Archive of Our Own

Chapter Text

спите с теми, кто снится.
вы сами — один из них.
(с) арчет

У Антона в щеке гудит пчела.

Он стоит перед фактурной деревянной дверью, крохотной настолько, что, кажется, чтобы туда втиснуться, ему нужно сложиться в четыре раза, как журавлику оригами. Но растяжка у Антона отвратная, и если он зайдет внутрь, то, возможно, сорвет спину, а поясница, болящая до сих пор только на погоду, начнет ныть всегда — противно и протяжно, как волк на Луну. Антон этого не хочет — он в принципе не любит выходить из зоны комфорта, за что его и подпинывает отец, жалеет мама и откровенно стебет Егор.

Но дверь — есть; а если дверь есть, значит, для чего-то она нужна.

Антон взмахивает ладонью, чтобы отогнать назойливое жужжание, но оно становится только громче. Оглядывается — но вокруг пусто, только единорог жует траву где-то вдалеке, надоевший до одури: что один день — утопия, на второй год кажется скукой смертной.

Кому сказать — Антон устал от единорогов; от вечного солнца, цветочной поляны — даже от ровного русла, благодаря которому поляна делится надвое и по которому течет пиво. Светлое нефильтрованное. Вдалеке есть ручей с крафтовым, но туда Антон ходит редко, потому что любит не так уж сильно; подсознание чувствует — и верно расставляет приоритеты.

Но сейчас его не волнует ни пиво, ни цветы, ни щенок, радостно несущийся к ближайшему дереву, чтобы его обоссать. Антон это дерево сажает — выращивает? выдумывает, как правильнее? — только для того, чтобы одуревше радостный шпиц периодически ходил в туалет. Не пивом — эта деталь Антону неподвластна, а жаль; но Пусяль и так приносит ему достаточно радости.

Пчела гудит громче. Антон дергается, чтобы прихлопнуть ее, но только залепляет себе пощечину — а пчела переходит на резкое прерывистое жужжание, напоминающее вибрацию. Начинает болеть зуб, и Антон злится: ему впервые хочется сбежать. Он привык к дискомфорту в реальной жизни, но сны — нет, увольте, это его владения, и никакие насекомые не выкурят его из собранного по крупицам рая.

А еще — эта дверь!

Антон ходит вокруг нее — буквально кругами, потому что дверь не уходит никуда. До и после нее — пустота, которую он пытается даже пнуть — а та ведет себя как воздух, то есть… ничего не происходит. Антон подходит ближе, пинает косяк — тот высотой ему по пояс; снова ничего. Антон хмурится — и пинает снова, на этот раз — прямо под ручкой.

Дверь скрипит, будто ругаясь, и открывается.

Антон секунду раздумывает, не пропал ли в нем дух авантюризма и насколько он похож на Алису в Стране чудес, чтобы вломиться внутрь, но у него даже нет мотивации в виде белого кролика — только отчаянное раздражение; темная дверь в радужно-сказочном мире выглядит чужеродной и — сука! — не поддающейся его воле. Единорог — Антон ласково зовет его Пашкой, хотя в этом вообще ноль смысла — подходит вплотную, трется носом об Антонову щеку, широко облизывает языком; по лицу стекает слюна.

Пчела затыкается.

— Шаст! — кричит кто-то, и Антону кажется, будто крик — с той стороны двери; он нехотя заглядывает внутрь, в непроглядную тьму. — Шаст!

Что-то касается плеча — не Пашка ли пинается, выпрашивая угощение? Антон оглядывается, но единорог снова отпрыгивает назад — воплощение нелепости, созданное, что называется, по приколу, чисто глянуть, что такого могут эти ваши осознанные сны. А позже Антон просто не может от него избавиться.

— Шаст! — доносится в третий раз, и пчела гудит снова — жалит между лопаток, проходится лапками вдоль позвоночника, въедается в мозг. Кажется, даже череп вибрирует, будто от начавшейся мигрени, и Антон открывает глаза.

Это странно, потому что они уже открыты — но это по идее; он умудряется открыть их снова, и — удивительно, как его всякий раз поражает факт пробуждения, хотя он полностью контролирует сон. Но это контролируемое там, внутри, ощущается настолько реальным, что, когда мир растворяется, а единорог медленно стекает на землю растаявшей карамелью, Антон ощущает боль — вполне настоящую, прямо под сердцем, будто кто-то прикладывает к его ребрам ежа.

