Work Text:
— Дженк! — Кулкан кричит фальшиво-восторженно и радостно машет рукой. В ответ — тишина. Тогда он выкрикивает еще раз, почти гавкает, недвусмысленно намекая. Но, когда Дженк устало смотрит на него, — наконец сдается. Говорит напрямую: — Где твой хозяин, парень?
Дженк молчит. Косится на Кулкана, как на последнего долбоеба, так, что тот даже успевает призадуматься. Но потом вспоминает: действительно. Долбоеб и есть. Разве это плохо?
— А? Где твой хозяин? — все повторяет Кулкан, и озорства в его голосе только прибавляется. Дженк по-прежнему не отвечает, во взгляде — плохо скрываемое раздражение. Кулкан останавливается, и на миг маска слетает с лица. Становится чуточку обидно. Ну неужели, неужели так сложно ответить?! — Ты уверен, что хочешь со мной поссориться?
Дженк неопределенно качает головой. Кулкан знает: он ответит. Рано или поздно. В конце концов, он не был одним из тупых амбалов Чачи.
— Считаю до трех. Три, два…
— Господина Чагатая нет. И некоторое время не будет.
«Все так плохо, парень? Эти Чочовалы вас заебали? Конечно, в моих кругах ходили слухи…»
А потом… Кулкану вдруг кажется, что Дженк смотрит на него, как на назойливого ребенка. И почему-то именно это задевает. Он, впрочем, почти сразу переключается. Решает воспользоваться такой «разговорчивостью» и задать парочку вопросов:
— Ладно, ты видел, кто меня привез?
Сквозь стиснутые зубы вылетает сухое:
— Спрошу.
Кулкан почти надувает губы и обиженно отворачивается, но понимает, что перебор. В конце концов, Дженка можно понять. Будь Кулкан на его месте, то непременно бы себя задушил.
***
2013
Совсем еще зеленый, только заступивший на третий курс Айдынского университета (ну, и вылетевший оттуда со скандалом сегодня утром) Кулкан заливает в себя дешевое пойло, раскинувшись на мягком кресле-мешке, пока девочки вертят бедрами на утопающей в разноцветных огнях сцене. Дурацкая песня давит на мозги, но еще больше давит гогот так называемых приятелей — Кулкан нашел их позавчера в другом клубе вместе с целлофановым пакетиком, наполненным порошком.
С тех пор они были неразлучны. Кулкан и порошок.
Нет, так не пойдет. Кулкан морщится и залпом выпивает все, что было в стакане. Поднимается и достает игрушечный револьвер из внутреннего кармана пестрого пальто.
— Дамы и господа, минуточку внимания! — Желание подпортить всем настроение сильнее, чем боль в голове. Кулкан не может веселиться, когда идиотам вокруг тоже весело.
Он направляет дуло револьвера на одну из девчонок у шеста, имитируя выстрел, и она останавливается.
— У меня к вам одна маленькая просьба, не обессудьте!
На Кулкана взирают по меньшей мере два десятка пар глаз. Ах, как же прекрасно — быть артистом! Жаль, что ректор не понял, какого самородка выставил за дверь. Конечно, если бы не успевшие просочиться в СМИ новости о грандиозной вечеринке с наркотиками в стенах университета, Кулкану бы удалось все уладить (хвала его торговому уму). Но общественность… Трудно жить, когда твои отец и старший брат так пекутся о собственной репутации.
Ну что ж, пусть. Пусть все думают, что справедливый Дженгиз Эрденет не позволил непутевому сыну продолжать обучаться после такого позора. Пусть думают, что наказал его.
О том, что наказание началось задолго, очень задолго до данного… инцидента, никто ведь не узнает.
— Да-да, дорогой отец, — шепчет Кулкан, оглядывая всех клубных завсегдатаев. — Ты наказывал меня всю жизнь, так позволь небольшой мести свершиться. Разрешаю журналюжкам узнать немного и о темной стороне нашего семейства. Да начнется веселье! — Последние слова он выкрикивает, доставая пистолет. Но другой: огнестрел.
