Work Text:
чертовы пустыни! чтобы он еще раз туда самолично отправился, тьфу, да ни в жизни! столько песка в чернеющих глазах, перемешанного с яростью, а сколько колется в одеждах, по всему телу. приятного — целое ничего. разве что задание, заваленное младшими подчиненными едва ли не сотню раз, наконец, выполнено: люди довольны, небеса успокоены. временно.
он стягивает с широких плеч мантию, на ходу сбрасывает воинские одеяния цвета пасмурного морского дна и щелкает тяжеловесными креплениями-украшениями из драгоценных металлов, небрежно раскидывая их по пути от входа в собственной дворец до купальни. на поджаром смуглом теле колыхается лишь наполовину распахнутая рубаха нижних одеяний, а на крепких бедрах все еще держатся штаны. избавиться от колючих тряпок хочется до зубного скрежета, только усугубляемого песчинками, играющими на языке, — их он сплевывает и разражается бранью.
размашисто ступая по главному залу, мужчина не сразу замечает восседающего на его, мать его, рабочем столе незваного гостя. и на самом деле ни разу не удивляется свободно развалившейся, измявшей своей вечно торчащей вверх задницей бумаги на столешнице персоне.
— ты что здесь делаешь? — бровь дергается вверх совсем для вида, кажется. и вопрос звучит буквально как самое что ни наесть риторическое ничтожество.
бог, удобно разместившийся на горизонтальной поверхности в центре зала, показушно, до очередного зубного скрежета со стороны вошедшего привычно закатывает глаза, закидывает ногу на ногу и откидывается на руках чуть назад, выпячивая грудь.
— ожидаю.
звучит словно очевидная истина, не ясная лишь глупцу и обозримая едва ли не каждому отчаянному слепцу.
мужчина в серебристо-красных, больше домашних, нежели парадных или боевых одеждах, хмыкает своим же словам и… закусывает губу, пробегаясь сверкающими глазами цвета обсидиана по чужой фигуре. гористые плечи, всегда расправленные на всю свою огромную широту, одаривают особым вниманием; холмистые руки, завершающиеся большими и сухо очерченными ладонями, захватывают взмах ресниц; и грудная клетка, выглядывающая из-под раздернутой рубахи, лоснящаяся потом и мерцающая кристалликами песка, удостаивается слегка дернувшегося вверх носа.
хозяин дворца лишь косит вторую бровь к первой, играется ими, черными, густыми, как смоль, и особенно выделяющимися на красивом, мужественном лице пшеничного оттенка. он делает вид, что не замечает наливающихся вишневым вином прикусанных губ. и, не замедляя шага, следует по оригинальной траектории, занимая ладони золотыми и рыжими шнурками, все еще удерживающими грязные ткани на вспревшем теле.
— ага, и что? — отвечает почти для галочки, занимает пустоту огромного пространства между двумя и проходит наискось, целясь в открытый проем.
— предвкушаю.
добавляется сверху. добротно так, куском сливочного масла в уже шкварчащую на сковороде нетерпеливую раздражительность. какие же пустыни все-таки отвратительно неприятные. каждый гребанный раз песочница в штанах — мелочь, трещины в черепной коробке от головной боли и палящего солнца — уже не очень.
— ага, и что?
рубашка остается валяться у колонны, когда ее обладатель оборачивается, чтобы уткнуться плечом в вертикальный столб, свободно сцепить руки под грудью и напоследок понаблюдать за вновь развернувшимся в его обители представлением.
пара минут.
у актера детского театра на его столе есть только пара минут, чтобы заставить разъяренного собственным видом, а, главное, болезненно-щекочущим ощущением по всему влажному от пота телу мужчину не двинуться дальше. к спасительнице душевного равновесия и телесного покоя — воде.
пара.
— готовлю себя.
слова срываются с покрасневших и измученных от нервных покусываний губ нарочито спокойно. но оба задерживают дыхание, замирая.
— для тебя.
минут.
заканчивается, не успев начаться.
плечо, вдавившееся в колонну, и мускулистые, увитые крупными венами руки, скрещенные на груди, дергаются. желваки поигрывают сами с собой на неожиданно прояснившемся намасленном солнцем лице.
он раскрывает губы, чтобы, нахмурившись, сказать хоть одно резкое, перебивающее чужую реплику, слово. и застывает с открытым ртом.
наблюдая, как наглец на его столе раздвигает ноги и грациозным движением руки распахивает свободные одеяния ниже пояса, откидывается на опорной руке сзади подальше и…
— ох, — слетает с будто источенных вечными оскалами или просто смертельно сжатых рядов зубов прежде, чем хотя бы один из двоих вообще успевает подумать.
но на звук не обращает внимания абсолютно никто.
оба мужчины теряются в этом скромном, прозрачном представлении, в котором один, непосредственно, пускает по своему раскрытому кольцу мурашки, с хлюпом вытаскивая из растянутого прохода пробку; второй же не моргая следит за тем, как вместе с раздраженными краями трясется и едва оглаживающая их тонкая кисть, и как предательский румянец заливает белоснежные щеки. восхитительно.
теперь ему, кажется, некуда торопиться.
вместе с заинтересованно дернувшейся вверх бровью черные зрачки стреляют молниями молчаливого поражения — один-ноль в пользу грохнувшейся о стол металлической пробки.
тонкие длинные пальцы освободившейся руки легко пробегаются по алым складкам, щекочут живот и опускаются ниже, к пульсирующему от тоскливой пустоты входу. подушечками пальцев бог, нет, демон-искуситель поглаживает чуть набухшие края и прикрывает глаза, в следующее же мгновение толкаясь фалангами внутрь. глухой вздох, служивший ему отзывом, звучит словно музыка свистящих над ухом стрел, гурьбой пущенных из луков на поле боя. тягуче приятно, так, что выворачивает наизнанку, и то ли от страха, то ли от блаженства, то ли от азарта, мешающего в себе все и сразу. пальцы оглаживают мягкие стенки, тыкаются в них, скребутся, и непотребные для всякого приличного божества звуки выплескиваются наружу вместе со смазкой.
им обоим, собственно, плевать на всякого рода потребства. всегда, очевидно. и везде, разумеется.
обсидиановые впадины выглядывают из-под пушистых ресниц, смотрят прямо, шально совсем, одержимо. и тот, кому этот взгляд предназначается с готовностью хватается за него, также уперто глядя в ответ. только эти глаза усмехаются нахально, смотрят с вызовом и как бы подталкивают продолжить.
фарфоровые пальцы дергаются, все еще неритмично массируя растянутое кольцо. смазка хлюпает между фаланг, когда их обладатель резко вытягивает пальцы наружу и задирает к собственному рту. налитые вишней губы раскрываются и оборачиваются вокруг пальцев, глаза неотрывно палят на своего единственного зрителя, и он сосет. самозабвенно облизывает собственные костяшки, причмокивая слюной и соком, прикусывает нежную кожу, будто пытаясь протрезветь. умалишенный.
отчаянный.
жаждущий.
— му цин. — гремит миллионным эхо в иллюзорно опустошенном дворце. и тон этот, властный, приказной, пускает вибрации по утомленному воздержанием телу.
губы округляются вокруг фаланг максимально крепко, сжимаются до побеления, а, распустившиеся, краснеют со скоростью взмахов крыльев колибри.