— Шастун, блять, — ворчит Егор, пиная стул; тот, легкий и пластиковый, скрипит от любого чиха, а от такой наглости вовсе едва не разваливается прямо под Антоном, — у нас инвентаризация, уборка, а там — клиент. Некогда дрыхнуть.

Антон меланхолично кидает взгляд на циферблат над входом — половина четвертого утра.

— Кто припрется покупать вибратор в такое время?

Это не дежурный вопрос — продавцам нельзя так думать, но Антон уверен, что там, в основном зале, стоит долбоеб. Кто еще придет в секс-шоп ночью? И не романтичной летней, с белыми ночами и стрекотом цикад под окном, а хмурой январской; метель еще днем асфальт целовала, да так страстно и долго, что на ночную смену Антон перся, пробивая дорогу сквозь сугробы, достающие до колена.

— Не факт, что вибратор, и…

— Слушай, давай ты к клиенту, а я тут… А?

Смотрит почти умоляюще: Антон терпеть не может клиентов. Не всех, но большинство — тех, кто приходит за банальностями, и тех, кто смущается так сильно, что нужно с полчаса, только чтобы определить цель визита. Он не комментирует, не лезет, ведет себя максимально бережно — как и положено консультанту, но мысленно закипает до состояния бабушкиного чайника на газовой плите, только крышечка не свистит.

— Ладно, — смилостившись, кивает Егор, — но проверяй все по списку, ради бога, а то…

— Хуевая будет инвентаризация, я понял.

Антон улыбается с видом деревенского дурачка: столько лет в секс-шопе, а шутить про члены — это вечное. Возможно, это характеризует его как придурка — но Антону терять нечего, на его дурость указывает с десяток других признаков. Например, тот факт, что под сраку лет он сидит продавцом в магазине писек и сисек — так говорит отец всякий раз, когда они видятся; происходит это, по понятным причинам, раз в год. Антон отмечает день встречи в календаре черным, выслушивает непрошеные советы, которые отец, видимо, старательно копит, может, даже записывает в блокнот, — и уходит в свою серую, на-что-ты-ее-тратишь, постылую жизнь.

Но Антон счастлив — хоть никто в это и не верит; даже единственный школьный друг при встрече нет-нет да и спрашивает, как там его хуевая работа и когда Антон планирует идти дальше. И как-то по умолчанию кажется, что ему нужно туда идти, даже если здесь задница пригрета. Ладно бы он был нищим — нет, за годы работы он прокачивается в продажах настолько, что процента хватает на выплату ипотеки, и к тридцати у него есть квартира.

Почти есть. Почти квартира. Почти в центре. Но Антон любит свою студию такой, как она есть — с кроватью под потолком, где так мучительно привычно биться лбом каждое утро, с крохотным санузлом без ванной и трещиной в стене, которую давно пора бы заделать, но нет ни сил, ни времени, ни денег, чтобы делегировать кому-то этот позор. Антон иногда думает об этом, когда находит повод себя пожалеть, но быстро приходит к мысли, что на любой другой работе, к которой он годен, он не греб бы миллионы лопатой.

Антон сонно-лениво трет глаза ладонью, стирает слюну с щеки; как он вообще умудрился уснуть на работе? Вестимо как: осознанные сновидения забирают энергию, и иногда Антон ненавидит эту свою способность — он вообще не отдыхает, но любит свой крохотный мирок слишком сильно, чтобы совсем от него отказаться. Но ровно поэтому дневной сон не приносит облегчения, ужин он пропускает, потому что остатки прошлогодних салатов кончаются, а нормальной еды у него не водится, а ночью прется на работу — на унылую инвентаризацию. Врагу не пожелаешь.

В зале, за плотной иссиня-черной шторой, Егор втолковывает что-то покупателю — кажется, про размеры презервативов, которые — Антон проверял — натягиваются до локтя. До локтя, Карл — и все равно находятся умники, которым жмет. Не то чтобы он удивлен: в поздний час заходят обычно те, кому горит, а горит — это в лучшем случае смазка; в таких случаях Антон искренне считает, что девушке повезло с партнером. Но чтобы в половине четвертого кто-то оставил десятку за новенький «Сваком» — такого еще не бывало.

Антон косится на выстроенные в дженгу коробки: они, кажется, сейчас выше него, и Антону дышать страшно, чтобы не уронить хуевую башню. Шутки про члены лезут сами собой: они в натуралистичном зале, который по закону должен быть спрятан в самый далекий угол — мало ли цепкий детский взгляд заметит силиконовую письку, похожую на настоящую. Антон сам такое не любит — ни разбирать, ни использовать: если бы он хотел живой член, нашел бы себе парня; но члены скучнее, чем любой вибратор — каких только видов и форм они не бывают, зачем себя ограничивать?

