовым облаком под рукой выглядит одновременно трогательно и комично. Люк смотрит на них, не отрывая взгляда: как они кружатся в танце – Эймонду приходится низко наклоняться, чтобы Алисента могла положить ладони ему на плечи, – и как обмениваются взглядами, тепло друг другу улыбаясь.

Люк не может насмотреться.

Алисента растёт не по дням, а по часам, но драконье яйцо, положенное ей в колыбель по распоряжению Люка, так и не проклёвывается. Эймонд берёт его в руки с такой ненавистью, будто хочет раздавить между ладоней, – на Дрифтмарке нет никого, кто посмел бы смеяться над Алисентой, но он всё равно жалеет, что его дочери пришлось столкнуться с тем же, с чем когда-то столкнулся и он.

Алисента сучит ножками по воде – ей скоро восемь, и она уже умеет парировать удары и даже нападать. Эймонд учит её, как обращаться с мечом, а Люк – как дать сдачи, если вдруг к ней пристанут какие-нибудь глупые знатные мальчишки. Каждый из них хочет, чтобы эти навыки ей никогда не пригодились, – но ей нравится узнавать что-то новое, и она быстро учится, осваивая приём за приёмом.

– Почему ни у тебя, ни у папы нет драконов? – спрашивает она, хмурясь, и задевает носком сапога водную гладь.

Они сидят на пустом пирсе недалеко от Высокого Прилива – закатное солнце бросает Алисенте на щеки бронзовые тени и делает её похожей на маленькую медную фигурку. Люк тяжело хмурится, откидываясь на ладони позади спины, – небо над ними высокое и ясное, и на востоке вот-вот появятся первые звёзды.

– Мы оба потеряли их во время войны, – говорит он глухо и надеется, что этого достаточно.

Алисента смотрит на него украдкой – она любопытна, но не жестока. Она бы никогда не притащила к замкнутому ребёнку, оставшемуся без дракона, свинью в насмешку. Люк прикрывает глаза так резко, что болит в висках. Алисента молчит какое-то время, а затем подтягивает колени к груди.

– Вы с папой были на разных сторонах, верно? – уточняет она, и этот вопрос Люку не нравится. Она дожидается, когда он сдавленно кивнёт, и кладёт встрёпанную голову на собственные колени. – Почему вы тогда вместе?

Люк не готов не то, что отвечать, – он даже думать об этом не готов. Они вместе, потому что так решила его мать, – но если бы Люк был любопытным ребёнком (а он был им когда-то), он бы совершенно точно не хотел слышать о родителях нечто подобное. Пока он безуспешно пытается придумать более и менее правдоподобный ответ, Алисента обнимает колени крепче.

– Так нужно было, да? – спрашивает она, и Люк смотрит на неё чуть ли не с отчаянием. Она всегда видела больше, чем все остальные. Она всегда была лучшим, что когда-либо было в нём или Эймонде.

– Так нужно было, – соглашается он и тяжело вздыхает: ему будто не хватает воздуха.

Алисента поджимает губы таким же жестом, каким это делает Эймонд, только в уменьшенном варианте, – она выглядит расстроенной, и Люк ясно понимает, что это он её расстроил. Он ненавидит себя за это.

– Ты его любишь? – зовёт она, и Люк отвечает почти бездумно.

– Я люблю тебя.

– А его? – она шмыгает носом, но не плачет. – Ты любишь папу?

Быть может, ей кажется, что если Люк не любит Эймонда, то он не любит и её тоже, но это, само собой, не так. Их с Эймондом связывает так много всего, что в этом легко запутаться, – но на самом деле, кроме Алисенты, в их связи нет ничего хорошего. Только боль, обиды и глухая ненависть. Люк никогда не пытался понять Эймонда, и тот никогда не спешил ему открываться – им просто повезло, что у них родилась такая дочь.

– Я, – начинает Люк, но осекается, пытаясь подобрать слова. Он не хочет врать: и он не врёт. – Он подарил мне тебя, – говорит Люк сипло. – За это я могу его любить.

Алисента смотрит на него так пронзительно, что Люку кажется, будто она забирается ему под рёбра, – затем она неуклюже двигается к нему и прижимается к его боку, словно отчаянно ищет тепла. Люк обнимает её – одна его ладонь полностью накрывает её маленькое узкое плечо.

– Папа тебя не любит, – говорит она, всхлипывая. – Но когда ты уезжаешь, мы часто читаем не в библиотеке, а здесь. А если ты возвращаешься раненым, он сидит с тобой всю ночь до тех пор, пока ты не начинаешь просыпаться. Тогда он уходит, чтобы ты об этом не знал, – Алисента прячется под его большую руку, словно пытается стать меньше божьей коровки. – А в тот раз, когда все думали, что ты мёртв, он чуть не перегрыз глотки всем нашим вассалам – он ждал тебя, и ты вернулся.

Люк даже не дышит, пока она говорит, – солнце падает в спокойные воды, и его лучи расплёскивают золотые пятна по гладкой поверхности.

– И ты всегда привозишь ему то, что он просит, а иногда привозишь что-то, чего он не просил, но ему всё равно нравится, потому что ты точно знаешь, что он любит, а что – нет, – продолжает Алисента дрожащим голосом. – Бабушка терпеть не может папу, но ты всегда защищаешь его перед ней. И ты никогда не достаёшь его, когда он хочет быть один, – она вздрагивает, и голос её ломается. – И вы не любите друг друга, – она качает головой, выбираясь из-под отцовской руки, и, наконец, ревёт в голос. – Как тогда выглядит любовь? – спрашивает она, всхлипывая. – Меня это тоже ждёт? Вы тоже отдадите меня замуж только потому, что так нужно?

Люк хватает её в объятия, и она горько плачет, заливая слезами его плечо. Он не может видеть, как она плачет, и ему кажется, что его рёбра попросту залили раскалённым свинцом, – так это больно. Люк гладит её по дрожащей спине и раз за разом целует во взмокший висок, а когда Алисента перестаёт реветь, то мягко встряхивает её за плечи.

– Никто из нас так с тобой не поступит, – обещает он, и его голос окутывает её тугой кожаной бронёй. – Ты выйдешь замуж, только если сама того захочешь, и за того, за кого сама захочешь, – Люк снова прижимает её к себе и зарывается носом в её растрёпанные белые волосы. – Обещаю. Я никогда не дам тебя в обиду.

Они сидят до тех пор, пока Алисента не прекращает всхлипывать, – она почти засыпает у Люка в руках, и тот несёт её обратно в замок, прижимая к груди. Она кажется ему маленькой и хрупкой, словно фарфоровая фигурка, и больше всего на свете он боится её неосторожно сломать.

Никто не трогает её до тех пор, пока ей не исполняется тринадцать, – она расцветает, как и положено девушке, и в один из тёплых солнечных дней мать зовёт их в Королевскую Гавань.

Всех.

Эймонд не любит корабли – когда-то он пересекал моря верхом на драконе, а теперь вынужден ждать, когда попутный ветер отвезёт его в Красный Замок. Он давно не видел никого из семьи – кончики его пальцев дрожат в предвкушении, хотя сам он выглядит, словно мраморное изваяние. Он даже не моргает – только смотрит на ровный горизонт далеко впереди и напряжённо молчит.

Алисента бегает по палубе с кормы на нос и обратно – когда-то Люк научил её вязать морские узлы, и теперь она пытается сунуться ему под руку, чтобы попробовать себя в деле на большом корабле. Ей было десять, когда Люк построил для неё маленькую галеру под названием «Морская принцесса» – Алисента только демонстративно топнула ногой.

– Как вульгарно! – заявила она, и Эймонд у неё за спиной еле заметно улыбнулся. Люк смерил их обоих недовольным взглядом.

– А как бы ты её назвала? – буркнул он, поджимая губы, и Алисента хлопнула в ладони.

– «Разящий волны»! – прогрохотала она, и маленький тонкий клинок в резных ножнах у неё на поясе мерно закачался в такт её взбалмошным движениям.

Эймонд подарил ей клинок на десятый день рождения и разрешил носить, только если они ходили куда-то вместе, – Люка сам собой разбирал смех, когда он видел их в подобном виде: оба ровные, как палки, со сложенными за спиной руками, одинаково поджатыми губами, белыми волосами и мечами на одной и той же стороне пояса. Уморительная картина: Эймонд побольше и Эймонд поменьше.

– Ну, хорошо, пусть будет «Разящий волны», – согласился Люк и поманил дочь за собой. – Пойдём к старому замку?

Алисенте нравилось ходить вдоль берегов Дрифтмарка на своём смешном кораблике – она ловко управлялась со скудным такелажем и однажды даже вышла сухой из небольшой бури недалеко от Спайстауна. Никто и не знал толком, что она пошла на своей галере вдоль берега, – Эймонд бросил на Люка такой красноречивый взгляд, что тот поставил галеру дочери в док и велел не выпускать её в море одну, даже если Алисента будет плакать, кататься по пирсу и сучить ногами по доскам, жалуясь на совершенно вопиющую несправедливость, незаконно с ней происходящую.

Конечно, Люк берёт её с собой в небольшие путешествия – рассказывает о навигации, если ей интересно, и учит читать карты. К тринадцати она помогает ему в порту и кладёт на лопатки зевающих оруженосцев – если бы Люк претендовал на её руку, он бы в жизни не стал переходить ей дорогу.

В Королевской Гавани их встречают с шумом и радостью – Алисента висит на бабушке, а затем тут же дерётся со всеми сыновьями Джейса разом, и Люку приходится их разнимать. К обеду её одевают в бальное платье и вместе с Эймондом уводят к одной из башен Красного Замка – туда, где живёт леди Алисента и её дочь. Они не участвуют в жизни королевского двора и не спускаются к празднеству – спустя годы они остаются заложниками короны, и Люк видит ненавистный взгляд, которым Эймонд осматривает собравшихся и его самого. Эймонд и сам заложник – просто ему повезло чуть больше. А быть может, он не считает это везением. Люк не знает. Он ничего не знает, когда дело касается Эймонда.

На празднике мать затрагивает вопрос помолвки – спрашивает, присмотрел ли Люк кого-нибудь для дочери. Алисента поднимает на них огромные испуганные глаза – Люк готов вскрыть себе горло за один этот обречённый, отчаянный взгляд.