поджарая, голая грудь хозяина всего этого архитектурного великолепия и пока еще не совсем хозяина положения дел тяжело вздымается. так глубоко, так медленно он дышит.
— фэн с-синь, — спускается трепещущим от всякого дуновения ветерка лепестком белоснежной лилии. и падает в самое сердце. и кусается дурацким чувством. а ветер дует, и голос этот, сладострастный и хитрый, срывается на гласных.
действительно, трепыхается.
му цин прикрывает глаза, так нелепо скрывая смущение, хотя на его белесых щеках пятна кармина тут же с грохотом рушат тонкий барьер из век.
а когда открывает, то видит перед собой уже подобравшегося, раздутого быка перед лицом которого этот порочный, бесстыдный бог — само воплощение красной тряпки. смуглая кожа сально блестит, му цин прослеживает глазами путь одной капельки, от подбородка до впадины между ключиц, и облизывается.
его же оторванная совсем недалеко от лица, повисшая в воздухе кисть оказывается в плену чужого горячего рта.
фэн синь смотрит прямо в глаза, над которыми густые брови чуть собираются, и выглядит это все так, словно он одной ногой давит му цину на глотку — одержавший победу гладиатор, чтоб его, — а другой готовится пинать от злости — потому что а что этот никчемный о себе возомнил вообще? и му цин под этим двуборствующим взглядом трясется: злится и ликует. ведь здесь все-таки он победил.
му цин привык говорить много, но не привык говорить с фэн синем. но он учится!
слова, сорвавшиеся с языка будто на замедленной проплывают в сознании, и му цин ненавидит то, каким откровенно нуждающимся он в них звучит.
плевать.
главное — фэн синь на месте, рядом, от него несет смертельной жарой и голодным возбуждением. и му цин самоуверенно полагает, что из-за него. все из-за него. все с фэн синем — из-за него.
мужчина же, ранее не умевший читать мысли, неожиданно словно начинает. и прерывает чужой самоанализ легким движением языка. он обсасывает пальцы му цина, кусает самые подушечки, заглатывает целиком и крепче кусает у самого основания. и смотрит в глаза. своими дикими, ошалевшими и по-дурацки большими.
му цин, сидящий на его столе, взъерошенный и раскрытый пока лишь на ничтожную долю, уже выглядит прекрасно.
бессмертные боги, как же он ненавидит то, как наслаждается этим видом каждый гребанный раз.
и как сильно хочет никогда не переставать его наблюдать.
и ненавидеть.
и обожать.
фэн синь играется с пальцами на языке, а му цин дрожит. и его губы, буквально натертые вином, пылающие, яркие, непроизвольно распахиваются шире, когда фэн синь другой рукой касается его набухшего кольца и в мгновение толкается сразу двумя.
— ты—
му цин захлебывается стоном, тихим и заполошным. его спина выгибается дугой, грудь тянется вперед, к обжигающему теплу чужого тела. он почти трескается и заваливается на согнувшуюся ослабевшую руку.
толстые, горячие пальцы ощупывают стенки, покидают и врываются вновь.
фэн синь наблюдает за подрагивающим богом в своих руках. в своей власти. и ухмыляется, ублюдок. и кусает этой ухмылкой не только всегда полированные ногти му цина, но и душу.
и если бы му цин мог, если бы не сдался еще в самом начале, когда только вошел в этот дворец, по своей воле усаживаясь и ожидая прибытия хозяина. если бы не позволил себе еще тогда, в юности, подчиниться этому бессмертному богу перед собой. если бы… то…
да к черту все.
— ненавижу, — шипит, отталкиваясь от стола из последних сил и равняясь с самодовольным лицом. — ненавижу, — повторяет в самые губы, вырывая из них собственные пальцы и накрывая горячим ртом.
он не целует, а присасывается к чужим губам, обозленным и шипящим котом с улиц, царапает зубами десны, и ему отвечают с той же яростью.
фэн синь ударяется о его язык своим, сминает растягивающийся в нападении рот, царапает самым кончиком языка саднящие уголки губ и небрежно собирает вытекающую из них слюну. и делает только хуже. тонкие ниточки слюны стекают по подбородкам, ниспадают на прижавшиеся друг к другу грудные клетки и испаряются на пышущей огнем коже. му цин мычит в зубы, когда они сталкиваются двумя рядами, и кричит, стоит фэн синю дернуть пальцем внутри по той самой точке и поскрести. только вот его крик фэн синь проглатывает с упоением. и все с той же злорадной усмешкой. и му цин бодается в его лоб, впиваясь до треска плоти в фэнсиневу нижнюю губу, и пьет его кровь с таким блаженством, что фэн синь не солжет, если признается, что готов отдать му цину ее всю. разлить по бокалам и вручать по очереди, наслаждаясь видом обезумевшего вампира, хлебающего его бессмертие.
му цин вылизывает чужой рот, особенно сильно оттягивая порванную нижнюю. а фэн синь гладит пальцами заветное местечко и питается вибрациями от каждый раз все сильнее сжимающих вокруг его ног бедер.
— я тебя… — му цин отрывается от губ фэн синя резко, без предупреждения, и у них обоих будто кружится голова от того, что воздуха перестает хватать, тогда как на самом деле он должен был только и появиться.
они почти не отстраняются друг от друга. губы все еще на расстоянии секундного движения, делятся клубами пара. фэн синь расставляет пальцы ножницами и внимательно слушает. выгибая бровь. очень.
— ненавижу, — наконец договаривает и стонет, хватаясь за твердые предплечья. он откидывает голову назад и впивается пальцами в сальную золотую кожу, когда фэн синь грубо выдергивает пальцы из подрагивающего кольца и обеими руками сгребает накаченные, но все еще такие чертовски мягкие бедра.
— другому это рассказывай.
капли пота скатываются с острой челюсти на мощную шею, му цин облизывается, наблюдая за ними. а фэн синь распахивает его ноги и, все еще держась за подрагивающие бедра, вжимает тазом в себя.
и му цин не сдерживается и предательски охает.
мужчина перед ним излучает тотальное господство, ауру не побежденного ни единожды альфы в волчьей стае. и му цин ничего не может сделать со своим телом, которое трепещет. и жаждет его. этого хищника. всего.
тот же наклоняется к его лицу, ниже, и еще глубже вминается пальцами во внутреннюю сторону каждого бедра.
— чувствуешь?
фэн синь кусает алеющую скулу и шепчет.
— а мне и не нужно.
трется о стройный нос своим и упирается глазами в округлившиеся чужие.
— я и так знаю.
лижет ямочку над верхней губой и вдруг щекочет подушечками пальцев нежную кожу бедра.
— как сильно ты меня ждал.
обводит языком вмиг поджавшиеся сладкие губы и смеется. и пробегается пальцами по подрагивающему стоящему члену под одеждами для верности.
губы му цина раскрываются, чтобы распустить гневливый бубнеж, но фэн синь заглатывает его первым.
и они целуются. почти не яростно. му цин порывисто обсасывает разодранную им же губу, позволяя фэн синю вылизывать его рот в ответ.