Он задевает стол, и где-то что-то вибрирует, повизгивая, и протяжно гудит; Антон наблюдает, как один из вибраторов, почему-то вытащенный из коробки, проезжает мимо, падает на пол и рывками укатывается в угол. Антон трогает щеку — та ноет и, он готов поклясться, краснеет от жесткой вибрации дешевой игрушки.

— Так вот ты какая, пчелка, — говорит с усмешкой, отлавливая беглеца.

По ту сторону шторы Егор неловко извиняется за посторонние звуки и, проводив покупателя, заглядывает в Антонов зал.

— Шастун, охуел? Решил провести краш-тест на месте?

Антон думает, что краш-тест — это когда приходят красивые мужики и спрашивают что-то не особенно гетеросексуальное, например, черную анальную пробку или те же шарики. Он и сам не знает, почему так: объективно любой из товаров может быть либо для девушки, либо использоваться с девушкой, но стереотипы делают свое дело. Антон этот тест всегда проваливает, и, наверное, представлять покупателя в процессе использования товара — худшее, что может сделать продавец в секс-шопе, но он ведь никуда это не вываливает, не подкатывает, не язвит, даже если хочется.

— Ниче я не решил, — хмурится, потому что сил на полноценную защиту не остается, — я даже не трогал ничего.

— В этом и проблема, Тох, — вздыхает Егор, — ты всю ночь ничего не трогаешь, а надо бы уже потрогать, а то Стас утром нас натянет… вон, на эту елду.

Антон следит за направлением его взгляда — и натыкается на неприлично огромный член, чья головка, наверное, размером с Антонов кулак. Член возвышается в отдельной витрине, смотрится еще более карикатурно на фоне аккуратных, сделанных под натуральные попки мастурбаторов. Не витрина — рай маньяка; будто двадцати девушкам жопы поотрывали. Антон натыкается на явно не женскую модель — с волосами на ягодицах и плотными шарами силиконовых яичек — и позорно отворачивается.

«Эту бы упертость — да в благое русло», — думает Антон, когда на следующий день — ночь, вернее — дверь еще стоит. Раздражает она до одури — темное пятно на сказочно-цветочном фоне его идеального мира. Антон валяется на облаке, изнутри напоминающем мягкий пуфик, играет со шпицем — идеальный пес, учитывая, что Антоновы сны осознанные, и щенок как-то вычесывается сам. А еще — не срет, а дерево, которое он метит, не портится и цветет лишь ярче, будто его зельем роста поливают.

Силы Антона хватает на то, чтобы убирать — метафорическое и не очень — говно; он мог бы вообразить вокруг себя целый город, погулять по Нью-Йорку или Парижу, но Антон — человек простой, и если и переносится куда-то, то на родной левый берег Воронежа. Без денег, билетов и толкотни на вокзале. Он может.

Но оказывается бессилен перед чертовой дверью.

— Что ты такое, — спрашивает он шепотом, по десятому разу обходя дверь кругом; та, понятно, молчит, и Антон с досады тычет в нее пальцем. — Я тебя не звал.

«…идите нахуй» почему-то не договаривает — кажется, будто дверь может… обидеться? Ощущение странное, непонятно откуда взявшееся, а учитывая, что Антон контролирует каждую травинку — ему придется обидеться на самого себя? Но иллюзия контроля трещит по швам, когда Антон пинает дверь со всей силы, будто доказывая себе, что может, а та поскрипывает — и как он ни дергает ручку, открыть ее уже не выходит.

Антон просыпается с мыслью, что все-таки ее обидел, и это раздражает — он так старается не быть мудаком, вежливо беседует с коллегами и покупателями, кормит бездомных котят и всегда доносит бычки до урны, чтобы сейчас его припечатало чувством вины из-за двери.

Остаток дня он проводит с ощущением, что нужно бы извиниться — но когда он наконец засыпает, двери нет.

Раздражение достигает уровня «в транспорте наступили на белые кроссовки, по пути до метро ногу обоссала собака, а у парадной напала бабка с клюкой». Все зло мира сосредотачивается для Антона в чертовой двери. Казалось бы, пропала — и хорошо, добро пожаловать обратно в комфортный мир, но Антон не может смириться, что его оставили с чувством вины. Он обосрался — и его ткнули носом, бросили и растерли; дверь, открывающаяся ему прежде, демонстративно исчезает — когда он ловит себя на этой мысли, то неиронично думает, что сходит с ума.