– Не было потребности, – улыбается Люк и берёт мать за руку. – Если у тебя есть кандидаты, мы с Алисентой готовы их рассмотреть.

Мать изучает его бесхитростное лицо, чуть сощурившись, но ничего не говорит. Алисента уходит танцевать, а затем Люк находит её на пустом балконе, откуда открывается вид на Черноводный. Он полон кораблей и свободных ветров – Алисента смотрит на них с удушающей тоской.

– Бабушка хочет, чтобы я вышла замуж? – спрашивает она бесцветно, и Люк садится перед ней на колено. Его мозолистые руки обнимают её лицо, и она сжимает его запястья в собственных пальцах, стараясь не плакать.

– Я не выдам тебя замуж, если ты не хочешь, – говорит он твёрдо. – Я обещал тебе, и я костьми лягу, чтобы ты прожила жизнь так, как сама того захочешь.

Алисента обнимает его так крепко, будто хочет сломать, – на празднике она легка и весела, и молодые лорды сворачивают головы, когда видят её чудесную открытую улыбку. Молодым лордам, правда, не хватает смелости, чтобы пригласить её на танец: никто не хочет связываться ни с владетелем Дрифтмарка, ни с опальным принцем Эймондом. Один, правда, оказывается достаточно смелым, чтобы подойти к ней, – он сосредоточенно хмурится и смотрит в пол, когда говорит, но Алисента заглядывает ему в лицо, и мальчишка ненароком пугается. Алисента смеётся и, должно быть, говорит ему, что он забавный, – мальчишка тушуется, а затем неловко улыбается. У него белая кожа и светлые волосы, так присущие Таргариенам, – Люк склоняется к Джейсу и указывает на мальчишку.

– Чей шкет? – спрашивает он, прищурившись, и Джейс недовольным жестом поджимает тонкие губы, всматриваясь в пёструю толпу.

– Это Мейлор Таргариен.

Люк округляет глаза.

– Младший сын Хелейны? – он приглядывается к мальчишке: тот родился вскоре после окончания войны и, скорее всего, был старше Алисенты лет на пять. – Выглядит совсем ребёнком.

– Ты бы так же выглядел, если бы большую часть жизни просидел у матери под юбкой, – фыркает Джейс, и Люк бросает на него взгляд украдкой.

– Будто у него был выбор.

Джейс кивает – тени на его лице кажутся тяжёлыми, словно свинцовые цепи.

– Верно, – соглашается он. – Мать отобрала его у Хелейны и приставила к Джоффри – так что считай, что парень уверенно следует к должности Мастера над монетой.

– Будто мать даст ему занять эту должность, – возражает Люк, и Джейс широко улыбается.

– Нет, конечно, – он пожимает плечом. – Но парень считает – будь здоров. Скажи ему рассчитать стоимость путешествия до Пентоса на каком-нибудь приличном когге – сделает за мгновение.

Алисента танцует с Мейлором весь вечер напролёт – кто-то из молодых лордов пытается забрать её у счетовода, но она лишь небрежно отмахивается от их неуклюжих попыток. После она совершенно не хочет покидать Королевскую Гавань – они с Мейлором читают, сидя у окна в библиотеке, гуляют по королевским садам и болтают до тех пор, пока няньки не разгоняют их по постелям. Алисента выглядит счастливой, а Мейлор рядом с ней – чуть более живым. Люк наблюдает за ними краем глаза и, в конце концов, приходит к Эймонду: мать выделила им раздельные покои.

– Она хочет остаться, – говорит Люк, складывая руки на груди. – Ты можешь остаться вместе с ней.

Эймонд переводит на него сдержанный взгляд – в свете пламени его единственный глаз кажется таким же ярким, как сапфир в его пустой глазнице.

– Твоей матери не понравится моё присутствие, – возражает он, но Люк качает головой.

– Я уговорил её, – он чувствует, как Эймонд царапает его взглядом. – Ты можешь оставаться до тех пор, пока Алисента не захочет домой.

Тишина между ними привычно звенящая – Эймонд нервно постукивает пальцами по собственному бедру и смотрит в огонь, не мигая. Затем он поднимает на Люка взгляд – ничего хорошего в нём нет.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает он и вскидывает ладонь, когда Люк хмурится, пытаясь уточнить, что именно Эймонд имеет в виду. – Зачем ты всё время бросаешь мне кости с королевского стола? Выторговываешь мне жизнь, разрешаешь назвать своего первенца, привозишь мою мать ко мне? Хочешь показать, где моё место? – когда Эймонд говорит, его голос похож на шелест ветра в кроне чардрева. – Хочешь унизить ещё больше?

Люк осоловело моргает – он никогда не вкладывал в свои действия подобный смысл. Глухая злость толкается с обратной стороны его рёбер – Эймонд всегда ищет врагов там, где их нет, и, к собственному удовлетворению, всегда находит.

– Я просто не считаю твоё положение справедливым, – цедит Люк с расстановкой, и Эймонд обеспокоенно хмурится. Его ресницы трепещут, а губы поджимаются привычным насмешливым жестом – он даже глухо хмыкает, и этот короткий звук бьёт Люка по щеке наотмашь.

– О, так ты не согласен с решением матери, – выдыхает Эймонд, и его язык полон смертельного яда. – Но не можешь пойти против неё, поэтому делаешь то, что можешь, – он кивает, смотря куда-то в пустоту, и его веки не двигаются. – Пытаешься убедить себя, что так правильно, – Эймонд переводит взгляд, словно змея, не моргая. – Чтобы не чувствовать себя виноватым.

Люк мог бы заткнуть ему рот, но они не малые дети – он прикусывает губу изнутри и стискивает пальцы в тяжёлые кулаки.

– Что в этом плохого? – спрашивает Люк, вскидываясь. – Что плохого в том, что я хочу быть на твоей стороне?

Эймонд подлетает к нему одним быстрым смертоносным движением – его пальцы впиваются Люку в подбородок, и тот стискивает ладонь на чужом плече, чуть выше локтевого сустава: нажмёт чуть сильнее и сломает Эймонду кость.

– На моей стороне? – шипит Эймонд рассерженно, и его яркая, обжигающая злость растекается у Люка по языку горьким дымом. – Зачем оно тебе надо?

– Потому что у нас есть дочь, – рычит Люк сдавленно, и Эймонд морщится, когда пальцы на его плече сжимаются крепче. – И ты тоже её отец, нравится мне это или нет.

Треск огня в камине кажется оглушительным – его тусклый свет отбрасывает на белое лицо Эймонда дрожащие тени. Он выглядит злым и озадаченным одновременно.

– Это началось раньше, – возражает он глухо. – До того, как родилась Алисента, – он качает головой, и пряди его волос ложатся ему на плечо гладким ворохом. – Я твой долг, – Эймонд царапает его тяжёлым взглядом. – И ты тащишь это бремя лишь потому, что ты хороший сын.

Люк видит в его единственном глазу неудержимую бурю – его пальцы сжимают Люку челюсть, а ярость наполняет по самую глотку. Он выглядит так, будто только что упал в разгар жара, но Люк не слышит его терпкого запаха – только его иссушающую ненависть.

– Ты тоже хороший сын, – говорит Люк с неприязнью. – Ты даже ни разу не сбежал.

Эймонд криво улыбается – когда-то эта улыбка пугала Люка до дрожи в коленях, а теперь она кажется ему лишь усталой жалкой тенью.

– Если бы ты был на моей стороне, ты убил бы меня сразу после свадьбы, – он хлопает Люка по груди и расправляет складки его камзола. – Это, по крайне мере, было бы действительно честно.

Эймонд отворачивается – волосы падают ему на спину и будто закрывают его от чужого взгляда. Люк выдыхает – сипло и медленно.

– Если бы я убил тебя, у нас никогда бы не было Алисенты, – говорит он, закрывая глаза, и слышит, как Эймонд останавливается. – Ради неё я готов пережить этот ужас ещё раз.

Тот ничего не отвечает – только кончики его пальцев мелко подрагивают.

Алисента проводит в Королевской Гавани чуть больше года – Люк навещает её время от времени и каждый раз страшно удивляется, что она снова подросла. Среди знати она чувствует себя вполне сносно – не даёт себя в обиду и быстро находит общий язык со сверстниками. Эймонд всегда стоит у неё за спиной, словно чёрная, смертоносная тень, – его не боится разве что слепой, да и тот начнёт опасаться после того, как хлебнёт слухов. Каждый раз, когда Люк приезжает, мать устраивает семейные трапезы – это кажется хорошей семейной традицией, но Люк хорошо помнит самый первый из подобных вечеров: вечер, на который их заставил прийти их еле дышащий дед. Они улыбались друг другу, пока он был с ними, а затем разругались в пух и прах, стоило ему покинуть застолье, – впрочем, ничего подобного теперь не происходит.

Все дети сидят на одном из концов праздничного стола и о чём-то весело шушукаются: те, что постарше, раздают команды, а те, что помладше, смотрят на них неприкрытыми восхищёнными взглядами. Младшая дочь Джоффри ходит за Алисентой по пятам – та держит малышку за руку и залетает её чёрные волосы в тугие косы. Сыновья Джейса с радостью выходят с Алисентой на ристалище – Эймонд смотрит, чтобы они не сделали ей больно, но Алисента вполне сносно справляется с этим и сама. Мейлор редко сидит с ними, но если приходит, то Алисента всегда берёт его за руку уверенным, почти покровительским жестом. Все они выглядят весёлым дружным муравейником – Люк не может представить себе, чтобы они сидели так, когда были детьми. В какой-то момент это кажется ему огромным упущением – он смотрит на Эймонда почти растерянно, и тот вскидывает к нему непроницаемый взгляд в ответ.

Он ничего не говорит.

Люк ничего от него не ждёт.

Алисента возвращается на Дрифтмарк в приподнятом настроении – она продолжает учиться фехтованию, навигации и этикету, а вечерами либо читает, расположившись в библиотеке с подушками, либо пишет какие-то письма, закрывшись в собственных покоях. Люк пытается выведать, с кем это она так яростно переписывается, но она лишь захлопывает двери перед его носом и весело смеётся с другой стороны. Люк расхаживает в коридоре перед её покоями вместе с обеспокоенными гвардейцами, но вместо ответов получает только ноющую головную боль. Он решает обратиться к Эймонду – тот невозмутимо пожимает крепким плечом.