тонкие кисти цвета «бараньего жира»(1) по-хозяйски умащиваются на широкой груди, му цин сгибает пальцы и с непревзойденным удовольствием съедает приглушенный рык. кожа под ладонями влажная, тугая, посмотреть со стороны — божественная лепнина мастера, только саднящий песок едва забивается под ногти и царапает идеальную скульптурную глину. фэн синь шипит от саднящих ощущений, а му цин злобно радуется. недолго. пока фэн синь не хватает его под ляжки и не сдирает со стола, совершенно не заботясь о разлетающихся листах бумаги.
— ты…
му цин пошатывается, тужась устоять на своих двоих, расплавленных и мелко дрожащих. и все еще крепко держится за предплечья в поисках опоры. фэн синь удивительно заботливо придерживает его за бока, стоит и ждет, безмолвно наблюдая за мелкими порханиями ресниц, скрывающих упершиеся ему куда-то в солнечное сплетение глаз.
он совсем по-доброму усмехается, и на этот звук му цин все-таки решается поднять глаза. и немеет. фэн синь улыбается одними уголками губ и стреляет шальными зрачками. му цин давится вздохом, которого не делает.
— бежим.
и спотыкается.
потому что фэн синь неожиданно хватает его за руку, переплетает пальцы и резво несется по ступеням и в проем между колоннами, туда, куда держал путь с самого начала.
туда, где вода смоет вместе с песком сомнения.
туда, где вода закипит от пылающей страсти.
они бегут по коридорам как два самых настоящих сумасброда. фэн синь тащит му цина за собой, и тот агрится, пытаясь догнать и не догоняя, потому что тупые конечности не желают слушаться и между ног бесстыдно течет. и му цин злится еще больше, от пустоты внутри.
абсолютной пустоты в заднице и дурацкой полноты в сердце.
он клянется, бессмертные боги, что никто и никогда не ненавидел никого так сильно, как му цин ненавидит эту могучую, разрезанную литыми мышцами спину; эти широкие округлые плечи; эти сильные точеные руки; эти каменные бедра и это невыносимо идеальное лицо воина, с любовно очерченной божественным светом челюстью, сверкающей парой черных жемчужин и густыми, вечно играющими на нервах му цина бровями.
никто никогда не ненавидел никого так.
фэн синь будто чувствует прожигающий его насквозь взгляд в спину и оборачивается, на ходу салютуя одной дернувшейся вверх бровью и едва приподнявшейся губой, и сжимает чужую ладонь в своей и тянет дальше.
и му цин на секунду сомневается в своих чувствах.
и в себе.
в купальне оказывается сумеречно: с одной стороны солнечный свет загораживается густой вишневой рощей, разросшейся во внутреннем дворе, будто намеренно запрятанном от чужих глаз поближе к равнинной местности. с другой — толстые колонны и балки, поддерживающие свод источника под открытым небом, чередуются с навесами и абсолютной пустотой, сквозь которую капли дождя и косые лучи изредка могут поймать живые души.
му цин проходит в просторную комнату вслед за ее хозяином и снижает шаг лишь тогда, когда
сам фэн синь разрывает их ладони. фэн синь торопливо стягивает со стоп ботинки, с фырчанием откидывает их подальше и морщится от грязи, остающейся на руках. му цин тем временем завороженно разглядывает все те же пушистые деревья, сотни клубков зелени, украшенных крупными рубиновыми плодами, что и в прошлый раз. каждый раз. вишни остаются точно такими же, какими он сохранил их в своей памяти, разве что еще больше хорошеют и цветут.
му цин любуется этими растениями так искренне и так долго, что не замечает, как любуются им.
вспоминает о том, где он и зачем, лишь тогда, когда огромные горячие ладони укладываются на его талию и аккуратно разворачивают корпус на себя.
он моргает. и падает в полыхающие черные глаза, на самое, мать его, днище.
фэн синь разглядывает его. запыхавшегося, взъерошенного и потерянного где-то глубоко, не здесь. медленно скользит взглядом по розовым щекам и приоткрывшимся пухлым губам. и сам облизывается, замечая острый язык, мелькнувший между ними. о, он знает этот язык. знает хорошо. профессионально. знает, каким токсичным ядом он может плеваться иногда, и каким внезапно приятным и ласковым может оказаться на его члене.
фэн синь знает му цина достаточно хорошо, чтобы помнить об его особой привязанности к вишне — любимой ягоде его матери. достаточно хорошо, чтобы не поскупиться на огромный вишневый сад, лишь бы выковыривать из самого нутра этого деланно кремниевого дурака его истинную личину. хоть на минуту. достаточно хорошо, чтобы понимать, что то, что сам фэн синь чувствует в своем сердце, отзывается в груди напротив.
тихо и терпеливо он толкает это что-то наружу, чтобы понимание достигло не его одного. а их обоих.
теплые и такие широкие ладони делятся теплом с муциновыми боками, мнут и гладят. фэн синь медленно двигает руками по изгибам стройной фигуры, нашаривает пояс и расправляется с узлом.
плечи дергаются самостоятельно, освободившиеся от тканного слоя. му цин не хочет оставаться в проигравших и вновь отставших, потому задирает свои ладони между их тел и укладывает на мускулистую грудь. сжимает в пальцах торчащие мышцы, играется с громадными валунами и трет между пальцев темные соски. фэн синь предупреждающе рычит, но грудные мышцы его сокращаются в противовес угрозе. му цин прикусывает кончик языка и смотрит на свои ладони на выпирающей груди, продолжает лениво сминать между пальцами и едва царапать чувствительную плоть. они такие маленькие, его ладони, на фоне крупных, лепленных мышц цвета подгорелого топленого молока. и такие мертвенно-бледные.
красиво. он думает. как же это красиво.
верхние одеяния спадают с узких плеч окончательно, оседая на пол. му цин лишь делает шаг вперед, выходя из мятого кольца одежд, ведомый властным мужчиной.
фэн синь пробирается ладонями дальше, жжет своими прикосновениями кожу, еще защищенную тонкими нижними слоями. он движется спиной вперед, пока руками медленно поглаживает по талии, касается живота со странным трепетом и смотрит на то отливающее кармином, то белизной лицо. му цин же делает короткие шаги, упорно смотрит на твердеющие между его пальцами соски и играется с ними задумчиво, почти расфокусированно.
он не пил, но в голову неожиданно будто ударяет неслабый такой градус. кажется, это воздух, пропитавшийся фэнсиневым запахом. или его жар, расползающийся от огромных ладоней на животе. или эти залитые чернилами впадины, глядящие прямо в него, внутрь, неотрывно.
он не пил, но в голове заигрывает абсолютно придурошная мысль. и кто такой му цин, чтобы ее не реализовать. и не победить этого напыщенного индюка, так легко и мягко ведущего его за собой.
му цин бросает взгляд за спину фэн синя, а потом возвращается к его глазам. и щурит свои. фэн синь нервно дергается и жалит пальцами тазовые кости, отчего-то резко цепляясь за них. му цин же прикрывает веки и рассматривает лицо напротив из-под ресниц. фэн синь смотрит на него нечитаемо, вздернув бровь, и приоткрывает рот, стоит самому му цину прикусить губу, наблюдая.
одна аккуратная ладонь сползает вниз, любовно очерчивает рифленый пресс, щекочет низ живота над поясом и неожиданно крепко обхватывает крупный член сквозь ткань штанов. му цин сжимает ладонь и теребит пальцами по стволу, с довольствием ловит каждую вибрацию и закусывает губу глубже.