На следующее утро Антон приползает с ночной смены, убитый поехавшим режимом, и ложится спать, оставив грязную тарелку из-под ужина-завтрака на углу кровати. Зато мысли о двери наконец отступают — сил не хватает даже на душ, хотя плотный пуховик ощущается переносной сауной. Он так и переносится в сон — вспотевшим, в домашней, растянутой до ключиц футболке, только шорты воображение дорисовывает, видно, из соображений внутренней цензуры.

Он оглядывается, почесывает за ухом шпица и подумывает заняться чем-нибудь интересным — после целого-то дня пересчитывания бутыльков со смазкой, потому что они, видите ли, не сошлись с накладной. Антон, сука, в стрессе.

Дверь стоит посреди поляны, такая же темная, с резным узором по контуру — Антон не помнит, видел ли его прежде. И, как бы тупо это ни звучало даже в его мыслях, он наклоняется и вежливо — подумать только! — гладит ручку, прежде чем потянуть на себя. Задней мыслью думает, что лучше бы остаться, так сказать, у себя, наколдовать шашлык и сидеть под пиво, играя в «Фифу»: в жизни у него все руки не доходят купить телевизор и приставку, зато он отрывается по ночам. Но любопытство зудит сильнее: там, за дверью, тоже должно быть что-то, что «у него», это ведь его сон.

Проход впереди темный и длинный, и Антон думает, что примерно так может выглядеть смерть. К черту старуху с косой — тебя просто подведут к тоннелю и скажут ползти, а дальше — твое дело. Плачь, истери, дерись со стенами — не поможет. На Антона накатывает страх: он — точно конь Юлий, тот, который «я вам сейчас покажу панику», только зрителей у него нет.

Спина болит, как и колени, потому что ползти приходится гуськом. Что бы ни было по ту сторону тоннеля, это явно сделано не для людей — может, это проход для каких-нибудь крошечных сказочных существ, а Антон сейчас вывалится на них двухметровой, блин, каланчой.

— Ебал в рот я эти узкие проходы для гномов, — бормочет, упираясь лбом в потолок; тот, кажется, становится ниже, либо это шалит Антоново воображение, — что за…

Договорить он не успевает — кулем вываливается на мостовую, проезжается задницей по щербатой плитке, взвизгивает, когда едва не попадает под машину, но та растворяется в воздухе. Антон приподнимает бровь. Все вокруг выглядит настолько реальным, что он не сразу соображает, что это тоже должен быть сон. Следующая машина проносится мимо, совсем рядом, но Антон успевает заметить, что за рулем — никого.

— Добрый… ночер, — раздается откуда-то сверху.

Антон приподнимается на локтях; выглядит он, должно быть, не совсем удачно — побитый, помятый, похожий на бомжа, готового отсосать за пятихатку. Он почти смиряется с мыслью, что незачем выпендриваться перед игрой своего же воображения, а потом понимает: да, отсосал бы. Даже без пятихатки. Потому что стоящий перед ним человек нечеловечески красив.

На первый взгляд в нем — ничего необычного, разве что безукоризненная осанка и руки, сложенные у пояса так, будто он привык носить трость. Трости нет — зато незнакомец одет в то, что Антон назвал бы панталонами, потому что понятия не имеет, что это за древние штаны, и стоит на улице босиком. Антон, присвистывая, провожает взглядом облетающие с деревьев бордовые листья.

— Вам не холодно? — спрашивает с неловкой улыбкой, когда незнакомец подает ему руку.

Антон поднимается, опираясь. Вблизи разглядывает вздернутый нос-кнопку, веснушки и родинки — не мужчина, а карта мира с отмеченными маршрутами путешествий. Тормозит на секунду, но все-таки тянет руки к чужому лицу и осторожно ощупывает щеки. Мужчина раздувается, как рыба-шар, и отшатывается будто в ужасе — неужели Антоново воображение снова подставляет само себя?

— Вы… не могли бы быть сдержаннее? — спрашивает незнакомец, поправляя простую белую рубашку.

Антону хочется спросить: откуда ты, чудик, вылез?

Антон хочет возмутиться: это мой сон, еще бы я не мог лапать, кого хочу.

Но, что бы тут ни происходило, он не дурак и тем более не насильник, и если кто-то смотрит так оскорбленно, дуется и отходит на десять шагов назад, единственно верное решение — не приставать. Или, в случае Антона, приставать поменьше, потому что он шагает следом за незнакомцем, продолжая допытываться.