– Она влюблена, – отзывается он небрежно, и Люк осоловело хлопает глазами.

Слышать от Эймонда такое слово как «влюблена» попросту непривычно – Люк хмурится и садится в кресло напротив. В растопленном камине весело потрескивает яркий огонь – будто нагло смеётся над ними.

– В кого это она влюблена? – бурчит он недовольно, и Эймонд бросает на него презрительный взгляд: будто пытается понять, как можно быть таким слепым, имея в наличии целых два глаза.

– В Мейлора.

Люк неловко почёсывает щетину на щеке – он тяжело, шумно вздыхает и складывает руки на груди. Он мог бы догадаться, конечно, но, должно быть, до последнего не хотел верить, что его единственная дочь всё-таки выросла. Яростная тоска сковывает ему рёбра – Люк старается с ней ужиться. Всё, чего он хочет – это чтобы его единственная дочь была счастлива.

– Ты не против? – спрашивает он после внушительного молчания. Эймонд поднимает на него вопросительный взгляд: Люку даже кажется, что он несколько растерян.

– Мейлор – мой племянник, если ты вдруг забыл, – напоминает Эймонд с расстановкой. – Это я должен спрашивать, не против ли ты.

Если Алисента счастлива – Люк не против.

Она прибегает к нему накануне шестнадцатого дня рождения – платье на ней привычно воздушное, но не пройдёт и пары часов, как она сменит его кожаными штанами и свободной льняной рубахой. Люк возится на своей каравелле – о приближении дочери ему докладывают его же моряки. Алисента взбирается на борт и сучит ногами – рвёт платье у подола, но даже не замечает этого.

– Что хорошего у тебя случилось на этот раз? – спрашивает Люк, завязывая тугой узел, и Алисента манит его за собой.

Они гуляют по безлюдному пляжу, слушая как шумит вечерний прибой, – ветер путается у Алисенты в волосах, и Люк не может отвести от неё взгляд. Её карие глаза всегда прищурены в этой отвлекающей, хитрой манере, а губы со вздёрнутыми уголками чуть поджаты и делают её похожей на юркую лису. Она ходит, выпрямившись и сложив руки за спиной, – она так похожа на Эймонда, что у Люка щемит в груди.

– Помнишь, ты сказал, что я выйду замуж, только если сама захочу? – спрашивает Алисента, останавливаясь, и Люк уже знает, что именно она собирается ему сказать.

– Помню, – подыгрывает он, пряча заговорщическую улыбку в уголках глаз.

Алисента поджимает губы смущенным движением – она полна эмоций и совершенно не знает, как с ними совладать. Люк ловит её в объятия – она такая счастливая, каким он никогда не был, и Люк готов сжечь собственный флот своими же руками, если это сделает её улыбку ещё шире.

– Ты слишком ей потакаешь, – говорит мать, когда он посещает Королевскую Гавань в разгар рыцарских турниров.

Алисента смотрит за боями из первых рядов с неописуемым интересом, Мейлор же сидит у неё за спиной, отведя настороженный взгляд в сторону: как и мать, он не переносит насилия. Таким, глубоко задумчивым и отчуждённым, он неуловимо похож на собственного отца – но это лишь неизбежное внешнее сходство. Люк качает вихрастой головой.

– Она моя дочь, – возражает он. – Я должен схватить её за волосы и притащить в Септу к жениху, которого ты ей выберешь?

Люк звучит резче обычного – мать смотрит на него искоса и, тяжело вздохнув, постукивает кончиками ногтей под собственному бедру.

– Конечно, нет, – отзывается она чуть мягче. – Но Мейлор Таргариен? Этот брак не укрепит связи между домами.

– Зато он укрепит нашу семью, – Люк смотрит, как Алисента одним коротким движением распускает собранные в неудобную прическу волосы: те падают ей за спину гладким шлейфом и будто защищают от чужих взглядов. – Разве для тебя это больше неважно?

Они с матерью встречаются взглядами – та смотрит на Люка, чуть вскинув бровь, и, в конце концов, берёт его за руку. Столь крепко и уверенно она сжимала его ладонь, когда решался вопрос о наследии Дрифтмарка, – спустя годы она держит Люка в руке так же крепко.

– Люк, – зовёт она ласково. – Мало кто из нас женится по любви, и…

– Ты вышла замуж по любви, – отбивает он, не сводя взгляда с её мягкого лица. – Джейс, быть может, Джоффри, твой отец, – он мог бы перечислять и дальше, прецеденты есть, но ему кажется, что с неё хватит. – Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, – Люк стискивает чужие пальцы так крепко, что мать ненароком охает. – Я пообещал ей, что она выйдет замуж, когда захочет и за кого захочет, и я сдержу его, чего бы мне это ни стоило, – он бросает взгляд на Алисенту, и его лицо разом расслабляется. – Больше всего на свете я боюсь предать её доверие, – он качает головой и коротко целует материнскую руку. – Она этого не заслужила.

Мать долго смотрит на него – слышно звон мечей, топот копыт, грохот доспехов и довольный рёв толпы. Ладонь у Люка в руке нервно дёргается – он разжимает пальцы, и мать мягко обнимает его лицо.

– Хорошо, – говорит она с резким вздохом. – Хорошо, пусть она выйдет за Мейлора Таргариена, если он ей так нравится, – мать смотрит на Люка так, будто он только что родился: с такой безграничной любовью, что щемит в груди. – Мне жаль, что я предала твоё доверие.

Это самое неожиданное, что он может от неё услышать, – Люк хлопает глазами в удивлении, а затем понуро качает головой. Когда он целует её в лоб покровительским жестом, она мелко испуганно дрожит.

– Нет, мама. Ты не предала моё доверие, – признаётся он тихо и легко прикрывает уставшие глаза, когда они прижимаются друг к другу лбами. – Просто я всегда был хорошим сыном.

Мать поднимает на него растерянный взгляд, а затем улыбается – мягко и чутко.

Они играют свадьбу в Высоком Приливе – Эймонд ведёт Алисенту к септону, и та сияет ярче жемчугов, которыми увешана с ног до головы. Мейлор, накидывая свой плащ на её плечи, выглядит ужасно взволнованным: ещё немного – и упадёт в обморок. Алисента сжимает его ладони в собственных руках, и он успокаивается, лишь когда видит её открытое счастливое лицо. Джейс сжимает Люку плечо и качает головой.

– Я сейчас расплачусь, – признается он, и глаза у него действительно влажные. Люк заботливо хлопает его по ладони.

– Я никому не расскажу, – обещает он, и они с Джейсом весело фыркают.

Праздник выходит грандиозным – Алисента танцует весь вечер напролёт и зовёт с собой Эймонда, когда солнце садится и оставляет после себя лишь бронзовые росчерки. Тот кружит дочь среди веселящихся гостей, и её пышное воздушное платье, расшитое жемчугами, переливается летящим перламутром в свете многочисленных свечей. Когда они останавливаются, Алисента ярко улыбается ему, – Эймонд берёт её счастливое лицо в ладони и осторожно целует в лоб, мягко прикрывая единственный глаз. Застывшие посреди пёстрой толпы, они выглядят одинаковой трогательно – так, что Люк не может отвести взгляд.

Затем Алисента ловко приглашает на танец и его – буквально выдирает из-за стола и бежит по ступенькам, крепко сжимая его большую мозолистую ладонь дрожащими от радостного волнения пальцами.

– Теперь я уже не танцую, как медведь? – смеётся он, когда Алисента обнимает его за шею.

– Танцуешь, – она сдавленно хихикает, прижимаясь щекой к его плечу. – Но мне нравится, что ты качаешься, как увалень.

Они заговорщически хохочут вместе – и спустя мгновение Алисента исчезает из поля зрения, взмахнув пышными юбками. Люк оборачивается, хмурясь, и чуть ли не нос к носу сталкивается с Эймондом: тот почти растерянно моргает, и Люк вдруг ясно понимает – Алисента намеренно оставила их вдвоём посреди этой пёстрой пляшущей толпы. Вообще-то это крайне нечестно с её стороны, и Люк думает о том, чтобы поговорить с ней после, но его единственная дочь только что вышла замуж, а в голове у него плещется кубка три вина – поэтому он бездумно протягивает Эймонду ладонь.

– Только я плохо танцую, – признаётся он, тяжело сглатывая, и его взгляд застывает у Эймонда на лице.

Тот привычно собран и закрыт – поджатые губы, прищуренный взгляд, острые скулы. Каждый раз, когда Люк смотрит на него, он видит в нём собственную дочь – он просто не может ненавидеть его. Спустя столько лет – ему больше не за что.

А Эймонду – Эймонду всегда есть, за что.

– Я знаю, – говорит он сухо и не двигается. Люк чувствует себя идиотом, но руки не опускает – пусть все видят, что он не сдавался до конца. Эймонд хмурится, когда смотрит на чужую ладонь, и это так похоже на Алисенту, что Люк сдавленно смеётся.

– Она поджимает губы тем же жестом, которым это делаешь ты, – улыбается он, и его легкое веселье совершенно бесхитростно. – Каждый раз, когда она обижается или злится, я вижу тебя.

Эймонд будто ощупывает его лицо цепким взглядом – быть может, ищет подвох или насмешку, но не видит ничего, кроме безграничной отцовской любви. Люк полон ею под завязку – и ему почти не о чем жалеть.

– Она улыбается, как ты, – говорит вдруг Эймонд, устало прикрывая единственный глаз. – И смеётся твоим смехом. А когда спорит – закатывает глаза, как ты делаешь, когда у тебя нет аргументов, – он выглядит каменным изваянием, и его голос похож на шелест жаркого летнего ветра. – И у неё твои глаза, – Эймонд качает головой. – Я просто не могу в них не смотреть.

Люку кажется, что всё вокруг вдруг становится неизбежно тихим, – нет ни звуков музыки, ни шороха платьев, ни громкого смеха. Есть только Люк и застывший напротив него Эймонд – тот кривит ровные губы, когда видит растерянность у Люка на лице.