Отовсюду раздаются крики и женский писк, кто-то бежит к выходу. Девчонки на сцене приседают на корточки. Но эта возня Кулкану быстро надоедает, и он наставляет пистолет на толпу.
— Лучший в мире шут Кулкан представляет вашему вниманию новое шоу! Вы спросите: «Какое же»? — Но толпа не спрашивает. Даже приятели Кулкана притихли: один из них, коротышка Омер с рассеченной бровью, чуть не давится таблеткой, которую приберег специально на сегодня. — Не спрашивайте. Потому что шоу уже перед вами, в моем лице!
Кулкан прикрывает глаза, чтобы насладиться всеобщей паникой.
Его, кажется, отбрасывает в прошлое, в тот день, когда он шагал по чистенькой мостовой и познакомился с тремя торчками-подростками. Первая MDМАшка, первая эйфория и полет над манежем среди клубящегося тумана… Тогда Кулкан был еще совсем глупым, наивным и обиженным на папочку Дженгиза.
Теперь-то все изменилось.
— Б-р-р, — вертит головой Кулкан. — Ну, опустим неприятные моменты. Вернемся к приятным. Эй! — он орет на диджея, что давно пятится к двери. — А ну-ка поставь что-нибудь заводное!
Диджей замирает. Кулкан разочарованно вздыхает и целится.
— Я ни разу не жил без ноги, но уверен, что это не так сладко, как кажется. Неужели настолько сложно меня послушать?!
Толпа приглушенно охает, одна из девчонок на сцене чуть не падает в обморок. Кулкан обводит аппетитную фигурку коварным взглядом. До диджея тем временем доходит. Он спешит к микшеру, зажимает что-то пальцем, поворачивает ползунки.
Но музыка так и не включается: вместо нее многострадальную голову Кулкана атакуют крики. И в следующий момент он видит, как в клуб врываются люди Дженгиза.
Кулкан всплескивает руками и фыркает:
— Ну конечно. Вам обязательно нужно все испортить!
Раздается негромкое:
— Выйдите все.
Кулкан приглядывается. Нет, это не люди Дженгиза. Тогда…
Он уже снимает пистолет с предохранителя и готовится стрелять, как вдруг вперед выходит человек. Кулкан уже где-то его видел: высокий, русый, в расстегнутой куртке…
— Господин Кулкан, — говорит он и запихивает руки в карманы. Кулкан накреняет голову, все еще держа поднятый пистолет. — Господин Дженгиз приказал вам явиться в резиденцию.
Кулкан, кажется, начинает понимать: это люди Чагатая. Дорогой папочка ведь сегодня занят. Отправил почти всех людей на очередную Очень Важную Сделку, а оставшиеся наверняка охраняют особняк. Вот любимый братец Чача и оказал услугу. Что ж, Кулкан все ему припомнит.
А этот русый… Как его там? Работает совсем недавно, а уже руки по карманам рассовывает? Кулкан усмехается и подходит ближе. Пистолет замирает в опасной близости от чужой груди.
— Как тебя зовут?
Русый молчит, смеряя Кулкана ничего не выражающим взглядом.
— Эй, я с тобой разговариваю!
Несмотря на внешне непоколебимое веселье, Кулкан начинает раздражаться. Нет, подобный взгляд ему знаком. Как из себя ни выводи — ничего не получится.
— Вот те на, — бурчит Кулкан, огибая русого. — Чача выбирает идиотов себе под стать. Говорил же: ну не выбирай таких же нудных, как ты, возьми веселых, бодрых. Ну, как я. Хотя… Если они будут, как я, то вряд ли тебе доставят партию дури в целости и сохранности…
Он идет вглубь темного коридора. Вдоль стен, прямо как аллея из говорящей древесины, выстроились остальные амбалы Чачи. Кулкан им подмигивает, но их взгляды не пустые — скорее, опасливые.
Подавляя разочарованный вздох, он выходит на свежий воздух.
***
В тот день Кулкану здорово достается: «Как ты мог меня так опозорить?!», «Все СМИ, даже откровенные помойки, смешивают нас с грязью!», «Я всегда знал, что ты ни на что не способен, только зря спустил деньги на обучение». Ну, и еще много чего.