— А вам не холодно? — Ноль ответа. — Простите, а вы… давно здесь? Как вас зовут?

— Вы не знаете, как меня зовут? — спрашивает тот, кто, видно, является Антоновой психотравмой, запрятанной в самый дальний и темный угол подсознания, потому что иначе не объяснить, почему он появляется так внезапно и смотрит колюче.

Антон аж отшатывается от удивления: это что за фокусы? Он такое не заказывал. Но циркач не исчезает — топает себе по тротуару, хотя у Антона уже пятки мерзнут, а под шортами гуляет ветер. Но он не жалуется — будто понимает, что ему тогда скажут возвращаться, откуда пришел, а вернуться некуда: двери нет. Хотя Антон и не уверен, что отсюда тоже должна быть дверь.

— Забыл, наверное, — говорит примирительно, отлично зная, что никогда и не знал.

Незнакомец снисходительно приподнимает уголки губ, он делает странный жест, приподнимает воображаемую шляпу — и перестает быть незнакомцем.

— Арсений Попов, — кивает и добавляет тут же: — Актер.

А, ну, это все объясняет: Антон, наверное, видел его где-нибудь в телевизоре, и, судя по типажу, либо в ужастике, либо в философской драме — возможно, он уснул на середине фильма, но типаж отложился в голове, а теперь Арсений ходит здесь, будто из плоти и крови. Теплый. Антон вспоминает жар щек под пальцами — и недоумевает.

В его снах все, кроме самого Антона, нейтральной температуры.

Антон знает, он проверял. Еще по молодости, когда идея осознанных сновидений казалась куда более многообещающей, он воображал даже знакомых — пообщаться или потрахаться. Но оказалось, что если ты во сне трахаешь главную красавицу универа, смотреть ей в глаза неловко; а если сквозь облик красавицы пробивается красавец — и вовсе тушите свет. Антон не хочет так много о себе знать. Или хотя бы не таким образом.

— А меня Антон зовут, — представляется машинально, просто чтобы соблюсти приличия, а сам думает: как бы этого Арсения еще раз коснуться.

Задачка не из легких: тот шагает сильно впереди, и Антону кажется, что если он просто потянется — тот либо растворится, как прежде машина, либо убежит, либо останется и ударит. Арсений, кем бы он ни был, выглядит таким же своенравным, как его дверь: с ноги не откроешь. И загадка остается загадкой. Хотя Антон старательно держится рядом, то и дело тянется пальцами к чужой руке и даже делает вид, что падает — но Арсений стремительно выставляет вперед трость, не давая ему упасть.

Трость, которой — Антон точно помнит! — у него не было.

Ладно. Хорошо. Он вздыхает, продолжая идти за Арсением, и кажется, будто тот вот-вот пошлет его нахрен — но нет; оба молчат, а Антон тщетно пытается переключить погоду. Не для того он создал камерный мирок с вечным летом, каждую травинку выдумывал любовно и сохранял в памяти, чтобы локация подгружалась быстрее, чем третьей «Симс» — а в подсознании у него, оказывается, мороз, такой, что жопа мерзнет, и сбивающий с ног ветер.

У Антона не получается ничего, зато Арсений пожимает плечами — и на нем тут же появляется простое черное пальто с длиннющим, в разноцветную полоску шарфом.

И что это должно значить — что Антоново подсознание сильнее, чем он сам?

— Холодно тебе? — спрашивает Арсений сочувственно, и Антон, поборов неуместную гордость, кивает; на нем материализуется пуховик — огромный, черный, похожий на мусорный мешок.

— А почему ты выглядишь как граф, а я — как выпердыш помойки? — спрашивает он, от неожиданности и удивления переходя на «ты».

— Потому что ты не посчитал нужным следить за своим внешним видом? — щурится Арсений. — Не знаю, я скомандовал, чтоб ты во что-то оделся, а уж во что — это твое подсознание решило.

«Значит, все-таки замешано подсознание», — думает Антон, но это радует больше, чем пугает: значит, он может все контролировать. Нужно лишь постараться — и Арсений повинуется его воле, потому что он ведь продукт Антонового мозга, а значит…

А потом начинается дождь.