– Я ненавижу тебя и всю твою семью, – говорит он с расстановкой, но в его голосе нет ничего, кроме усталости. – Но ты подарил мне Алисенту, – Эймонд поводит крепким плечом. – Я вынужден признать, что благодарен тебе за это.

Люк слышит его вязкий, терпкий запах – он растекается на языке удушающей горечью. Эймонд протягивает ему ладонь – Люк глазам своим не верит, – но вместо того, чтобы вложить её в подставленную руку, кладёт её Люку на затылок.

И прежде, чем Люк успевает выдохнуть, Эймонд целует его.

После свадьбы Мейлор остаётся на Дрифтмарке – он, судя по всему, боится передвигаться по острову в одиночку, поэтому появляется на людях в сопровождении Эймонда или Алисенты. Та кружится вокруг Мейлора цветущим вьюнком – показывает ему все свои любимые места, знакомит с молодыми лордами и даже тащит за собой на ристалище. Мейлор – плохой боец, но он смиренно наблюдает, как супруга опрокидывает на лопатки бывалых оруженосцев. До рыцарей и гвардейцев она ещё не добралась – но с тем, как Эймонд муштрует её, это лишь вопрос времени. Люк определяет зятя к своим мастерам над монетой – Дрифтмарк живёт флотом, а флот требует внушительных затрат.

– Спасибо, Ваша милость, – лопочет Мейлор, когда Люк сажает его за бесконечные гроссбухи.

Он всегда выглядит так, будто вот-вот хлопнется в обморок, – Люк понятия не имеет, что ему пришлось вынести среди знати Королевской Гавани: издёвки, насмешки, быть может, побои. Мейлор похож на забитого одинокого ребёнка – он расцветает только с Алисентой, – и Люк сдержанно гладит его по узкому плечу. Это чересчур родительский жест – Мейлор вскидывает на него огромные глаза.

– Если что-то – или кто-то, – Люк сжимает пальцы на чужом плече, – будет тебя беспокоить, – он старается ободряюще улыбнуться, – пожалуйста, скажи мне.

Мейлор почти испуганно поджимает тонкие белые губы – при определённом освещении он до леденящего ужаса похож на собственного отца. Должно быть, леди Алисенте было невыносимо смотреть на него.

– Да, Ваша милость, – кивает он сдержанно, и Люк хлопает его по плечу дружеским жестом. Мейлор сдавленно охает и ненароком сгибается пополам.

Замужество Алисенты вызывает чуть больше споров, чем Люк рассчитывает, – вассалы поглядывают на него с безмолвным интересом, а мать задаёт вопрос напрямую:

– Ты объявишь её следующей владетельницей Дрифтмарка? – спрашивает она вкрадчиво, удерживая фарфоровую чашку на весу. – Или будешь ждать, когда Алисента родит сына?

Люк поднимает на мать тяжёлый взгляд – он молчит слишком долго, и она начинает хмуриться. Лицо её при этом болезненно обостряется – власть никому не прибавляет здоровья: в этом Люк успел убедиться и сам.

– Мы никогда не говорили об этом прямо, – признаётся он, сплетая пальцы у лица. Мать покладисто склоняется к нему – её рука столь же тепла, сколь тяжела.

– Если ты действительно хочешь, чтобы она унаследовала Дрифтмарк, научи её не только чтению карт и вязанию узлов, – советует она, оглаживая его скулу. – Научи её, как держать флот в железном кулаке.

Люк понимает, что мать права, – он смотрит на корабли, которые бросают якорь в преддверии Черноводного, и ему кажется, что он отчётливо слышит запах морской соли.

Алисента смотрит на него, чуть нахмурившись, когда он сажает её перед собой на одном из своих кораблей, – у него есть небольшой парусник, с которым он может управляться в одиночку. Она выглядит задумчивой, но в то же время неуловимо растерянной. Волны мягко бьются о низкий борт – закатное солнце такое яркое, что слепит глаза.

– Что, если я не захочу становиться леди Приливов? – спрашивает она осторожно, и Люк невозмутимо разводит руками.

– Тогда ты ею не станешь.

– Разве я не обязана? – Алисента хмурится, и Люк садится перед ней на колено. Берёт её ладонь в собственные руки и вкрадчивым жестом заглядывает в её обеспокоенное лицо.

– Я когда-нибудь тебя заставлял? – он улыбается одними уголками губ, и Алисента взволнованно вздыхает.

– Нет, – она качает головой: пряди её белых гладких волос переливаются жемчужными оттенками. – Конечно, нет, пап, просто… – она быстро-быстро моргает, смотря куда-то перед собой: так делает Эймонд, когда озадачен. – Я твой единственный ребёнок, – Алисента поднимает на него растерянный взгляд. – Кто будет наследовать Дрифтмарк, если я откажусь?

Люк невесело усмехается – его пальцы мягко надавливают на её чуть сбитые костяшки.

– Кандидатов много, уж поверь мне, – он смешно морщится, и Алисента весело фыркает, когда смотрит за его ребячеством. – Каждый хочет откусить кусок побольше.

Веларионы – один из самых богатых и мощных домов Вестероса. Дед костьми лёг, чтобы возвысить его, и Люк делает всё, чтобы сохранить и приумножить его наследие, – конечно, дед бы желал, чтобы в выборе между домом и собственным ребёнком, Люк выбрал дом.

Но Люк не может.

Алисента стискивает его руки так крепко, что Люк ненароком морщится: у неё крепкая хватка, и Люк не знает, в кого из них – в него или Эймонда. Она так рьяно качает головой, что пряди её волос буквально хлещут её по плечам.

– Ты много сделал для меня, – когда она говорит, крылья её носа яростно раздуваются. – И я не хочу тебя подводить, – её взгляд упрям и твёрд: Люк видит в нём и её, и Эймонда. – Я буду твоей наследницей, если ты этого хочешь.

Алисента выглядит такой решительной, что Люк не может сдержать искреннего смеха, – он так сильно её любит. Она вся надувается, когда он начинает смеяться, – Люку вполне закономерно прилетает по лбу, но он даже не обижается.

– Ты – моя единственная дочь, – он целует её узкую ладонь. – Я буду рад передать тебе Дрифтмарк.

Алисента улыбается ему – чутко и счастливо. Иногда Люку кажется, что только ради этого он и живёт.

Как только Люк объявляет её своей наследницей, Алисента тут же начинает обучение – она исправно посещает собрания вассалов, принимает участие во внутренних советах и до ночи сидит над документами. Мать несколько раз вызывает её в Королевскую Гавань – берёт чашницей на заседания Малого Совета и терпеливо отвечает на все её вопросы. К будущему титулу Алисента относится предельно серьёзно – она вдумчива, любопытна и прилежна, и мать это ненароком подкупает.

– Иногда она кажется мне слегка несдержанной, – признаётся та, когда Люк навещает Королевскую Гавань, чтобы забрать дочь. Алисента стоит у трапа и сосредоточенно хмурится, пока Джейс даёт ей последние напутствия: мало кто лучше него знает, как выжить в склоках, которые любят устраивать благородные дома прямо под носом у короны. – Но в этом она похожа на тебя.

Мать заговорщически улыбается. Люк бросает на неё короткий взгляд и демонстративно фыркает.

– Она очень усидчива, – возражает он, складывая руки перед собой. – Во мне такой дисциплины никогда не было.

Взгляд матери становится жёстче – будто она вдруг почуяла опасность. Крылья её носа незаметно раздуваются – она задумчиво гладит Люка по плечам и поправляет ворот его камзола.

– Этим она похожа не на тебя, – говорит мать только, и Люк с трудом выдыхает. Верно, думает он. Усидчивостью и решительностью Алисента совершенно точно пошла в Эймонда.

Тот, к слову, всегда помогает ей – они вместе сидят в библиотеке до самой ночи, и их тихие голоса еле слышно шелестят среди старых, пыльных книг. Он никогда не отказывает, если она обращается к нему за советом, и честно признаётся, если не знает ответов на её вопросы. Эймонд никогда не участвовал в жизни Дрифтмарка – Королева бы ни за что не позволила, – но он хорошо осведомлён о том, что происходит в его пределах. Он изучает политические игры, в которых участвуют Веларионы, не из праздного любопытства – он делает всё, чтобы защитить дочь. Иногда его наблюдения требуют вмешательства Люка – тогда Эймонд приходит к нему и садится за дубовый стол, сдержанно складывая руки перед собой. Люк всегда готов его выслушать – он готов сделать всё, чтобы его дочери ничего не угрожало.

Обычно Эймонд бледен и собран – спина его ровно очерчена, а губы плотно сомкнуты. Теперь же он кажется приболевшим – острые скулы сами собой покрываются жарким румянцем, а взгляд кажется чуть более нервным, чем обычно. Люк хмурится, когда Эймонд говорит, и наглеет настолько, что перебивает его.

– Ты в порядке? – спрашивает он и давит острое желание положить ладонь Эймонду на лоб в самом зародыше. – Выглядишь болезненным.

Тот смотрит на Люка, как на идиота, – затем вдруг удивлённо моргает и качает головой, отводя взгляд в сторону.

– Точно, – говорит он небрежно. – Ты же толком не слышишь запахов, – а затем поводит крепким плечом и даже не скрывается. – У меня жар.

Люк распахивает глаза так широко, что Эймонд раздражённо морщится, – собственная природа раз за разом ставит его в заведомо уязвлённую позицию. Ему, должно быть, хочется закрыться руками, но он лишь стискивает челюсти до вздувшихся желваков. Люк сам собой замирает.

– О, – говорит он только и больше не произносит ни слова.

Ему приходится сосредоточиться до ноющей боли в висках, чтобы, наконец, найти этот еле уловимый отголосок – он так давно его не слышал. Чужой запах растекается по корню языка – он вязкий, терпкий и горячий. Люк бездумно вздрагивает, а когда, наконец, открывает глаза, они с Эймондом встречаются взглядами. Тот царапает Люка с привычным глухим раздражением – и Люк старается не смотреть на него. В груди у него тянет жарко и болезненно – он стискивает перо в пальцах, и то ломается с тихим, звучным хрустом. Этот короткий звук вынуждает их обоих вздрогнуть. Воздух такой душный, что заставляет рёбра плавиться. Люк борется с мелочным желанием спрятать лицо в мозолистых ладонях – Эймонд, должно быть, ненавидит его за эту бесконтрольную реакцию. За то, кем Люк является, – тот не может его винить.