— му цин, — он хочет было что-то сказать, но срывается и лишь ошарашенно подмечает то, как нежная и чертовски сильная ладонь на груди толкает его назад и потолок внезапно накрывает цунами.
вода капает с намокших волос, вконец растрепывая повязанную лентами прическу. фэн синь сплевывает, проводит растопыренными пальцами по смоляными прядям, зачесывая назад. ленты сдираются с мокрых волос рваным движением и откидываются куда-то в воду, отправляясь в свободное плаванье. фэн синь жмурится, смаргивая капли с глаз, и усаживается удобнее на мелком дне небольшого резервуара. теперь он сидит прямо, вытянув ноги вперед, так, что вода заканчивается у него где-то на уровне талии. руками опирается позади себя, поддерживая корпус, и вызывающе смотрит. снова. в откровенно заинтересованном явлении задирая обе брови.
му цин же любуется проделанной работой. однако все еще не ощущает себя победителем.
он уверенно глядит в ответ, приковывая тяжелый взгляд к себе намертво. буквально, навечно. чувствует, как пылают скулы, и огрызается на собственное тело. и тихо фырчит себе под нос, когда опускает ладони к своему животу и демонстративно гладит там же, где минутой назад трогал его окаченный водой бог.
му цин ненавидит тянуть, но сегодня… сегодня ему хочется. он так вжился в свою единственную роль в своем же одноразовом спектакле, что совсем не желает с ним кончать. поэтому мужчина на долю секунды прикрывает глаза, делает вдох, а когда открывает — фэн синь видит перед собой самого змея-искусителя.
дьявол.
му цин ведет ладонями вдоль тела, задирает к самой макушке и нащупывает хлипко болтающуюся там заколку. и щелкает ей. выгибается словно плавленый воск и бросает защип в угол. длинные густые волосы распадаются по плечам, прикрывают торчащие из-под рубахи кости.
фэн синь сглатывает слюну.
а му цин только и ждет, как его оближут этим сальным взглядом, как сожрут от беспощадного голода, и дергает головой, откидывая волосы назад. расправляет плечи и красуется. снова.
длинные фарфоровые пальцы лениво и пьяно растаскивают тесемки на груди и когда заканчивают, когда он легко потрясывает всем телом, будто танцует, и тягуче медленно снимает рубаху с себя, замирают двое. му цин мгновение решает, что сделать с одеждой в своих руках, а потом просто хмыкает и отбрасывает ее не глядя.
на толстой шее дергается кадык. и капли пота вперемешку с минеральной водой рисуют узоры под острым подбородком.
фэн синь отрывает одну руку от днища «колодца» и перемещает на пах. касания под водой ощущаются по-другому. он трогает себя как будто сквозь шлейф драгоценного шелка и настоящий хлопковый барьер. не мешает. фэн синь обхватывает свой член в кольцо и, томленный, водит сжатыми пальцами по вздутым венам. давит, сжимает, сдерживает. наблюдает за театром одного актера лично для него и проводит подушечками по головке. облизывается.
му цин передергивает плечами и едва изгибается, хватаясь за пуговицу штанов. он не думает — он делает. петли слезают с кнопок, и последний элемент гардероба спадает с белоснежного тела. му цин стоит посреди огромной купальни такой живой, откровенный и простой.
ногтями он сам себя царапает за бедра, приводит в чувство разлагающийся под жаром мозг, прежде чем провести по подрагивающему телу любопытной ладонью от самого лобка до губ, ровно по центральной линии. му цин останавливает ладонь лишь тогда, когда прикусывает собственные фаланги зубами, и смотрит.
просто смотрит.
и фэн синь смотрит в ответ.
и расставляет шире ноги, демонстративно поглаживая себя сквозь насквозь мокрую ткань, волнующуюся под водой. пальцы на ногах поджимаются от щекочущих водных переливов, возбуждающих импульсы по всей длине ствола. фэн синь позволяет себе хрип, когда особенно хорошо омывает головку и резче дергает ладонью вверх-вниз.
и все еще смотрит.
муциновы темные, замученные губы покрываются росой от влажности. и от языка, бесконечно пробегающегося по ним. жадного, нетерпеливого.
фэн синь в последний раз проводит сжатым кулаком по члену и вытаскивает ладонь на поверхность. он с минуту смотрит на собственную кожу, чуть размякшую, а потом задирает над водой и вторую руку. и разводит их в стороны — приглашает, черт.
му цин давится воздухом и всасывает в рот всю нижнюю губу, прежде чем закатывает глаза, совсем по-детски и для галочки, и делает два быстрых шага, плюхаясь в раскрытые объятия.
фэн синь тихо смеется, но глаза его, огромные и топкие болота, грозятся сожрать му цина всего. целиком. разом.
и му цин, честно, ненавидит себя за то, что дрожит от этого мягкого смеха и прячется от этих угольных глаз на чужой груди.
му цин, мокрый, породивший своим падением громкий всплеск и хихиканье над ухом, дрожит в руках фэн синя.
и ненавидит то, как приятно ощущается тяжесть чужих конечностей, обернувшихся вокруг спины.
фэн синь тычется носом в его макушку, втягивает носом естественный запах тела и прикусывает кожу. му цин дергается, фэн синь же перетягивает его к себе на колени всего.
горячее дыхание кусает затылок, шершавый язык мажет по пробору, спускается к уху, и фэн синь сцепляет челюсти на мягком хряще.
— красивый.
слова стекают в ушную раковину патокой, и му цин стонет ему куда-то в шею, когда чужие руки размашисто и хаотично рисуют по позвоночнику.
— му цин, — фэн синь прихватывает зубами мочку и посасывает, — му цин, — повторяет и языком проводит мокрую дорожку от уха до губ, вдоль челюсти, наклоняясь настолько низко, насколько возможно.
мужчина на его коленях мелко трясется и упорно прячет глаза. лишь крепче сжимает кулаки, умостившиеся между крепко прижатыми друг к другу мокрыми телами.
фэн синь щипает его за бок и тоном, не требующим отлагательств, подчиняющим, выдыхает вслух:
— посмотри на меня.
и му цин смотрит. и жалеет. потому что тонет безвозвратно, теряется, поддается и ломается, когда фэн синь впирается в него своими антрацитами вот так.
фэн синь усмехается одними уголками губ и целует.
кулаки расправляются крыльями на смуглой груди, колени в воде разъезжаются по бокам от крепких бедер, на которых му цин сидит. но он не сдается. с силой вдавливает пальцы в кожу над ребрами, то ли пытаясь причинить боль, то ли войти в самое нутро и завоевать бойца своим «нечестным» способом, и находит опору на своих согнутых ногах, при этом злокачественно сжимая между ними чужие. фэн синь оттягивает его губу и отпускает, с мокрым шлепком она отбивается о ровный ряд зубов, и му цин от неожиданности даже хлопает ресницами пару раз. прежде, чем напасть. вишневые губы растягиваются в хищной улыбке, и он приподнимает таз так, что из-под воды начинают выглядывать высокие тазовые кости, и съезжает обратно. трение тел кажется совсем эфемерным, сопровождаемое омовением, и му цин сжимает зубы в улыбке крепче лишь для того, чтобы не застонать. фэн синь же проглатывает утробное мурлыканье и спускает ладони на тонкую талию. и вскидывает бедра вверх.