Кулкану, в сущности, уже давно плевать на эту пустую болтовню. Ее можно слушать и вполуха. Нет, он, конечно, старается сидеть с виновато опущенной головой, правда, нога уже начинает нервно дергаться. Не хватает веселья.
Но скоро Кулкан его находит.
Дженк. Так зовут этого русого в штате Чагатая. Кулкан спрашивает у начальника охраны и довольно ухмыляется, получив ответ.
— Ну что ж, Дженкчим. — Уголки рта Кулкана растягиваются в предвкушающей улыбке. — Начнем!
Он цепляется к Дженку при любой возможности. Если ненароком встречает Чагатая с людьми — обязательно машет рукой и говорит что-нибудь дурацкое, так, что слышит весь особняк. Если видит Дженка одного — начинает доставать, пока количество выпитого не напоминает о себе характерными позывами.
А если Дженк попадается Кулкану, когда тот под чем-то, — тут уж как карта ляжет. Иногда ничего не происходит, а иногда… Кулкану кажется, что Дженк ему вот-вот врежет. Хотя, может, просто бросит более хмурый взгляд.
Но веселье не может длиться вечно. Когда приходит время, Кулкан сбегает: особняк ему давно надоел. Крикливый Дженгиз Эрденет, уговоры мамы, заладивший со своим «Со мной как будто Арык говорит!» Огедай… Семья — это, конечно, хорошо, но в меру.
Кулкан и раньше появлялся в особняке нечасто, старательно просыпал общие завтраки и нехотя спускался к ужинам, шатался по коридорам словно призрак. Теперь не придется совсем. Арык же не приходит — чем отличается Кулкан?
— Пиф-паф!
Его встречают слепящие огни очередного клуба и волшебная таблеточка в руке очередного приятеля. Ну, и девчонки в коротких юбках. Это тоже хорошо. Кулкан расслабленно падает на софу.
Нет. На самом деле его встречают ядовито-красная цирковая арена и любимая публика.
Он веселится, как может, берет от жизни все и, наверное, ни в чем не нуждается.
А когда, наконец, просыпается — проходит год.
***
2020
Чочовалы, Дженгиз Эрденет с мешками под глазами, смерть Арыка… Кулкан обо всем слышал, просто был не в том состоянии, чтобы как следует обдумать. Да и похороны случайно пропустил. Подумаешь, с кем не бывает.
Он так от всего отдалился, что даже скорбь пришла к нему запоздало. Правда, была ли то скорбь, Кулкан не уверен. Просто что-то стукнулось внутри и сдохло.
— Эй, подожди меня! — кричит совсем мелкий Кулкан Арыку вслед.
Арык слушается. Кулкан поднимается по лестнице и хватает его за руку. Они вместе идут играть с Серен.
Скорбь. Позже Кулкан узнает. Да, это точно была скорбь — потому что что-то снова стукается и подыхает, когда Огедай куклой виснет с веревкой на шее. Блядский зятек стоит рядом и вглядывается Кулкану в глаза.
— Ты оставил меня одного! — кричит он этому самому зятьку, точно так же глядя в глаза. Тот прикован к каменной стене цепями и смотрит с ненавистью.
Конечно, Кулкан лукавит: он сам избавился от парочки родственников.
Ведь так получилось, что Дженгиз Эрденет оказался в руках у Чочовалы.
Ведь так получилось, что Чача, который и предложил сдать Дженгиза Эрденета, сам оказался сдан.
Ведь так получилось, что из всех людей Чачи с Кулканом остался только Дженк.
«Ну и какого хрена, Кукла? — спрашивает он сам у себя, отсчитывая тому купюры. — Он же пошлет тебя нахуй и свалит. Заработанных при Чаче денег ему хватит на пару беззаботных жизней».
Но Дженк не сваливает. Бросает странный взгляд и берет деньги.
— Ну что, Дженкчим? Впереди нас ждет еще немножко веселья!
Конечно, прозябание в псевдоафганской деревне вряд ли можно назвать весельем. Ни у кого язык не повернется; ни у кого, кроме Кулкана. Ему ведь почти не больно смотреть на чужие мучения. А когда становится больно — он вспоминает повешенного Огедая.