Эймонд продолжает переносить жар за жаром – все эти годы, – и справляется с ними самостоятельно. Он прогоняет служанок, запирает двери и, быть может, озлобленно рычит в сбитую подушку, когда лихорадка выворачивает его наизнанку. Это больно – Люк знает, – но Эймонд терпит это влажное глухое унижение, стиснув зубы. Люк слышит его зов временами – однажды даже обнаруживает себя перед запертой дверью, застывшим, разгорячённым, почти обезумевшим. Голову кружит, а в груди горит так ярко и болезненно, что хочется оглушительно кричать. Люк кладёт ладони на тяжёлые двери и яростно дышит – отголоски чужого запаха забиваются ему в горло, и это невыносимо. Ему кажется, что Эймонд стоит прямо за дверью, и всё, чего Люк хочет – это сжать зубы на его тугом белом горле.

Он одёргивает себя – всегда одёргивает, – и никогда не подходит к Эймонду в разгар его жара. Живёт в другой части замка, не заглядывает в библиотеку и не идёт на ристалище, если знает, что может наткнуться на шлейф горького запаха, – за столько лет он так привык избегать Эймонда и его болезненного жара, что ненароком забывает, что тот вообще способен его испытывать. Оказывается, что Эймонд всё ещё способен, – и Люк не может надышаться его удушающей горечью.

Они не говорят об этом – они вообще ни о чём не говорят, кроме Алисенты, – но в одну из ночей Эймонд посылает за ним. Люк сидит над письмам, подперев голову кулаком, и вздрагивает, стоит бледной служанке постучать в его дверь.

– Ваша милость, – лопочет она, задыхаясь: должно быть, она всю дорогу бежала, подобрав полы платья. – Принц Эймонд хочет Вас видеть.

Конечно, Люк идёт – забирается в самый центр липкой паутины, как наивная муха. Покои Эймонда – всегда – темны и холодны. Он сидит на кровати, сложив руки на животе, и Люк замирает, осматривая его неподвижную мраморную фигуру. Таким Эймонд был, когда они легли в постель впервые: застывшим, ожесточённым, яростным в своей острой беспомощности. Таким он выглядит и теперь – таким он будет всегда.

– Что случилось? – спрашивает Люк тихо, когда садится на край кровати.

Та выглядит беспорядочным гнездом – ворох смятых одеял, сбитые подушки. Простыни под Эймондом мокрые – Люк старается дышат через раз, потому что отголоски вязкого запаха стекают ему прямо в глотку. Эймонд не научен обольщать, как, бывает, умеют лорды, способные испытывать жар, но ему и не нужно – ему достаточно ткнуть Люка себе в шею, и тот сделает всё, что Эймонд захочет.

– Тебе плохо? – уточняет Люк и чувствует себя абсолютным идиотом: конечно, Эймонду плохо. В конце концов, он в самом разгаре жара. Тот не произносит ни слова – только дышит глубоко и тяжело. Люк качает вихрастой головой. – Ты никогда не звал меня.

«Я устал» висит между ними невысказанной болью – лицо у Эймонда чуть осунувшееся, и его острые скулы горят ярким румянцем. Кончики его пальцев мелко подрагивают – эти руки убили бесчисленное количество людей, но когда они лежат у Эймонда на животе вот так, плотно сжатые, с переплетёнными пальцами, Люк попросту не может отвести от них взгляд.

– Это невыносимо, – говорит Эймонд, наконец, и прикрывает единственный глаз почти смиренным жестом. Люку больно смотреть на него – он выглядит разбитым вдребезги и кое-как наспех собранным. Как мозаика, части которой больше друг другу не подходят. – Вряд ли ты сделаешь хуже.

Люк смотрит на него, вскинув брови, – у них уже есть ребёнок. Никто не требует от них второго, и вряд ли Эймонд действительно хочет каких бы то ни было детей от Люка и детей вообще, но Эймонд зовёт его. И он прав.

Это действительно невыносимо.

Люк, должно быть, думает целую вечность, и это выводит Эймонда из себя – губы его ожесточённо ломаются, и он сползает с подушек одним нервным резким движением. Люк берёт все свои мысли об Эймонде и его неспособности к обольщению обратно в тот момент, когда Эймонд одним нетерпеливым движением разводит перед ним крепкие колени.

– Ну же, лорд Стронг, – цедит он сквозь стиснутые челюсти: его улыбка злая и безумная. – Что ещё ты можешь у меня забрать? Мою честь? Моё достоинство? – он шипит, когда Люк бездумно хватает его за каменное бедро. – Меня самого?

Люк вжимается в него так крепко, что у него темнеет перед глазами, – Эймонд откидывает отяжелевшую голову и открывает тугую белую шею. Волосы рассыпаются по его плечам и подушкам, сапфир в пустой глазнице горит синим пламенем в свете подрагивающих свечей, и Эймонд судорожно выдыхает открытым ртом. Люк находит его губы почти не глядя – Эймонд толкает язык ему навстречу, и всё, что происходит между ними похоже лишь на больное лихорадочное безумие.

Люк не остаётся с ним после – Эймонд не ждёт, что он останется.

Они вообще ничего друг от друга не ждут.

Алисента чувствует себя увереннее на собраниях и однажды даже стыдит кого-то из вассалов, в меру повышая голос, – Люк ею страшно гордится. Она одинаково упряма и решительна и когда занимается внутренними вопросами Дрифтмарка, и когда мягко улыбается супругу. Люк даже оставляет её за себя, когда уходит в море, а по возвращению разбирает все ошибки и нюансы вместе с ней: Алисента, само собой, бьёт шишки, но с каждым разом они делают её сильнее.

– Ты поступила храбро и честно, – говорит Люк однажды, целуя её в макушку, и Алисента только деловито фыркает.

– Конечно, – она широко улыбается. – Папа сказал, что перережет им глотки, если они со мной не согласятся.

Люк смеётся – что ж, временами такая тактика действительно имеет шанс на существование.

Когда Алисента забирает небольшую часть его обязанностей, у Люка появляется немного времени в порту и доках: помимо прочего он возится с кораблями в своё удовольствие и время от времени ходит к Драконьему Камню, чтобы развеяться. Ему нравится тишина, которой наполняются волны, когда он выходит в море, и грубый солёный ветер, треплющий изгиб его паруса. Люк уходит недалеко – отплывает, когда солнце висит в зените жарким шаром, и возвращается, когда бронзовый закат теряется среди вечерних сумерек. Иногда на пирсе его встречает Алисента – бывает, она приводит с собой Мейлора, и они сидят на борту до тех пор, пока западный горизонт не напьётся густыми чёрными красками. Алисента без умолку рассказывает Мейлору о небесных телах и звёздных скоплениях – Люк показал ей их все, когда она была ещё совсем девчонкой. Мейлор слушает её, раскрыв рот, – сжимает её узкую ладонь и иногда вспоминает, что стоит смотреть и на звёзды. Люк усмехается себе под нос: он чувствует себя спокойно.

Обычно он отправляется в эти короткие философские путешествие один – но в один из вечеров, когда Люк собирается отплыть к берегам Расколотой Клешни, он обнаруживает на борту ещё одного человека. Эймонд стоит у небольшого трапа, сложив руки за спиной, и без особого интереса рассматривает парусник. Ему не нравится ни море, ни корабли, но он приходит сам – Люк бросает на него взгляд украдкой и понимает.

Должно быть, Эймонд смирился.

Должно быть, он страшно устал.

– Отвези меня к Острому мысу, – велит он таким тоном, будто не потерпит отказа, и поднимается на борт без приглашения. – Говорят, на их башне поселился дикий дракон.

– Хочешь его приручить? – спрашивает Люк, занимаясь такелажем. – Оседлать и улететь как можно дальше отсюда?

Эймонд замирает посреди парусника, так и не раскрыв рук из-за спины. В лучах пасмурного солнца он кажется длинной узкой стрелой, застывшей в густом влажном воздухе. Когда он говорит, голос его тих и упрям – он полон презрения, он полон ненависти.

Он полон смирения.

– Даже если бы я смог его приручить, – говорит Эймонд, отводя взгляд, – мне некуда лететь.

Люк разжимает пальцы – канат рывком выскальзывает из его ладони и оставляет на коже грубый ожог. Он не замечает – они с Эймондом смотрят друг на друга, и в глазах напротив не горит ничего, кроме ослепительного синего сапфира.

– Хорошо, – Люк хмурится и ставит ладонь козырьком. – Дай мне немного времени.

Эймонд лишь коротко кивает – он кажется Люку излишне бледным и бесплотным.

Иногда он кажется Люку мёртвым.

Они проводят вместе жар за жаром – если Эймонд не может или не хочет справляться с ним сам, он приходит к Люку. Седлает его бёдра, дёргает за ворот камзола или вбивает в скрипучие двери – он получает то, чего желает, а после уходит, не говоря ни слова. Ни одна из их ночей не имеет последствий – должно быть, Эймонд знает рецепт лунного чая наизусть. Люк не хочет думать об этом – поэтому он лишь прячет лицо в ладонях и позволяет Эймонду делать то, что тот хочет делать. Быть может, Люк считает это справедливым.

Быть может, он очарован.

– Вы стали чаще бывать вместе, – улыбается Алисента, и Люк давится яблоком, которым задорно хрустел мгновением назад. Алисента, впрочем, его неловкость не замечает. – Я вижу, как вы сидите над бумагами по вечерам. А ещё, – она задорно морщит нос. – Ты берёшь его с собой на парусник.

– Он сам приходит, – бурчит Люк, вгрызаясь в яблоко, и не может придумать, куда деть глаза. – У меня попросту нет выбора.

Алисента ехидно хихикает.

– Давай, оправдывайся, – она совсем по-ребячески показывает ему язык, и Люк смеётся вместе с ней. Его смех короткий и немного нервный, хотя он старается придать голосу твёрдости. На самом деле – ему не смешно.

На самом деле – они с Эймондом в чём-то похожи.