му цин скалится и закатывает глаза, снова поднимаясь и опускаясь, притираясь к мокрому телу как можно ближе. его член, сочащийся давным-давно, жаждущий ласки, криво скользит под водой по толстому, горячему стволу, и огнище, будто полыхающее в самом фэн сине всю, мать ее, вечность, передается и му цину. буквально врывается в его живот, распарывает кроваво-рыжими языками и особенно ярко опаляет меж ягодиц.
большие ладони оставляют бессмертные печати на талии, фэн синь подбрасывает бедра вверх, лениво и грубо, и му цин злится. сжимает челюсти еще и двигается резче, словно у них тут настоящее соревнование, а не жалкие испытания терпения.
ему хочется содрать эту ухмылку с фэнсиневого лица, хочется заставить его признаться. признаться в том, что му цин все-таки первый, все-таки лучший, все-таки единственный.
он хмурится собственным мыслям, выпрямляется на коленях и путается пальцами в сырых волосах. теперь он смотрит на это довольное лицо сверху вниз и все еще не чувствует себя выигравшим.
фэн синь резко опускает его на себя.
му цин сжимает черные волосы в ладонях и тянет, сам же бесконтрольно откидывается назад. уверенный в том, что фэн синь удержит, поймает. и позвоночник хрустит от змеиного прогиба, а фэн синь правда впивается пальцами в бока и лишь сильнее вдавливает упругие ягодицы в свои колени.
— а-ах, — срывается с распахнувшихся розовых губ, когда фэн синь перемещает ладони на полушария и сминает в своих горстях.
му цин закатывает глаза и дерет волосы в ладонях, облизывается, погодя, кожей впитывая рык, который фэн синь оставляет на длинной шее. острые клыки впиваются в кожу, оставляют метки, и фэн синь оглаживает их вибрациями из собственного горла. по-собственнически перекатывая пальцы по мягким ягодицам и дразняще проезжаясь ими по расщелине.
— придурок, — шипит сквозь зубы, захваченный в тиски.
му цин чувствует улыбку на своей шее, а после — очередной жалящий укус. его белесые пальцы цепляют маленькое кольцо в мочке острого, удивительно узкого для такого широкого, буквально во всех смыслах, мужчины. и теребит его, игриво приподняв бровь и наблюдая за короткими подергиваниями уха. ногтями обхватывает сережку, играется с ней и усердно игнорирует проталкивающиеся в него пальцы.
неожиданно му цин рвано дергает сережку вниз и отпускает, наклоняясь к покрасневшей мочке, мажет по ней языком.
— ты сегодня настолько бессилен, что не можешь вставить в меня ничего, кроме своих никчемных пальцев?
фэн синь хмурится и сдавливает пальцы. чернющие глаза переливаются адским пламенем и голодом, возбужденным еще яростнее. голодом.
и рычит неузнаваемым звериным голосом.
— доиграешься.
му цин хмыкает и снова наклоняется к золотому колечку и мурчит в самую раковину.
— я уже выиграл.
едва уловимое журчание воды разрезает грохочущий всплеск: фэн синь с утробным ревом поднимается со дна, крепко удерживая в руках отрывисто качнувшееся тело, и выбирается из воды, тут же прикладывая чужую
спину о балку. му цин кричит, и его крик съезжает в сломленный стон.
фэн синь приспускает потяжелевшие штаны и не избавляется до конца, подкидывает мужчину в своих руках и придавливает к колонне всем своим весом, вгрызается в растянувшуюся шею и хрипит над свежими ранками.
— ты так в этом уверен?
и насаживает му цина на свой член.
потолок внезапно окрашивается черным с порезами звезд. му цин ударяется затылком о балку, откидывая голову назад, и стонет.
и ненавидит то, как поддается тазом вниз, пропуская длинный, чуть изогнутый ствол глубже.
— мгмх, ты… — голос срывается, когда фэн синь рычит и толкается до конца и застывает.
какие-то жалкие пару глотков воздуха проникают в легкие, прежде чем ребра рушатся на куски. за ними глупое, абсолютно необразованное сердце извивается словно грязная танцовщица в кабаке. му цин хочет вырвать его со всеми клапанами и выкинуть в мусор, но вместо этого лишь хватается за твердые плечи и скрещивает лодыжки на чужой пояснице.
— двигайся, черепаший ты сын! не хрустальный, не сломаю—
фэн синь резко толкается по самое основание, и му цин закатывает глаза от того, как хорошо.
наконец-то, — думает он, — сжимает пальцы на плечах и изгибается, снова ударяясь головой.
под градом звезд он не замечает, когда на затылке оказывается большая ладонь. он чувствует только то, как идеально его заполняет этот огромный член, который он так давно не видел. придурок, как он позволил себе так подсесть на него.
му цин не хочет думать о том, что фэн синь знает, как му цин любит его член. как ждет каждую их встречу. как, на самом деле, му цин чувствует его.
глубоко, всем своим тупым, блять, сердцем.
обнадеживающе надеется, что тот не слышит, как ускоряется его биение. и сам прижимается ближе. и подается бедрами навстречу пронзающему его члену.
— так хочешь убиться? — широкая ладонь будто обволакивает весь его череп и сжимает, — а ты ведь еще даже не кончил. в первый раз. — фэн синь выходит, оставляя одну головку, и размашисто вгоняет ствол до звонкого шлепка.
— з-заткнись, — му цин шипит и с силой прикладывается головой с ладонью о столб. кажется, будто чья-то кость все же хрустит. — и трахни меня уже.
он давит пятками на копчик мужчины, покачивающего его на своем члене, и скалится, вонзаясь ногтями в толстую шею. глаза наливаются красным от восторга главенства, и му цин захлебывается в нем.
— с таким тюленем, как ты, мне может и один оргазм не сулит. давай же, — цепляет ногтем каплю пота и размазывает ее по выемке над ключицей. — или я загляну в гости к генералу… ммм… пэ—
— блять, как же ты меня достал!
фэн синь обхватывает его голову клешней, мозолистыми пальцами другой царапает талию и срывается на неистовый темп. он долбит му цина с яростью, распарывает тугой проход своим членом, и, единственное, что теперь удерживает му цина на границе с реальностью, это жжение. везде. абсолютно везде.
там, где касается его этот доблестный лучник, нещадно жжет. проникает под кожу, застывает ядом и не выводится пожизненно.
му цин знает.
и ненавидит себя за то, что наслаждается тем.
он закатывает глаза и оставляет восемь длинных царапин от ногтей на смуглой коже. он хочет запятнать ее кровью так же, как фэн синь все время пятнает его. собой.
му цин рычит и машет когтистой ладонью поперек, распарывая кожу еще, поверх свежих борозд. и разрывается стоном следом за ускоряющимися фрикциями.
его задница буквально горит от пошлых шлепков яиц о кожу. и му цин ни о чем не жалеет. фэн синь дергает бедрами рвано, часто, наваливается сверху и присасывается к разукрашенной метками шее, прикусывает пульсирующие жилки и толкается грубее.
в какой-то момент (му цин правда не знает в какой, кажется, потому, что ударяется головой слишком сильно и тонет на дне черной дыры) фэн синь отпускает стройные ноги, резким движением разворачивает му цина лицом к столбу и давит на спину. и тот физически не может не подчиниться, дрожа, выгибается и отпячивает задницу. фэн синь не сдерживается, зарывается всей горшней в длинные вороньи волосы, наматывает на кулак и скользит в растраханное кольцо одним движением. длинным и плавным, мучительно томящим все муциново брыкающееся, но подчиняющееся существо.