Ну, и Дженгиза Эрденета. Не вдаваясь в подробности.
Эта дыра — не Стамбул с его клубами и запрещенными веществами, но что поделать? Однажды Дженгиз Эрденет на неделю в прямом смысле запер Кулкана в какой-то дыре — то ли подвале, то ли погребе, — и тот не смог выбраться, чтобы насытиться весельем по горло.
Теперь-то Кулкан не в том возрасте, чтобы не потерпеть какой-то месяц. Так он думает, а потом оказывается, что он не может вытерпеть и трех недель.
Первое время приходится ночевать в деревне: Ямача нужно часто и хорошенько обрабатывать, чтобы найти подход. Но затем Кулкан понимает, что это бессмысленно. Оставляет Дженка и Ядыгяра, а сам едет развлекаться. В конце концов, это он им платит, так что может позволить себе чуть больше.
Летая над манежем, он почему-то вспоминает всех, кого потерял. Маму, Огедая, Арыка, Серен, даже Чачу и ебанного Дженгиза Эрденета. Они сидят в первых рядах и хлопают. Кулкан кланяется и спускается к ним. Становится горько.
«Впереди нас ждет еще немножко веселья!»
Теперь эти слова кажутся ему бредом сумасшедшего.
***
На самом деле Кулкан не понимает, что и зачем делает. Иногда перед глазами мелькают какие-то воспоминания…
Вот он стоит напротив Дженка и протягивает пробирку с ядом. Дженк почти хватает ее, но Кулкан не дает. Ухмыляется, наблюдая за чужим тяжелым вздохом и взглядом из-подо лба. Играется.
Вот он убегает от Чочовалы, почти умирая на ходу от боли незажившего ранения.
— Вы идите дальше, а я его задержу, — говорит Дженк.
Кулкан не понимает, почему он застыл.
— Ты ждешь поцелуя или чего-то такого? — Дженк смотрит на Кулкана, как на идиота. — Потому что я не по этой теме.
Возобновив бег, Кулкан вдруг бьет себя по лбу: «Он не застыл, он просто ждал, пока ты уйдешь».
А вот Кулкан стоит напротив Дженка и, как обычно, несет хуйню.
— Если бы кто-то тебе сказал, что Кулкан будет омывать твои руки водой, ты бы поверил? — И льет воду на окровавленные кулаки Дженка. Тот морщится.
Спустя еще месяц до Кулкана доходит, что он привык к этой немногословности. Если раньше приходилось доставать Дженка, чтобы вытащить из него хоть слово, то теперь это роли не играет. Кулкан усмехается, когда вспоминает, как толсто намекал, что Дженк — всего лишь песик Чачи. Только теперь что-то не смешно. Потому что Дженк сидит напротив. Потому что Дженк единственный, кто остался рядом.
И Кулкан снова пытается заговорить.
— У тебя есть семья?
Дженк поднимает голову и заодно бровь.
— Что?
— Семья, Дженкчим, — смеется Кулкан с привычным озорством. — Ты в курсе, что у всех она есть?
Дженк криво усмехается. Кулкан засматривается: тот нечасто проявляет такие эмоции.
— У тебя же нет.
Улыбка слетает с лица.
— Вот те на, Дженк, — почти обиженно говорит Кулкан. — Я же с тобой по-человечески, а ты…
— Нет.
— Что?
— Нет у меня семьи.
Кулкан фыркает и отворачивается.
— Ну и пожалуйста. Будто мне очень интересно.
Встает и поднимается по каменной лестнице. Нужно проведать зятька.
***
Собакам — собачья жизнь.
Кулкан понимает это, когда оказывается на улице после того, как возлюбленный дядя Чочовалы отбирает у него все деньги и буквально пинает под зад. Ну что ж, повеселиться можно и так. И Кулкан веселится: днем зарабатывает деньги, охраняя бар, а вечером попивает самое паршивое пиво из всех существующих. И так пойдет.