Недалеко от Драконьего Камня они находят одного из диких драконов – тот взлетает над безжизненными скалами, и его чёрная чешуя блестит в закатном солнце. Перепончатое крыло быстро исчезает из поля зрения – видимо, дракон сыт настолько, что даже не обращает внимания на небольшой парусник прямо у себя под носом. Эймонд смотрит на него, затаив дыхание, – быть может, тоже хочет взмыть в небо и никогда не чувствовать себя загнанным в угол или посаженным на цепь. Люк наблюдает за ним почти бездумно – он так привык к этому неподвижному профилю, что даже не отводит взгляд, когда Эймонд смотрит прямо на него.

– Мы отплыли слишком поздно, – говорит Люк, показывая на темнеющее небо. – Вернёмся обратно в разгар ночи.

Эймонд какое-то время молчит – его непроницаемое лицо окрашено мягкими бронзовыми тенями и выглядит чересчур трогательно. Когда Люк смотрит на него, он видит в нём свою единственную дочь. Это необычное ощущение – оно кажется лёгким, как туман, и тяжёлым, словно ливень, – и Люк не знает, как к нему относиться. Терпко покалывает в кончиках пальцев – когда Эймонд говорит, то не оборачивается.

– Мы можем заночевать здесь?

Люк осоловело моргает – если он и ждёт чего-то от Эймонда, то явно не приглашения на ночную прогулку.

– Здесь только одна каюта, – Люк откровенно растерян. – И она очень маленькая.

Эймонд коротко кивает и говорит:

– Я знаю.

Вместо:

– Я не хочу возвращаться.

Он не смотрит на Люка, но Люк смотрит на него – этого достаточно. Алисента и Мейлор гостят в Королевской Гавани, и на Дрифтмарке не остаётся никого, к кому Эймонд действительно мог бы и хотел бы вернуться. Люк бросает взгляд сначала на пылающий горизонт, а затем находит яркий глаз Ледяного Дракона, зависшего над чернеющими скалами.

– Погода не поменяется, – вздыхает он сипло. – Я только брошу якорь ближе к берегу.

Ночью он находит Эймонда на палубе – посреди плеска волн и стылой темноты. Та рассыпает над головой холодные звёзды, и они лениво переливаются в отражении крохотными драгоценными всполохами. Эймонд ощутимо дрожит, закутанный в ночную стылость, и Люк набрасывает на его крепкие плечи подбитую шерстью накидку. Он не знает, как Эймонд отнесётся к этому жесту, – он просто делает то, что считает нужным. Тот оборачивается к нему, и в груди у Люка болезненно тянет – у Эймонда красные щёки и сухие, изломанные в яростной гримасе губы. Он в жаре.

Прямо сейчас – он в жаре.

Теперь Люк всегда знает, когда Эймонда бросает в жар, – он может не видеть первых признаков, он может не слышать запаха, даже вжавшись Эймонду в шею, но он всегда чувствует этот вязкий, тягучий, словно патока, момент, когда Эймонда охватывает лихорадочная дрожь. В этот раз Люк не готов – горечь, с которой чужой запах стекает ему в глотку, разливается под его зудящей кожей раскалённым золотом – волосы Эймонда собраны в небрежный узел, и на его шее, словно ожог, горит старый, багровый укус.

– Ты! – Люк задыхается и порывисто берёт чужое лицо в ладони. – Почему ты решил остаться, если знал, что…

– Я не знал, – огрызается Эймонд, и его голос похож на шум прибоя. – Его не должно было случиться, – он качает головой, словно в беспамятстве, а затем хватает Люка за подбородок дрожащими пальцами. – Их становится всё больше и больше, чаще и чаще, и это ты, – Эймонд вжимается в его рот своими сухими, потрескавшимися губами, и его запах наполняет Люка под завязку. – Это твоя вина.

Да, думает Люк, когда Эймонд опрокидывает его на палубу и нависает над ним густой, жаркой тенью. Ворох его волос закрывает Люку лицо, а сухие губы пытаются разорвать обжигающий рот, и он лежит у Люка в руках так, будто когда-то боги вырезали Эймонда из куска белоснежного мрамора только для него, – но это не так. Эймонд яростен, Эймонд потерян, Эймонд смирён – никто не вырезал его из мрамора. Никто не должен был давать его Люку в руки.

Поэтому да, думает Люк, когда прижимается взмокшим лбом к острой скуле в этом оглушительном красном румянце. Да, думает он, когда Эймонд сдавливает его горло в собственных руках. Да, думает он, когда нажимает губами на уродливую метку, и Эймонда под ним трясёт в болезненной лихорадке.

Да.

Это его вина.

Всё это – его вина.

Эймонд приходит к нему после одним солнечным утром – он привычно собран и молчалив, а его лицо похоже на белую мраморную маску. Люк бросает на него взгляд мельком, отрываясь от карты морских путей, а затем с остервенением сжимает в дрожащих пальцах каменную столешницу. Эймонд ничего не говорит – ему и не нужно.

Его ладонь неподвижно лежит под солнечным сплетением.

– Пекло, – выдыхает Люк и опирается локтями о морскую карту. Лицо он тщедушно прячет в мозолистых ладонях – в висках стучит. Он не может поверить.

Он просто не может поверить, что…

– Ты не рад? – спрашивает Эймонд бесцветно, и Люк поднимает на него тяжёлый взгляд. В утренних лучах он кажется крепким и несгибаемым, но Люк видит каждую трещину, из которых состоит его узкая высокая фигура.

Он качает головой.

– Я не думал, что ты… – Люк беспомощно скалится и прикусывает себе язык. Они молчат в тусклых утренних тенях – Люку кажется, что ладонь, которую Эймонд не отнимает от живота, мелко дрожит.

Это не так.

– Что будешь делать? – спрашивает Эймонд, не сводя с него цепкого взгляда. Он даже не моргает, когда Люк вскидывает брови с немым вопросом. – Тебе выбирать.

Люк хмурится так, что болит голова: он подлетает к Эймонду в мгновение ока и берёт того за руку прежде, чем успевает подумать.

– Нет, – цедит он, стискивая чужую ладонь в собственных пальцах: она сухая и холодная. – Это тебе выбирать.

Между ними замирают солнечные тени и прохладный морской воздух. Эймонд смотрит на него привычно глухо и отчуждённо – он ничего не говорит.

Люк знает, что примет любое из его решений.

Алисента догадывается сама – смотрит на Люка целый день то с одной стороны, то с другой, обходит по кругу дважды, а потом ныряет ему под руку. Тот привычным жестом обнимает её за плечо, целуя в макушку, – и страшно пугается, когда она вдруг спрашивает:

– У меня будет сестра? – глаза её полны любопытства и озорства. – Или брат?

Люк смотрит на неё в беспомощной растерянности, и его молчание, должно быть, расстраивает её.

– Я не… знаю, – говорит он, наконец, а после не может смотреть ей в глаза.

Его вымученное признание напоминает Алисенте, кто её родители: люди, которые никогда друг друга не любили. Она не маленькая девочка и знает, как устроен мир, но Люк видит в её взгляде укол обиды и разочарования. Он думает, что она уйдёт, оставив его разбираться с этой глухой оголтелой беспомощностью самостоятельно, но Алисента вдруг обнимает его так крепко, что у него ненароком трещат рёбра. Этот жест – покровительский, почти материнский, – напоминает ему, какой взрослой она стала. Люк целует её в висок – ему нечего бояться, если Алисента остаётся на его стороне.

На их стороне.

– Папа, – зовёт она прежде, чем уйти, и её голос звучит тише обычного. – Если это будет мальчик…

Она не договаривает – Люк знает, о чём она хочет спросить, и берёт её лицо в ладони. У неё гладкая кожа и яркие перламутровые глаза – похожи на жемчуга, которые она так любит носить. Мать говорит, что Алисента самая прелестная девушка при дворе, и что её ждёт большое будущее. Она выглядит такой взрослой – но для Люка она всегда остаётся маленькой шкодливой девочкой, которая залезала ему на плечи и слушала его морские истории, раскрыв рот.

Она – его плоть и кровь.

Его и Эймонда.

– Ты – мой первенец, – говорит Люк твёрдо и мягко целует её в лоб. – Сколько бы детей мне ни подарили боги и сколько бы испытаний ни послали вместе с ними, я сделаю для тебя всё, что я когда-либо тебе обещал.

Ему кажется, что у Алисенты блестят глаза, – она вжимается лицом ему в шею и еле слышно всхлипывает. Люк гладит её по сгорбленной спине и смотрит, как солнечные лучи путаются в её белых волосах. Он может лгать матери, он может лгать Эймонду, он может лгать себе, но Алисента.

Ей он никогда не лжёт.

С Эймондом она разговаривает сама – они сидят в одной из гостиных, расположившись у камина. Эймонд привычно собран, а Алисента весела и легка – она чутко улыбается, когда слушает, и понижает голос, когда говорит. Люк не хочет лезть к ним – ему кажется, что он и так увидел слишком много, – но когда Алисента прижимает голову Эймонда к собственной груди, Люк замирает. Он с ужасом видит, как плечи Эймонда – всегда крепкие, ровные, несгибаемые, – судорожно вздрагивают, и отворачивается одним быстрым, взволнованным рывком. Люк закрывает глаза и медленно дышит. Горький дым вязким ощущением растекается по его сухому языку. Теперь он всегда с ним – куда бы Люк ни пошёл.

Всегда.

Беременность Эймонд носит тяжело – они оба помнят всех погибших детей и время от времени смотрят друг на друга украдкой. Алисента не знает ни об одном – или делает вид, что не знает, – и проводит с Эймондом всё свободное время. Она водит его с собой на прогулки вдоль берега, читает ему старые валирийские фолианты и сидит с ним целыми днями, когда простуда укладывает Эймонда в постель. Он миновал половину срока – мейстеры встревоженно качают головами, и Алисента первая шипит на них, когда они начинают заламывать руки и перечислять возможные последствия.

– Вон! – рявкает она так громко, что Люк в дверях вытягивается по струнке. Он приходит сменить её – она выглядит нервной и уставшей.

– Тебе нужно отдохнуть, – Люк целует её в макушку, и Алисента прячет уставшие глаза под дрожащей ладонью.