его корежит.
от того, какой несправедливо властный мужчина дерет его за волосы сейчас.
от того, какой несправедливо сильный.
от того, какой несправедливо красивый.
му цин бросает на сосредоточенное, слегка нахмуренное лицо с пролегшей между густыми бровями складкой, короткий взгляд и жалеет.
какой же он все-таки страстный во всем, мать его.
фэн синь натягивает дрожащее тело на себя, сжимает копну волос в ладони и впивается пальцами другой в бок. у му цина перед глазами рушится пейзаж, выглядывающий из-за колонны, к которой он прикладывается лицом. щека царапается о шершавую поверхность, но ему плевать.
о, небожители, как же ему плевать.
когда фэн синь так хорошо берет его, унизительно прекрасно. му цин так сильно ненавидит и, блять, любит его за то, как фэн синь его всего знает. выучил за долгие годы, наблюдал и медленно, стратегически умно (да когда научился-то?) приручал.
му цин смотрит на вишни, колыхающиеся от ветра прямо напротив, и дергается так, что скула ударяется об опору. его руки соскальзывают со столба, из последних сил му цин стонет и поддается тазом назад, насаживаясь на распарывавший его в сумасшедшем ритме член. фэн синь задирает его голову и толкается под новым углом, и рычит куда-то в спину, жадно взирая на ее кривой изгиб.
— нравится?
в голове му цина вакуум, от него эхом шарахается это самодовольное «нравится?», и он не находится, что ответить. он открывает рот, чтобы съязвить по привычке, но захлебывается в стоне.
он не понимает, что именно? нравится, как я трахаю тебя? нравится, как болит твое лицо и башка? нравится, как покачиваются высаженные мною вишни? нравится, как жалок ты здесь и сейчас? нравится? смотри, нравится?
му цин абсолютно точно теряется в предположениях о том, что фэн синь хочет от него услышать. и сам не знает, чтобы хотел сказать.
поэтому просто выдыхает:
— да.
и бросает мыльный взгляд через плечо, когда всем телом чувствует, как мужчина позади замирает от его откровенности.
сегодня он позволяет себе так много: впервые говорит фэн синю так много «да».
и буквально сразу же принимает благодарность за это. когда фэн синь поднимает его за волосы вертикально, прижимает спиной к своей груди и вгрызается в губы. и дергает бедрами вверх. и му цин кричит в поцелуй.
он задирает руки вверх, обкольцовывает ими шею и сжимается вокруг растягивающего его члена. фэн синь крепко прижимает его к себе и рычит, и му цин не выдерживает.
узел в его животе сворачивается так сильно, что становится невозможно дышать. он подбирается весь, дрожит, разрываясь от стимуляции комка нервов в заднице, и кончает. выплескивается рваными потоками семени, неистово извиваясь на безостановочно толкающемся в него члене и стягивает руки, чтобы не упасть. хотя все конечности предают его в этом деле.
му цин пошатывается на сгибающихся ногах, но фэн синь вовремя подхватывает его за талию и держит. наконец, замирая.
спустя пару глубоких вдохов, му цин заполняет свои изможденные легкие жалким кислородом и сорванным голосом хрипит, поглаживая подушечками пальцев по задней стороне шеи, за которую все еще держится.
— хочешь кончить в мой рот?
и ответом ему служит глухой вой и укус куда-то в плечо, и резкий, быстрый толчок набухшего ствола внутри.
изо рта вырывается только что пойманный спасительный воздух, му цин закатывает глаза на свое очевидное поражение в борьбе даже за кислород, но заканчивает твердо:
— я хочу сесть тебе на лицо.
и понятия не имеет, каким образом фэн синь умудряется перетащить их на ложе для отдыха в затемненном углу купальни за считанные секунды, на ходу избавившись от собственных штанов.
на самом деле, ему плевать.
когда фэн синь очень просто бросает его на матрас и сам небрежно плюхается рядом.
плевать. на все плевать.
му цин смотрит на мужчину под боком, на его божеством вылепленное тело, будто измазанное молочным шоколадом, и не сдерживает дурацкий вздох. черт.
он поднимает глаза на такие же усмехающиеся черные и цокает языком — фэн синь раскидывается по простыням и в азартном, приглашающем жесте дергает бровью.
му цин принимает правила игры, заведомо зная, что проиграет. и наклоняется к медленно вздымающейся груди, и припадает языком к солнечному сплетению, не отрываясь, стекает по коже мокрой дорожкой до низа живота. где о влажную кожу трется полная, сочащаяся соком головка. и решительно лижет щель.
с распахнувшихся губ лучника слетает тяжело сдерживаемый хрип. и му цин перебрасывает одну ногу через широкое туловище, удобнее устраивается на коленях и толкается задницей назад.
мозолистые пальцы врезаются в мягкие ягодицы, и фэн синь подтягивает его к своему лицу. му цин чувствует шершавый язык в заднице, закатывает глаза и насаживается ртом на член.
он заглатывает бесцеремонно глубоко и даже не давится. он так долго ждал этого момента, так мучительно томился в ожидании этого мудака, застрявшего на задании дольше его обычного срока. му цин, блять, заслужил этот член сейчас. своим терпением и одиночеством в течение месяцев! щеки стягиваются вокруг пульсирующих вен, му цин высасывает из них всю кровь, по капле, бурлящую возбуждением, и мурчит. фэн синь инстинктивно поддается бедрами вверх, ударяя головкой по задней стенке горла. и му цин мурчит еще.
жадный, коварный, ненасытный.
горячий язык мстительно грубо толкается меж мягких стенок, фэн синь играется с кольцом, рисует кривые штрихи по ободку и лижет самым кончиком изнутри. толстые пальцы марают белую плоть синяками, и фэн синь вскидывает бедра резче, зарываясь носом меж дрожащих ягодиц, когда му цин прикусывает крайнюю плоть и ведет головой вниз, ощутимо сжимая челюсти.
фэн синь толкается языком глубже, царапается, трется везде, где может дотянуться, руками раскрывает половинки и мнет. сгребает в ладони эластичные мышцы и метит их отпечатками.
как же он любит потом на них смотреть.
на собственные пятна на фарфоровом теле. на бесчисленное количество росписей со своим именем.
блять, как же сильно он любит…
язык мажет ребристыми краями по растертому входу, собирают капли смазки с яиц и провозят вдоль мошонки. он придавливает мокрый язык в судорожно сжимающееся кольцо и присасывается губами так крепко, что му цину кажется он взорвется от того, как полно и пусто в нем сейчас одновременно. и как хорошо.
он мычит и начинает неистово двигать головой, ловит каждый нервный толчок, каждый дерганый импульс, обволакивает толстый венистый ствол так плотно, что не чувствует губы. и голова кружится от того, как ему это нравится.
фэн синь вылизывает его задницу с тем же
упоением, что и трахает ее своим огромным членом. сжимает перстни на ягодицах так крепко, как будто хочет приклеиться навсегда. и му цин не знает, когда начинает закатывать глаза, что ничего не видит; когда слюны становится настолько много, что она прорывается даже сквозь плотно сжатые губы и стекает по подбородку и падает на крупные яйца, стекает на покрывала и мгновенно впитывается в них. му цин ничего не видит, не чувствует, только насаживается ртом глубже, втягивая собственную слюну и брыкается в закупоренных стонах.