Антон чувствует, как макушку прибивает каплей. Одна, две, три — они градом рушатся на асфальт, и непонятно, откуда так много: казалось, на небе не было ни облачка. Сейчас он понимает, что однородная серость наверху, видимо, была тучами — и нет ничего удивительного в том, что они разразились ливнем; так всегда бывает в Питере. Антон от этой мысли морщится и будто впервые оглядывается по сторонам: как по щелчку, улицы обретают индивидуальность, и просто мостовая становится знакомой мостовой. Антон узнает семимостье, канал, у которого сидел как-то с бутылкой пива…

Какого черта его сон вдруг стал его жизнью?

Он напрягается, пытаясь остановить дождь — чего-чего, а такого он точно не заказывал. Безрезультатно. Только Арсений, обернувшись, говорит быстро:

— Пойдем спрячемся?

— Почему я не могу ничего сделать? — спрашивает Антон и добавляет: — С дождем.

— Потому что я люблю дождь, — так, будто это очевидно, поясняет Арсений.

«Нихуя себе», — хочется сказать Антону, но он молчит — его и без того придавливает ощущением хтонического бессилия, будто он не властен над ситуацией, и это тяжело. В такие моменты он становится притихшим, прижавшим уши к макушке щенком. В жизни-то он маленькая собака из мема — вот и теперь, затаившись, наблюдает, как Арсений с видом властителя вселенной шагает вперед, а улица в какой-то момент становится… нет, без всякого предупреждения перетекает в другой район. Антон снова дергается: это точно его сон, он знает эту тропинку, этот пивной магазин и круглый дом-метро!

Тогда какого же черта он ничего не может изменить?

— Или просто хочешь куда-то меня затащить? — Антон подмигивает, когда Арсений берет его под локоть и заводит в парадную. — Тут кто-то живет?

— Тут я живу.

— В моем сне?

Антон задает вопрос — и кожей чувствует, что не нужно было этого делать. Нельзя так. Арсений, вот, актер, он не должен ломать четвертую стену, а Антон — слон в посудной лавке, сносит заодно пятую, шестую и седьмую. Арсений, до сих пор держащий его за локоть и почти волочащий по ступенькам, будто им невтерпеж, косится на него совсем уж странно и говорит четко-четко:

— Это мой сон.

— Нет, мой! — возражает Антон с детским напором, разве что ногой не топает.

Ноги, что удивительно, не болят — хотя он прошел пешком километра два, и отнюдь не по нежной травке. В реальном городе у него были бы уже полные пятки песка, стекла и грязи, а тут — он отрывает ногу от ступеньки — чистые розовые пяточки, чище, чем те, с которыми он ложится спать.

— Ты что-то путаешь, — фыркает Арсений и добивает решающим аргументом: — Дождь — мой, район — мой, и дом… Я в нем живу, не ты, ясно?

— А я — через два дома, — говорит Антон, в принципе переставая что-либо понимать.

— Да, в моем сне.

«Нет, в реальной жизни!», — хочет ответить Антон, но не успевает: где-то раздается грохот, он инстинктивно пригибается, прижимает ладони к голове, и Арсений тоже выглядит удивленным. Это даже приятно: напыщенность слетает с него, будто стертая пыль, а зрачки расширяются так, что глаз-океанов почти не видно. Антон отдал бы любимую анальную пробку за возможность побыть в этом сне подольше, чей бы он ни был — он действительно заинтригован; но он просыпается, оглядывается — и видит внизу осколки оставленной с утра тарелки.

Он почти плачет от обиды: во-первых, потому что ему бы спать еще часа четыре, а теперь во дворе кто-то громко болтает, птицы поют, дворник счищает наледь с асфальта. Антон вспоминает недавнюю метель — и дождь из сна уже не выглядит приговором. Но шум, который не колышет его, когда он уже спит, не даст заснуть снова; пора бы купить беруши. И — что еще страннее — Антон хочет встретить Арсения.

Спросонья он тянется за телефоном, бегло гуглит Арсения Попова, актера, но интернет молчит; у него нет странички на «Кинопоиске», нет фанатских групп — если такой и есть, то, наверное, снимался в третьестепенных ролях в сериалах на НТВ. Их Антон в детстве смотрел с бабушкой — достаточно давно, чтобы информация не отложилась в памяти, но осела в подсознании. Хотя в детстве он не залипал на мужчин, а этот — красивый.

Непонятно на что надеясь, он лезет во ВКонтакте, где повторяет запрос, и социальная сеть ожидаемо выплевывает на него сотни и тысячи Арсениев Поповых. Непопулярное имя в сочетании с популярной фамилией, плюс на минус — получается минус, и Антон сдается на шестом. Не так уж ему и надо.