Ни манеж, ни люди, которых он потерял, больше не беспокоят. С какой стороны ни погляди — мерзость, но ничего не попишешь. Придется смириться. В конце концов, не одному Кулкану хуево. Когда возлюбленный дядя окончательно сошел с ума, то приказал отрезать Дженку руку. И ладно бы просто отрезал — так не отдал же! Вот Кулкан всегда отдавал. Даже пальцы.
Кулкан приходит к Дженку каждый день, посмотреть, что от того осталось. Заодно, конечно, прячет заначку и раздумывает, куда приткнуть спасительный ноутбук, но все же… Да уж. Будь Дженк с Чачей, не дай зятьку убить его — до такого не дожил бы. Хотя Кулкан не знает, чем жил Дженк до этого и куда совал деньги. Может, пропивал? Да вроде всегда как огурчик был. Проигрывал? Слишком на него не похоже, тоже не вариант.
— Жизнь моя, я о тебе очень беспокоился. — В день, когда Кулкан простреливает замок двери в халупу Дженка, он уже знает, что Ядыгяра замочили. Остались только они вдвоем.
Дженк просто заснул. Кулкан повторяет это, пока осматривает тотальный срач в комнате.
А затем — затем веселье возобновляется.
Зятек, дядя Чочовалы, Эфсун-Симай… Земля вертится у Кулкана под ногами и без таблеток. Манежа нет, но весело и так. Сколько он уже не принимает? Четвертый год?
Кулкан хочет открыть клуб в Латинской Америке. Большой, больше, чем все вместе взятые в Стамбуле.
Кулкан хочет свой Чукур — ну, брать деньги с наркоторговцев, чтобы товар отлежался в клубе, где его не возьмут полицейские. Почему? Потому что у Кулкана торговый ум, это же очевидно!
— Всегда есть способ спасти свой зад, — говорит Кулкан и хлещет дешманское пиво из горла. Ничего, привык.
Дженк усмехается. Кулкан засматривается снова: все-таки нечасто… Он отводит взгляд. Кажется, прошлое в глаз попало.
Что Кулкан тут делает? И что тут делает Дженк? Как они до такого докатились? Ладно, хуй с ним — с Кулканом, он всегда знал, что родился долбоебом, но просрать все, в том числе руку, просто согласившись помучить Ямача «месяц-другой»… Так не похоже на Дженка. В конце концов, он не был одним из тупых амбалов Чачи.
Он ведь охранял самого Чагатая Эрденета. Неплохо зарабатывал. Терпел выходки Кулкана, не раз вытаскивал его из клубов и баров. Правда, вечно ходил в одной и той же куртке… Но мало ли, у кого какие аномалии в голове.
***
«Почему ты это сделал? — хочет спросить Кулкан. — Почему остался со мной, а не послал все нахуй?»
Теперь у него появились какие-никакие деньги — спасибо дяде Чочовалы, — но он все равно приходит. Конечно, чтобы проверить, на месте ли железо и заначка. Мысли о том, что он мог бы и не приходить — например, с нынешними деньгами перепрятать все понадежнее, — он старательно отгоняет.
Дженк тем временем спрашивает сам.
— Почему ты это делаешь?
Кулкан замирает.
— Приходишь каждый вечер, смотришь на меня.
Чтобы ответить, приходится сглотнуть. На это уходит пара секунд.
— Смотрю, не умер ли ты.
Дженк почти смеется. Кулкан этот порыв игнорирует и продолжает нести чушь. Про то, что это хорошо — когда у тебя есть кто-то готовый приходить каждый день. Про то, что вот у него, Кулкана, такого человека нет. Про то, что благодаря торговому уму Кулкана скоро они уедут, и про то, что отомстят за отрезанную руку. Дженк вроде слушает и почти не смотрит на него, как на умалишенного. Но Кулкана и так не раздражает этот взгляд. Взгляды других — бывает, взгляд Дженка — уже давно нет.
Когда тот возвращается из магазина и перекусывает, то вновь принимается за пиво. И говорит:
— Спрашивай.
Кулкан хмурится.
— Что?
— Ну, ты же прожигаешь во мне дыру, — пожимает плечами Дженк. — Спрашивай.