с хлюпом фэн синь отрывается от заласканного прохода и вгрызается зубами в подпрыгнувшую ягодицу, поддаваясь бедрами в горячую глотку особенно глубоко, и кончает, мощными потоками заливая муцинов рот.
тот закатывает глаза и захлебывается в семени, в вспышке боли, расходящейся от вжавшихся в его задницу челюстей, и извивается весь, беспорядочно дергает тазом и кончает следом. второй раз.
теперь уже по-настоящему теряясь в бескислородной яме.
фэн синь вытаскивает из незакрывающегося рта член и переворачивает му цина лицом к себе, наблюдая, как из-под закрытых век вытекают слезы, из-за губ торчат нитки его собственного семени вперемешку со слюной, и любуется. откровенно любуется таковой картиной.
и гладит застывшую в оргазменной судороге щеку большим пальцем.
— тц, — выдыхает он хрипло, хмурится, — эй! — зовет тихо.
лицо в его ладони дергается, и незаметно для самого себя, фэн синь выдыхает с облегчением.
— че орешь? — му цин медленно разлепляет абсолютно пустые обсидианы и фырчит: — дай отдохнуть от тебя минутку, затрахал.
фэн синь коротко улыбается и почти беззвучно смеется, не переставая поглаживать пальцем острую скулу, изредка размазывая слюну по челюсти другими фалангами.
— как скажешь, — легко соглашается он и подкидывает безвольное тело так, чтобы в следующий раз оно оказалось уже полностью лежащим на нем сверху.
на то му цин лишь закатывает уставшие глаза и смущенно прячет их за веками.
— только минутку.
разрезает пылающую жаром тишину. и тогда
му цин падает лицом в изгиб могучей фэнсиневой шеи. и хрипит.
фэн синь же смеется громче и поглаживает его по потной, подрагивающей спине. задумывается на тем, как приятно каждый раз ощущать тяжесть этого искусного, блаженного тела. как удивительно гладить его в своих руках, держать, вызывать мурашки. являться причиной его конвульсий и слез.
и невидимых улыбок тоже.
фэн синь смотрит в потолок и думает над тем, как было бы хорошо, если бы му цин научился использовать язык для разговоров. человеческих. полноценных. и убеждает себя
в том, что поработает над тем в том числе.
задумывается так усердно, что замечает закрывшее ему небесный потолок лицо лишь спустя несколько тягучих мгновений. он по привычке ведет бровью, но не получает ответ на свой немой вопрос — му цин целует его. и фэн синь загорается бессмертной свечкой.
он отвечает на поцелуй, глубокий, нежный, шокирующе откровенный для тех, к которым они привыкли. и фэн синь чувствует в который раз за день, что сегодня — что-то не так, все другое, все какое-то не такое.
и ему нравится.
и му цину, кажется, тоже.
они целуются, полные ожидания, недосказанности и любви. целуются, забываясь во времени, на которое абсолютно, просто вот разбежавшись с высокой башни, бухнув вниз колокол и даже не обернувшись на звон, вот как абсолютно плевать.
мозолистыми ладонями бесстрашного воина фэн синь мажет по выпирающим позвонкам другого, и резко перекатывает их прижавшиеся тела, вдавливая млеющего мужчину под собой в матрас.
му цин задирает руки вверх, совсем привычно обхватывая ими шею, и смотрит снизу вверх с вызовом, с надеждой. будто ждет чего-то еще. и открывает рот, чтобы озвучить вслух. и закрывает также быстро.
его без слов понимают. всегда. фэн синь молча трогает пальцем сжатые губы, надавливает посередине, и тогда му цин все-таки раскрывает рот снова. прежде чем выдать звук, прикусывает подушечку и тут же отпускает.
— давай же, — говорит шепотом, отводя глаза, — вылюби меня так сильно, как только можешь, генерал наньян.
он не произносит вслух, но его огромные глаза, вернувшиеся к неотрывно следящей за ними паре чужих в сумасшедшей какой-то, мимолетной решительности блестят «хотя я уже уничтожен твоей любовью».
весь му цин под ним так и горит присущей ему смелостью, таким идеально подходящим его снежной коже алым, и обжигает своей обнаженной честностью.
ему не нужно ничего говорить, чтобы фэн синь знал. потому что он уже знает. и потому что его тело давно научилось выступать за него.
в смущенном румянце и плывущем и, одновременно, прямом взгляде фэн синь видит себя. и отчетливо различает покорно-любовное «я уже твой».
и не может больше этого вынести.
он рычит, срывая кольцо обернувшихся вокруг его шеи рук и задирает их, сжатые в кулаке тонкие запястья. му цин вскидывается всем телом, наталкиваясь на широкую каменную грудь, и стонет в фэнсинев рот. у него ломит кости, все тело распадается от электрического шока и изгибается, стремясь к теплу. фэн синь испускает гортанный звук, кусает острый язык, и одним толчком заполняет его всего.
такой большой. всегда такой большой для него. му цин никогда не привыкнет. и, черт, как же ему это нравится.
он стонет и распахивает ноги, чтобы чувствовать, видеть то, как глубоко проникает в него член и как близко, как до безумия близко фэн синь прижимается своими бедрами к его с каждым новым толчком. фэн синь смотрит на разъехавшиеся мускулистые так по-особенному, по-женски, по-муциновски, чтоб его, бедра. и теряет контроль. одной рукой он упирается в сцепленные над головой му цина запястья, другой упирается рядом с подскакивающим плечом и наклоняется так, чтобы биться грудной клеткой о чужую. сломать друг другу ребра и скончаться от их острых обломков. если не раньше.
когда му цин выглядывает на него из-под приспущенных дрожащих ресниц так. так…
у фэн синя на языке переливается слюна.
му цин едва ведет онемевшими конечностями в железной хватке, и она распадается. фэн синь отклоняется назад и ударяет под новым углом. и му цин кричит. в беспамятстве пытается ухватиться за что-либо над головой и беспорядочно цепляется за каждый выступ, пока фэн синь любуется. любуется и трахает его словно дикий, сорвавшийся с цепи зверь.
он толкается тазом размашисто и грубо, облизывается, наблюдая, как из замаранного рта течет слюна, как из глаз брызжут слезы, а руки, эти красивые и удивительно нежные кисти, режутся о деревянные бортики, металлические оправы и подушки. фэн синь думает о том, как расцарапает и зацелует их потом еще сильнее.
он наклоняется и слизывает с разодранных вишневых губ кровь, пену, слезы. и забирается языком в раскрытый рот. му цин срывает голос, затыкаясь только тогда, когда фэн синь целует. грязно. и пачкает его лицо. и целует еще и еще.
членом проезжается по комку нервов и, кажется, распарывает трясущийся живот насквозь. тычется головкой и натягивает кожу так, что образуется бугор. и трогает его. не глядя, касается грубыми пальцами, обводит по кругу и проталкивается еще глубже.
му цина подбрасывает вверх, выворачивает изнутри, и ногти царапают так глубоко, что из белых ладоней вытекает багровый.