Он лениво перекатывается на другой бок — и, убитый, идет, как говорит папа, протирать штаны за компом, параллельно выбирая завтрак-обед в доставке.

— На кой хрен мы вообще работаем по ночам, — спрашивает Антон, подпирая ладонью щеку; спать хочется так сильно, что он готов закопаться в искусственные вагины и уснуть, положив щеку на какую-нибудь силиконовую ягодицу. — Нет, даже не так, нахера мы работаем по ночам вдвоем? Чтобы точно не упустить одного покупателя за десять часов?

Это, впрочем, еще лестно: на деле у них один покупатель дай бог чтоб раз в два дня, особенно зимой.

— Я думаю, это чтобы мы не уснули. А если один уснет, то второй его…

— …трахнет, — безрадостно продолжает Антон. — Но это сомнительное согласие, если что.

— Я вообще не соглашался, это ты уже крышечкой едешь. — Егор фыркает. — Если бы я хотел кого-то трахнуть, я бы выбрал одну из них, извини, малыш.

Он жеманно хихикает, чмокает Антона в лоб — и это даже уже не бесит, хотя поначалу, еще после каминг-аута, такие штуки задевали за живое. Потому что Антон — лох, и в необходимости признаться в ориентации (будто в преступлении) хоть кому-то идет к коллеге, который заодно и один из немногих друзей, а тот стебет все на свете — и это стороной не обходит. Но стоит Антону убедиться, что над ним шутят, но принимают, и жить становится проще.

— Я бы выбрал… — Антон морщится; образ мужчины из сна сам собой всплывает в голове, и это вроде понятно, логично вообразить того, кто ему симпатичен. — Не знаю, вряд ли это был бы живой человек. Фантазии приятнее.

«Вроде как не спиздел».

Он ехидно улыбается, потягивается, задевая локтем кассовый аппарат — а потом натурально хуеет, когда дверь поскрипывает, и в зал заходит Арсений сука-из-его-сна Попов. Антон в момент ныряет под стойку, бьется лбом о высокий стул — но зря; Арсений кивает Егору, со знающим видом уходит в дальний угол зала, туда, где за шторкой располагается то, что Антон называет трэшем.

— Ущипни меня, — выдавливает Антон благоговейным шепотом; он поверить не может, что видел то, что видел, но, опасливо вынырнув из-под стола, заглядывает в крохотный монитор с камер наблюдения — и, да, там мелькает знакомое лицо с носом-кнопкой. — Егор…

— Ась?

Тот, кажется, не замечает проблемы, с легкой улыбкой косится в сторону Арсения.

— Обслужи молодого человека сам, а? — просит Антон. — Все равно народу нихуя, а я…

Видимо, по нему заметно, как сильно он хочет свалить хоть на край света, потому что Егор не задает вопросов — только бросает насмешливое «но с тебя кулстори» и уходит, а Антон позорно ныряет за соседнюю штору. Он понятия не имеет, что будет делать, если Арсений вдруг захочет зайти сюда тоже. В голове сама собой укрепляется мысль, что тот непременно узнает его тоже, хотя Антон не представляет, как это произойдет. Не подойдет же он и не скажет, мол, помнишь, я тебе снился? Или ты мне: арсеньевские претензии о том, чей это сон, Антон помнит тоже.

Это все, конечно, глупость: вероятно, Антон просто видел покупателя раньше, вот и перенес в сон, а про актера — ну, у него фактурная внешность, вот и придумалось само собой. В конце концов, во сне он босой и с тростью, а здесь — в шапке с помпоном и дурацких штанах, которые делают шурф-шурф, будто полиэтиленовые пакеты друг о друга трутся: живое воплощение глагола «пошуровал».

Но почему-то встречаться с ним не хочется все равно. Это ведь как деда Мороза встретить — тот может идти домой, усталый, заебанный даже, просто дядька-аниматор, не снявший шубу, а увидишь такого в шесть лет — и потеряешь ощущение волшебства. Так и Антон, поразмыслив, понимает, что хочет оставить образ Арсения во сне — даром что непонятно, как он там оказался. Он разберется. Но все равно узнает про Арсения чуть больше, чем хотелось бы, когда тот говорит за стенкой:

— Снимите вон тот дилдо с витрины, пожалуйста. — Он заминается. — Нет, другой, фиолетовый.