Кулкан пару раз моргает. У него иногда бывает такое… Он зависает. То ли последствия веселья (да, возобновил — деньги же появились), то ли просто долбоеб. Второе, скорее.
Много вопросов крутится в голове, но Кулкан задает не самый важный.
— Куда ты просрал все деньги?
Дженк чуть не давится пивом. Теперь переспрашивать приходится ему.
— Дженкчим, ты же сказал спросить, вот я и спросил. Не подумай, но уж такой я человек. Сын Дженгиза Эрденета. Всегда интересуюсь доходом, прибылью, выгодой. Издержками тоже интересуюсь, но не слишк…
— Отдавал.
Кулкан сглатывает.
— Кому?
— Брату.
— Брату? У тебя есть брат? — удивляется Кулкан. Получается, в тот раз Дженк бессовестно соврал. И кому? Ему, Кулкану. Лучшему вруну и притворщику!
Кулкан почти успевает надуть губы, но Дженк его поправляет.
— Был.
— Это как?
— Интересно, как же это бывает, — приподнимает бровь Дженк. Ставит пустую бутылку на пол и опирается единственной рукой на колено. — Умер.
Кулкан опускает голову. То ли атмосфера в этой халупе давящая, то ли у него крыша едет. Но говорить становится сложно. Из последних сил он прерывает вновь повисшую тишину шутовским:
— Дженк, ты издеваешься? Человеку уже и узнать ничего нельзя. Все из тебя клещами вытаскивать приходится! А как же подробности?
Дженк смотрит на него долго, но не злобно. Уже давно не злобно. Никогда не злобно — наверное. И в то же время — не так, как раньше. То ли они сломали не только зятька, но и что-то в себе, то ли Кулкан слишком вырос, чтобы кто-то смотрел на него, как на назойливого ребенка.
— Я наполовину русский.
— Я заметил.
Дженк вздыхает и почти закатывает глаза. Кулкан сдается:
— Ладно-ладно, молчу.
— Моя семья жила в России — мама и брат. Мы там познакомились с господином Чагатаем, и он нанял меня. У брата была опухоль в мозгу. Я отправлял деньги на операции. Две прошли относительно успешно. Но потом все вернулось, и он сгорел за полгода. Мама умерла через два месяца.
Кулкан молчит, уставившись в пол.
— Когда это случилось?
— В первый месяц, — отвечает Дженк. — Когда мы мучили Ямача.
Кулкан не спрашивает, почему Дженк обращает внимание именно на это. Потому что он уже говорил, что они расплачиваются за содеянное. Рукой, чужими жизнями, не совсем чужими жизнями — не важно. Кулкан сомневается, что Дженк верит во что-то сверхъестественное, но человек — странное существо. Всегда найдет, за что себя винить.
Позже, когда окончательно темнеет и Дженк посапывает на старом диване, Кулкан решается открыть книгу. «Смерть короля Тсонгора». Или Дженгиза Эрденета — хуй с ним. Берет телефон, включает фонарик и читает.
Впервые он вспоминает о манеже и без таблеток.
Впервые за долгое время к нему приходят те, кого он потерял.
***
Этим вечером он отправляет Дженка в душ, а сам проверяет ноутбук. Остается совсем немного времени. Если дядя Чочовалы не принесет деньги — его любимый племянничек узнает обо всех делишках.
Да уж. Все-таки Кулкан удивляется дяде. Так легко вестись на наглейший шантаж — ну надо же, король Стамбула. Вот Дженгиз Эреденет не повелся, даже когда похитили Арыка.
Вдруг Кулкан замечает ту самую книгу. Пытается найти страницу, на которой закончил читать и повалился спать, и не находит. Закладки нет. То есть — нет фотографии, на которой запечатлены он, Дженк и Ядыгяр.
— Эй! — кричит Кулкан. Дженк выходит с мокрыми волосами, все еще недовольный: Кулкан погнал его в душ, не дав доесть.
«Так послал бы меня нахуй», — думает он, но вслух не произносит.
— Ты не видел то фото?
— Какое фото?
— Ну, где мы втроем, — объясняет Кулкан. — Я его в книге оставил, как закладку.