он рыдает, брыкается, бьет пятками о подмахивающие с животной яростью ягодицы, дубасит каменную грудь и красит кровью.
фэн синь не останавливается.
дерганно мажет пальцами по животу, щипает, на границе боли и удовольствия давит на самого себя сквозь тонкую кожу. и сжимает челюсти, чтобы не взвыть. а так хочется.
мужчина под ним мечется в конвульсиях, раздирается на куски, мокрый, горячий, страстный. фэн синь скрипит зубами, и ему чудится, как разом миллиарды капилляров лопаются на его руках.
му цин же ничего не чувствует. не видит. он варится в вулканическом жерле, в которое саморучно себя опустил. изо всех сил старается всплыть.
он промаргивается, но это не помогает. все равно не видит. за бессознательными потоками слез это чертово самодовольное и такое красивое лицо размазывается в кривое пятно. му цин не может ничего сказать. пытается и не может.
лишь судорожно глотает ртом воздух и давится им, соленым. слепо шарит рукой по простыням и, когда натыкается на такую же подрагивающую в напряжении чужую, выдыхает. и трещит уголками губ в слабой, зареванной улыбке, переплетая пальцы.
фэн синь замирает. на долю секунды му цину кажется, что он отчетливо видит его лицо, подрумяневшееся и смуглое. кажется, что чувствует дождь на своих щеках. тоже соленый.
кажется.
но фэн синь не дает прийти в себя, крепче переплетает ладони и почти вытаскивает член, чтобы вонзиться снова. и еще. и вгрызается в распахнувшийся в немом крике рот.
и му цин отрубается совсем.
когда он открывает глаза снова, пейзаж за окном все тот же, только темнее. и вишни хорохорятся перед ним своими крупными ягодами все также неизменно.
му цин вертит головой совсем немного, просто чтобы проверить сохранность затекшей шеи. и почти сразу же укладывается обратно на медленно вздымающуюся грудь. фэн синь водит горячими руками по спине, путается в волосах и играется прядками между пальцев.
— все нормально?
раздается чуть повыше макушки, и му цин отчего-то дергается. задирает ладони вверх и царапает костяшками по выемкам на груди и животе. он прочищает горло и переворачивается, теперь утыкаясь подбородком в солнечное сплетение, но все также ощущая приятные поглаживания на лопатках.
— все… было бы гораздо более замечательно, если бы ты, — он демонстративно тыкается костяшкой между торчащими кубиками, — не заставил меня кончить три раза, — давит кожу, — потерять сознание, — с нажимом черкает по еще одной линий поперек, — и очнуться в сперме во всех щелях.
когда он поднимает глаза от привлекательно блестящего, натренированного пресса, изрезанного его собственными пальцами, то натыкается на всю ту же, неизменно вздернутую вверх, игриво-вопросительную бровь.
му цин чувствует дрогнувшие пальцы на позвонках и мягко фырчит, в последний раз поскальзываясь на рельефном животе. почти не специально. почти не зазывающе.
— неси мыться, идиот.
и хлопает по твердой груди рукой.
фэн синь подхватывает его под коленками и плечами молча и любовно. и действительно поднимается, направляясь к яме с водой с бóльшей глубиной.
там они в вдвоем стоят, крытые по пояс. но фэн синь сажает му цина на бортик, сам прыгает в воду, оставляя того пока лишь только свешивать ноги вниз и бултыхать ими в воде.
такой разомлевший, измотанный, шаловливый ребенок.
фэн синь встает напротив, хватает с подставки мылящиеся лепестки и начинает массировать его всего. с пяток до макушки. му цин скоро не выдерживает, хихикает от щекотки и присоединяется, принимаясь намыливать фэн синя тоже.
в какой-то момент он соскальзывает вниз, в предвкушающе раскрытые для него объятия, и они трут друг друга, незатейливо, медленно. смеются и толкаются.
— подожди, — неожиданно тихо говорит му цин, зарываясь носом в изгиб только омытой шеи, и вдыхает природный запах мужского тела. он жмурится, задумывается и прикусывает торчащую связку.
его ладони, влажные, жаркие, спускаются с холмистых плеч к локтям, массируют острые кости и перепрыгивают на ребра. му цин сводит ладони полукругом к центру застывшей груди, а после — кусает фэнсиневую ключицу и сжимает пясти на груди. он ведет себя как кот, дорвавшийся до сливок: несдержанно вылизывает, кусает, гладит везде-везде. и мурчит.
фэн синь не знает куда девать собственные ладони, потому разрешает им умоститься на узких боках, наполовину утонув под водой. и тоже трепетно потирается о белоснежную, расцветшую цветными метками кожу.
фэн синь нежится от ласки и одержимости, которыми так внезапно му цин одаряет все его побитое пережитым за сотни лет тело. такое неровное, искалеченное, не столь чистое (пусть и не полностью, но почти), как у му цина. такое объеденное, залюбленное сейчас.
в голове пустота заполняется каким-то тупым, пропитанным невысказанными чувствами воздухом. сердце воина пропускает удар — ненадежный предатель. фэн синь спрашивает, чтобы спросить, не рассчитывая на ответ. заведомо полагая, что его не дождется.
ему уже так много дали здесь и сейчас. сегодня.
— что ты делаешь?
— наслаждаюсь.
мгновенно стукается о грудь в ответ. и му цин прикусывает крупный, вставший сосок.
слишком много для них обоих.
фэн синь вздыхает и сводит брови над переносицей, а потом расслабляется вовсе.
— вишни не хочешь? — шепчет куда-то в сторону и поднимается ладонями вдоль стройного тела, с тихим всплеском воды рассеивается томленный поцелуй на набухшем ореоле.
му цин отрывается от поджарого, облитого солнцем пустыни тела, по которому так очевидно, так требовательно скучал, и… хлопает ресницами. обсидиановые глаза загораются словно по щелчку, а от рождения помазанные губы растягиваются в улыбке.
— хочу!
и с дурацким хриплым писком он срывается в растительную гущу.
фэн синь улыбается вслед голодной заднице, уносящейся со скоростью гепарда меж колоннами, и прихватывает взглядом упавшую на кончик носа каплю с расправившегося от складок лба. трясет головой, слизывая с губ влагу, и выбирается из воды.
пока он дохаживает до густых зарослей деревьев, так и пестрящих ягодами, по цвету схожим с губами его божества и все равно не таким сочным и пленяющим, му цин не теряет времени зря. и уже обгладывает которую косточку, измазываясь в соке, мурлыча от удовольствия к такому редкому в молодости и такому частому вкусу сейчас. он знает, что, в действительности, так сильно избалован своим богом.
и ничего не может поделать с тем, как ему это нравится.
фэн синь останавливается совсем рядом, внимательно следит за тем, как замирает под особенно крупным деревом му цин и смакует фруктовую сладость. фэн синь видит его побагровевший юркий язык, пробежавшийся по пухлым губам, и делает последнюю пару шагов, наваливаясь на мужчину сверху. так они и приваливаются к стволу.
и му цину хочется зашипеть, позлиться за ободравшуюся спину, но фэн синь предусмотрительно пригребает его всего, защищая даже от ветра, и целует. а му цин в который раз сдается. и обнимает в ответ.
фэн синь тоже очень любит вишни. и му цин ненавидит то, как любит давать ему себя попробовать.
каждый раз.