Антон мысленно воспроизводит соседний зал — задачка несложная, если проводишь там по двенадцать часов за смену. Он не желает, но помнит, что там стоят всякие приколы для тех, кто с приколом, как он с нежностью называет фетишистский угол. Наручники, плети, электрические ошейники, подходящие больше для собак — все там, сокрытое от глаз «цивилов». А на ближнем стеллаже, том, что поскрипывает сейчас левой дверцей — ксенофильские штучки. Егор, судя по всему, встает на табуретку, чтобы снять огромное фиолетовое щупальце на присоске.

У Антона ноль вопросов к тентаклям — все его поколение выросло на шакальном хентае, но это щупальце… Он не помнит точно, но когда его распаковывали, Антон сравнил его со своей рукой — тонкого кончика хватило, чтобы обвиться от пальцев до локтя и обратно. Помнит и сбивающую с ног вибрацию у основания, и липучки, которые, кажется, способны навсегда закрепиться в кишке. И теперь он вынужден слушать, как Егор рассказывает о преимуществах игрушки Арсению.

«Не Арсению, — поправляет себя Антон, — вообще не факт, что его так зовут». Он пытается вспомнить, не видел ли где-то имени покупателя — может, мелькнуло на карте? А если бы он придумывал имя плоду своего воображения, был бы это Арсений? Вряд ли. Или? Но человек из сна по меньшей мере похож на Арсения — вычурный, старомодный, явно с нюансами; этот, в штанах, которые наверняка выше пояса перетекают в детсадовский комбинезон, похож на какого-нибудь Андрея, а скорее — на Андрюшу, который капризничает, отказываясь от манки с комочками.

Арсений-Андрей за стенкой интересуется недетскими вещами: подробно спрашивает про функции щупальца, а услышав про ротацию кончика приходит в такой восторг, что Антон невольно представляет дилдо в действии. А потом покупатель переключается на пробки, ошейники, и в итоге выходит к кассе с гремящей на весь магазин цепью-удавкой. Антон сникает: если кто-то покупает ошейник, значит, возможно, ему есть, с кем его использовать. А если какая-то пара использует в сексе удавку, значит, они настолько на одной волне доверия, что ждать расставания не приходится.

Не то чтобы Антону было интересно — он по жизни привык составлять психологические портреты покупателей, и не суть важно, насколько они близки к истине; он не специалист, а лишь развлекается, иначе давно поехал бы крышечкой кипятильника. Но портрет Арсения — точнее, того, кто в его воображении считается Арсением — не получается составить никак, и это немного сводит с ума.

— И еще смазку с клубничкой, пожалуйста, — говорит он шепотом, уже расплачиваясь. — И с бананчиком.

С бананчиком! Антон едва не увукает от неуместного умиления и от того, с каким стеснением возможно-Арсений просит смазку. И это после того, как громко и наверняка жестикулируя слушал и рассуждал про щупальце в жопе! Антон отчаянно набирает Егору сообщение с просьбой посмотреть имя на карте: он не сталкер, просто хочет убедиться, что не сошел с ума, и закрыть данный вопрос. Но покупатель уходит, и Антон, высунув из-за шторы нос, успевает разглядеть только огромный непрозрачный пакет, которым он с детским задором размахивает, удаляясь по заснеженному двору.

— А нахера тебе его имя? — спрашивает Егор, заглядывая в телефон. — Сорян, только щас увидел, но… подкатить хочешь? Ты ж его даже не видел.

— В том-то и дело, что видел, — вздыхает Антон; ему уже чешется рассказать все с самого начала, может, и попросить совета, но он вовремя понимает, что осознанные сновидения нормальны и привычны только в его мыльном пузыре, состоящем из одного человека, и если он задвинет телегу, что увидел во сне похожего чувака, Егор в лучшем случае посчитает его странным. — Мне кажется, мы встречались, он выходил где-то здесь на остановке, и я забыл познакомиться.

Антоновы предположения, конечно, держатся на соплях, но кто еще придет в секс-шоп ночью? Только тот, кто живет рядом! А еще Арсений во сне говорил, что это его район, но этот аргумент Антон отбрасывает как смахивающий на шизофрению.

— Может, придет еще, — пожимает плечами Егор. — Я бы тоже познакомился с мужиком, который купил это щупальце, еще и удавку… горячий чел. Был бы я по парням…

— Нам бы пришлось тогда подраться, — говорит Антон, с удивлением понимая, что шутит только наполовину.

— Там, кстати, дыра в витрине теперь, герой-любовник. Глянешь, что можно поставить вместо?

Антон кивает, довольный естественной переменой темы, и сонно шаркает в кладовку.