– Я боюсь его оставлять, – признаётся она и поднимает на Люка совершенно несчастный взгляд. Тот садится перед ней на колени, чтобы она могла его обнять.

– Я присмотрю за ним, – обещает он, убирая растрепанные волосы ей за ухо. – Возвращайся утром.

Она соглашается – Мейлор приходит за ней и сдержанно кланяется, украдкой смотря на Эймонда. У них хорошие отношения, и, само собой, Мейлор волнуется. Впрочем, он достаточно силён, чтобы поддержать Алисенту в трудный для неё – для всех них, – момент. Люк знает, как дорого стоит поддержка, – дороже всех золотых драконов мира, – и мягко улыбается. Он спокоен за дочь – это всё, чего он когда-либо хотел.

С их уходом покои одеваются глухой звенящей тишиной – он поводит плечами так, будто воздух в спальне невыносимо стылый, и оглаживает уставшее лицо грубыми ладонями. Слышно, как потрескивает огонь в камине, как шепчет ветер за окном, как шумит прибой под стенами замка, – и как тяжело дышит Эймонд, застывший посреди смятой постели. Люк садится рядом с кроватью – смотрит на болезненно вскинутые брови, на поджатые губы и на ворох волос, рассыпанных по подушке. Пряди выбиваются из тугой косы, которую Эймонд плёл накануне, и теперь кажутся немного вьющимися. Люк смотрит на белую ладонь, лежащую рядом с неподвижным бедром: она узкая, с длинными узловатыми пальцами и четко очерченными сухожилиями. Эти пальцы крепко сжимают Люку горло при возможности, а теперь лежат, слабые и неподвижные. Это кажется каким-то неправильным – Люк берёт чужую руку в собственные ладони, и какое-то время сидит, поглаживая тугие костяшки, а затем незаметно для себя проваливается в зыбкий, беспокойный полусон.

Эймонд будит его низким, сиплым вздохом – Люк вздрагивает и склоняется к нему, не разжимая рук.

– Как ты? – спрашивает он тихо, но Эймонд ничего не говорит.

Его ладонь будто сжимается в ответ на одно короткое мгновение, а затем разом расслабляется. Эймонд смотрит куда-то в пустоту над собой, подслеповато щурясь в ночных сумерках, и его свободная рука лежит на тугом животе неподвижной тенью. Срок приличный – и всегда неуловимо пугающий. Люк вздрагивает каждый раз, когда Эймонд вдруг останавливается, замирая всей своей крепкой фигурой, и поджимает губы нервным болезненным жестом. Люк видел такое, когда он впервые потерял ребёнка, – а потом ещё раз и ещё. Мейстеры строят благоприятные прогнозы, но они всегда слишком много болтают – будто за каждую неудачу Люк собственноручно будет подвешивать их на реи. Ему хочется иногда, конечно.

Люк вздрагивает, когда Эймонд открывает рот, – его голос звучит тихо и сдержанно.

– Я не хотел оставлять его, – признаётся он без единой эмоции, и только левый уголок его губ нервно дёргается, когда Эймонд толкает низкие звуки сухим языком. Люк почти не дышит, чтобы не упустить ни единого слова. – Ещё один ребёнок мог бы навредить Алисенте, – Эймонд медленно переводит к нему взгляд, даже не моргая, и Люк понимает, о чём он. – Я хотел избавиться от него.

Он кажется крепким и несгибаемым, но Люк знает. Чужая ладонь, холодная и сухая, действительно мелко дрожит в его руках.

– Почему ты передумал? – спрашивает Люк тихо. Он не узнаёт собственный голос – такой жалкий и хриплый. Эймонд прикрывает единственный глаз так, будто его веки покрыты застывшим свинцом, а когда он отвечает, то не смотрит на Люка.

– Ты не дашь её в обиду, – он стискивает челюсти так крепко, что вздуваются терпкие желваки. – Даже если я не смогу перерезать глотки всем её обидчикам, – Эймонд застывает каменным изваянием, – я знаю, что это сделаешь ты.

Люк ничего ему не говорит – Эймонд не ждёт от него никаких ответов. Он никогда и ничего от него не ждёт. В его точёном профиле, ровной спине, внимательном взгляде и поджатых губах Люк всегда видит свою дочь.

Их с Эймондом дочь.

Люк вдумчиво гладит его по тугим костяшкам – а затем прижимает ладонь в собственных руках к пересохшим губам совершенно обыденным жестом. Эймонд замирает на одно короткое мгновение, а затем бросает на Люка полный презрения взгляд – или, быть может, Люк привык, что все его взгляды полны то презрения, то ярости, то бездонной пустоты. Он прижимается к узкой ладони лбом, и какое-то время они молчат в неуютной тишине сумеречных покоев – Эймонд не двигается, только его ладонь мелко подрагивает у Люка в руках.

Затем Эймонд коротко шипит – так, будто кто-то сделал ему больно. Люк вздрагивает, когда чужие пальцы стискивают его руку на мгновение. Эймонд держит свободную ладонь на животе – кривит губы и сцепляет челюсти так, будто переживает схватки прямо сейчас.

– Он, видимо, хочет убить меня за всё, что я тебе наговорил, – ворчит Эймонд, отворачивая лицо, и Люк не может сдержать улыбки.

– Он?

Эймонд резко разворачивается к нему – смотрит на него, как на идиота, и в ночных сумерках его лицо кажется непривычно живым.

– Ребёнок, – он шумно выдыхает через нос. – Но мейстеры действительно говорят, что это мальчик.

– Они всегда говорят, что это мальчик, – Люк фыркает, и Эймонд с неприязнью морщится.

– Интересно, почему, – его пальцы сжимают Люку ладонь до едкой боли, а затем Эймонд требует: – Дай мне руку.

Люк попросту не может ему отказать – Эймонд грубо хватает его запястье, а затем заставляет раскрыть пальцы. Живот у Люка под ладонью тугой и неподвижный. Мейстеры говорят, что он довольно мал, – тем не менее, он был таким во все беременности, которые Эймонд доходил хотя бы до половины срока. Люк чувствует, как в ладонь ему упирается что-то крохотное и округлое. Сначала упирается – а затем толкается Люку под руку. Тот даже не дышит – Эймонд отпускает его запястье и устало откидывается на смятые подушки. Тени от огня в камине рисуют на его лице отголосками солнечных красок. Эймонд выглядит осунувшимся и уставшим – и Люк, склоняясь над ним, бездумно целует его во взмокший висок.

– Спасибо, – говорит он только и прижимается лбом к чужой скуле. Он не может сказать, за что именно испытывает благодарность, – он просто её испытывает.

Эймонд ничего ему не отвечает.

Люк ничего у него не просит.

Новость достигает Королевской Гавани слишком поздно – Люк хорошо старается, чтобы всё, что происходит на Дрифтмарке, целиком и полностью оставалось на самом Дрифтмарке. Мать берёт его лицо в ладони, когда они встречаются, – целует в скулы и лоб, а затем смотрит так, будто не видела его целую вечность. Впрочем, из матери в Королеву она превращается мгновенно.

– Столько лет прошло, – говорит она задумчиво, рассматривая фонтаны в королевских садах. – Тебе не кажется, что это немного… – она не может подобрать нужного слова, поэтому с недовольством, но всё же сдаётся, – поздновато?

– Ты хочешь сказать, что я старый? – фыркает Люк весело, и мать закатывает глаза таким же жестом, каким это постоянно делает Джейс.

– Не ты, – возражает она и тут же качает головой: серьги в её ушах размеренно покачиваются. – И дело не только в этом, – она останавливается, заглядывая Люку в лицо. – Я не думала, что ты захочешь ещё детей.

Люк не отводит от неё ответного взгляда – она ищет в нём разочарование или злость, но не находит ничего, кроме смирения.

– Ты так хотела, чтобы у твоих детей было много сыновей и дочерей, – Люк кладёт ладони ей на плечи, и в его голосе нет ни капли сожаления. – Разве что-то изменилось?

Мать смотрит на него так, будто он только что поднял против неё меч, – но это лишь зыбкое видение. Она растерянно моргает – её ладони бездумно разглаживают ворот его камзола, и она не может поднять на Люка взгляд.

– Ты любишь его, – выдыхает она и хмурится: её голос мог бы звучать обескуражено, не умей она его столь хорошо контролировать. Люк лишь качает головой – он склоняется, чтобы поцеловать её в лоб.

– Нет, мама, – шепчет он тихо. – Я просто всегда был хорошим сыном.

Она, наконец, находит в себе силы, чтобы посмотреть на него. В её глазах клубятся грозовые тучи – такие тёмные, что за ними не видно светлой радужки. Мать будто борется сама с собой – рассматривает лицо Люка в поисках ответов, но не находит в его чертах ничего. В конце концов, она обнимает Люка за плечи и, привстав на носки, мягко целует в скулу.

– И хорошим супругом, – она снова берёт его лицо в ладони. – Ты всегда был хорошим супругом.

Люк не может с ней согласиться – но она его не спрашивает. О чём бы она ни думала, о чём бы ни сожалела, теперь она знает: это – её вина.

В конце концов, Эймонд перехаживает тот срок, в который родилась Алисента, – ему тяжело, потому что ребёнок без остановки пинается и шевелится, стоит Эймонду остановиться, сесть или лечь. Он вынужден постоянно расхаживаться – чаще всего его сопровождает Алисента, подхватив под крепкий локоть, но иногда такая честь достаётся и Люку. Под руку он Эймонда не берёт – но он всегда рядом и готов подставить плечо. Обычно они гуляют по безлюдным пляжам – Эймонд привычно хмур и немногословен, и его ладони в тугих перчатках бездумно лежат внизу живота, будто пытаются держать. Он морщится каждый раз, когда ребёнок толкает его, – как-то раз Люк не выдерживает и кладёт руку поверх плотного живота. Он чувствует мелкое вздорное движение, а затем всё стихает. Эймонд поднимает на него нечитаемый взгляд.

– Отлично, – огрызается он. – Мне нужно посадить тебя возле собственной кровати, судя по всему, чтобы это прекратилось.

Люк фыркает ненароком – он так и стоит, держа ладонь у Эймонда на животе.

– Ну, ты можешь это сделать, если захочешь.

Эймонд ничего ему не говорит – но когда Люк пытается убрать руку, молча прижимает её обратно к животу. Он кажется мраморным изваянием, но Люк знает его слишком долго. Он протягивает свободную руку и буквально падает в бездонную пропасть – его пальцы задевают острую скулу, и Люк целует Эймонда прежде, чем тот успевает выдохнуть. Он не двигается и не размыкает губ – он ничего не делает.

И не отталкивает.

Эймонд действительно держит Люка при себе – он не спит ночами, потому что ребёнок будто пытается пробиться в подлунный мир изнутри, и Эймонд посылает за Люком среди ночи. Тот лег с час назад, но просыпается, когда Эймонд молча двигается на кровати: Люк смотрит на пустую подушку – для него, – и осоловело хлопает глазами. Тишина между ними кажется звенящей – Люк садится на край постели так, будто под одеялом его ждут ядовитые змеи. Впрочем, он достаточно смел, чтобы вытянуться вдоль Эймонда и прижаться лбом к его виску. Тот не возражает – берёт Люка за руку и кладёт его ладонь поверх живота. Проходит мгновение – и он выдыхает чуть ли не с восхищением. Люк смотрит за ним украдкой – на его точеный профиль, на сухие губы, на трепещущие ресницы, и почти не дышит.

Он не может насмотреться.

Они проводят так ночь за ночью – Люк кладёт ладонь Эймонду на живот, и тот проваливается в нервный, зыбкий сон почти мгновенно. Он дышит расслабленно и размеренно – иногда он чуть поворачивает голову к Люку, и тот может рассмотреть тени, оставленные на его лице короткими ресницами, и росчерк шрама, пересекающего мёртвую глазницу. Сапфир лежит в ней слепым глазом – он всегда горит ярким синим пламенем. Люк рассматривает чужое лицо так долго и так тщательно, что не выдерживает, – целует Эймонда в скулу украдкой, пока тот спит. Это лишний, интимный жест, но Люк не может сдержаться – горький запах растекается по его языку, и он гладит тугой живот сразу, как чувствует внутри него хотя бы малейшее движение.

В одну из таких ночей он просыпается, потому что под ладонь ему бьётся целый прибой, – он вздрагивает и слышит, как Эймонд стискивает челюсти. Тот ругается на высоком валирийском – простыни под ним мокрые, и Люк тут же посылает за мейстерами. Вскоре покои наполняются людьми, медными чашами с водой и запахом терпких трав – Эймонд вцепляется Люку в плечо, когда тот пытается обернуться, и его хватка такая крепкая, что разрывает Люку рукав рубахи.

Он не просит:

– Не уходи.

Он не велит:

– Останься.

Он просто цепляется за Люка, потому что ему больше не за кого держаться, – и Люк берёт его ладонь в собственные руки.

Эймонд мучается схватками до самого рассвета и сильно после – его ломает на сбитых простынях, и его боль такая ощутимая, что Люк стискивает челюсти вместе с ним. Он послушно склоняется, когда Эймонд тянет его к себе, и отшатывается, если Эймонд решает оттолкнуть его, – но он не уходит. Лишь один раз он покидает покои, чтобы обнять Алисенту, – та ходит вдоль коридора, и три испуганных гвардейца семенят вслед за ней.

– Я не могу туда войти, – шепчет она, пряча лицо у Люка на плече. – Я так боюсь. Так боюсь увидеть его таким…

– Сильным, – подсказывает тот, и Алисента вздрагивает под его рукой. – Он всегда был сильным.

Она поднимает к нему влажные глаза – Люк ободряюще улыбается ей, и Алисента порывисто обнимает его. Она не идёт за ним, но остаётся караулить покои вместе с гвардейцами. Короткие ожесточённые крики отца, должно быть, наполняют её зудящей болью, но она стискивает кулаки и терпко выдыхает сквозь сцепленные зубы. Она в него верит.

И Люк тоже.

Ребёнок рождается здоровым и крупным – удивительно, как в столь небольшой живот влез столь внушительный плод. Повитухи смотрят на ребёнка, не скрывая улыбок, а когда оборачиваются к Люку с ворохом одеял, то чуть ли не кричат:

– Это девочка, Ваша милость!

Люк как будто снова замирает в том моменте, когда впервые взял в руки Алисенту, но это – другой ребёнок. У неё гладкая розовая кожа и пухлые щёки, а на голове – пушок чёрных волос. Эймонд с трудом вскидывает на Люка нечитаемый взгляд, но тот молчит – только в уголках его губ прячется мягкая улыбка. По сравнению с Алисентой малышка кажется огромной, но Люк всё равно держит её на руке так, будто боится сломать одним взглядом. Ребёнок недовольно морщится – конечно, будешь тут довольным, – и коротко вскрикивает. Алисента разве что не выбивает дверь, чтобы вбежать в заполненные покои, когда слышит этот звонкий, резкий звук, – она застывает и смотрит на них во все глаза. На Эймонда, опустившегося в смятые подушки, на Люка, стоящего посреди комнаты, и на свёрток у него в руках. Лицо у Алисенты одновременно и радостное, и обескураженное – в этот раз из спальни всех выставляет именно она.

Алисента садится на край кровати так, будто боится, что её прогонят, но этого, само собой, не происходит – она заглядывает в свёрток, когда тот лежит у Эймонда на локте, и её смущённое замешательство кажется ужасно очаровательным. Эймонд даёт ей ребёнка, и она осторожно обнимает пухлый свёрток руками, – улыбка на её лице кажется Люку самым прекрасным, что он когда-либо видел на свете. У неё, правда, только что появился конкурент – а это значит, что Люку придётся работать в два раза усерднее, потому что у него теперь двое дочерей. Подумать только.

Он вздрагивает, когда Эймонд устало приваливается к его плечу, – он вымотан долгими родами, и его закономерно клонит в поверхностный, беспокойный сон. Люк осторожно поднимает дрожащую руку – накрывает обессиленное плечо ладонью, мягко сжимает его пальцами и больше не делает ничего. Эймонд не возражает – его дыхание тяжело и размеренно. Он смотрит на обоих своих детей из-под полуприкрытых ресниц и, должно быть, ему совершенно нет никакого дела до Люка. Что ж, это по крайней мере честно.

– Она такая красивая, – шепчет Алисента завороженно и тут же вскидывает голову. – Я была такой же красивой?

Она, наверное, ждет положительного ответа, но Люк весело фыркает.

– Нет, ты была похожа на синюю сморщенную картошку, – он широко улыбается, и Алисента испепеляет его взглядом ровно одно короткое мгновение. Затем она снова склоняется к сестре и мягко целует её в кончик носа.

– Значит, хорошо, что она такая красавица, – Алисента улыбается, качая ребёнка на руках. – Я отдам ей все свои платья, чтобы она была ещё красивее, – она поднимает голову и вскидывает брови любопытным жестом. – Как вы её назовёте?

Люк осоловело моргает – он открывает рот, склоняясь к Эймонду, но тот вдруг поднимает крепкую ладонь. Голос его глух и низок – когда он говорит, кажется, будто ветер шелестит в раскалённых песках Дорна.

– Выбери ей имя.

Люк замирает – в висках у него стучит, а в груди горячо тянет. Он касается чужой макушки самым кончиком носа – Эймонд всегда пахнет горьким дымом и чем-то ещё. Чем-то, что Люк никак не мог уловить, сосредотачиваясь лишь на горечи, которую Эймонд вложил ему под рёбра. Люк понимает теперь.

Эймонд пахнет морем.

Какое-то время Люк молчит – у него есть подходящее имя. Имя, о котором ему рассказывала собственная мать, поджимая губы трогательным жестом. Его бабушка, должно быть, была чудесной женщиной – и Люк думает, что его дочери понравится это имя.

– Эймма, – говорит он тихо и молчит в ожидании. Алисента смотрит на него, хлопая белыми ресницами, а затем улыбается – широко и счастливо.

– Здравствуй, Эймма, – зовёт она, склоняясь к ребёнку, и касается кончиком носа пухлой щеки.

Эймма недовольно ворчит и пытается вытащить ручки из вороха одеял – она очень бойкая. Люк уже любит всё, что она делает, – даже если она пытается сбежать у сестры из рук и из своего свёртка заодно. Он наблюдает за ними, пока не замечает небольшого движения – Эймонд раскрывает ладонь, лежащую возле его бедра. Он бледен и вымотан, и его голова, тяжёлая и встрёпанная, лежит у Люка на плече. Он похож на мраморное изваяние, и Люк отчаянно хочет, чтобы все трещины, из которых состоит его ровная непокорная фигура, исчезли. Он не в силах этого сделать – никто не в силах. Эймонд всегда, до конца своих дней будет ненавидеть Люка и его семью – и столь яростно он будет любить своих детей. Это единственное, чего Люк от него ждёт, – и Эймонд его не разочаровывает.

Эймонд ничего не говорит и ничего не обещает, но на самом деле он даёт Люку слишком много. Хочет он того или нет – Люк не знает. Он закрывает уставшие глаза – и целует Эймонда во взмокший висок. Тот лишь тяжело вздыхает: его ладонь нервно дёргается.

И, прежде, чем Эймонд проваливается в благостный сон, Люк сплетает с ним пальцы.

Actions

Kudos

Ilya_Chen, Gazon671game, captainlonelyweirdo, kat_kay_bilka, AnnLev, MilbaA, maeva__rose, Arbation, heheiloveyourfic, vezhen, Full082017, ramoni, SabiKai11, Allia_mortemis, Luimis, rkrainv, luvmeparis, Trance2310, LexyG, Izuna123, VL27012, guryches, zinina12, Snaekboi, Aleriona, weird_whimsy, kiki1006, Blacki, Svannal, Pigfartese, x_hn, Merlinazzb, kiskissons, Aya_Aloria, hey_dory, Kortik, aslowgoat, Mooncreed_Black9_AliceM, Mai7645, Ptax, ArkangelArtemis, itsleroymerlen, ramona02131, LoveWitchGarden, moominie, MdeMai, tihiy_den, j_ann_j, saramia_chan, DianaQ, and 279 more users as well as 174 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header