— А. — Дженк пожимает плечами. — Не видел.
Кулкан проводит рукой по лицу. Дженк, как всегда, почти сразу все понимает. Подходит и спрашивает:
— Они следят?
— Не знаю. — Кулкан делает над собой усилие и отнимает руку. Натягивает самую хитрую из улыбок. — Но надо отдать должное: молодец наш зятек! Подкрался, стянул фото и поджидает как ни в чем не бывало. Правда, чтобы пролезть сюда незамеченным, и стараться не нужно… Ты же нихуя не слышишь, пока спишь.
Джек хватает бутылку с пола и разочарованно хмыкает. Пусто.
— Это было ожидаемо. Ты же сказал, что он спас свою эту… Эфсун. Вот и погнался за нами.
Кулкан хочет сказать: «Какого хуя ты такой спокойный? Мы же скоро сдохнем, Дженкчим. Давай, спроси, есть ли у меня какие-то мысли. Спрятал ли я где-нибудь у тебя ноутбук с таймером и пачку баксов. Возьму ли я тебя с собой». Но он молчит.
В халупе Дженка — сплошная серость. На душе у Кулкана почему-то тоже.
— Дженк.
— Что?
— Почему ты не ушел, когда я сдал Чагатая?
Дженк смотрит на него, как на дурачка.
— Я же сказал почему. Нужны были деньги. Или ты забыл?
— А, — делает вид, что вспомнил только что, Кулкан. — Не обессудь, Дженкчим. Семья — конечно, хорошо, но в меру. Поэтому не вспомнил.
— Уж ты-то меры не знаешь, — поджимает губы Дженк.
Брови Кулкана ползут вверх.
— Дженк, что я слышу! Так и знай, когда открою клуб, поставлю не администратором, а охранником. Будешь сброд отгонять. — Он смеется, чувствуя странное облегчение.
Зря. Его тут же возвращают с небес на землю.
Дженк щурится:
— Ты издеваешься или правда не понимаешь?
— Чего не понимаю?
— Что тебе нужно идти.
Кулкан сглатывает. В ушах начинает шуметь. Мерзкое предчувствие чего-то такого… знакомого мешает сосредоточиться.
— А ты…
— Буду администратором? Буду охранять твой клуб? — Дженк хрипло смеется. — Кулкан, не притворяйся идиотом. Он мне руку отрезал. Мне даже труп Эрденета не позволили бы охранять.
Кулкан наконец встает. Смотреть Дженку в глаза сложно — Дженгиз знает почему, — но Кулкан пытается.
— И с чего это ты взял, что меня нужно охранять, а, Дженкчим? — Он улыбается, но вечного озорства в этой улыбке нет. Он достает пистолет и показывает: — Мне достаточно этого.
— Австриец, — кивает Дженк. Кулкан, сам того не замечая, повторяет за ним. — И сколько патронов? Девятнадцать?
— Семнадцать, — говорит Кулкан уже тише. Дженк молчит и смотрит… осуждающе.
Кулкан хохлится.
— Да ладно тебе, Дженк, идем. Пока мы тут с тобой ведем светскую беседу, всеми любимый зятек Чочовалы уже спешит по наши души.
— Ага, — говорит Дженк и подходит к тумбе в конце комнаты. Открывает скрипучую дверцу, достает новую бутылку пива…
— Еб твою мать, Дженк! — Кулкан выхватывает бутылку и разбивает. Пиво не портит старый ковер, потому что тот вряд ли его можно сделать еще хуже, но вот осколки остаются лежать и угрожающе поблескивать. — Или ты собираешься и валишь со мной, или я отстреливаю весь магазин, пользуясь твоей тупой башкой как мишенью, а потом иду веселиться!
Дженк молчит. Черт возьми, снова молчит. Никогда чье-либо молчание так Кулкана не раздражало. Когда он в последний раз так орал? Когда Дженгиз Эрденет приказал убрать ноги со стола? Ну да, ноги были грязные. А все потому, что Кулкан ползал по влажной земле, пытаясь выбраться из ямы, вырытой зятьком.
— Дженк!
— Чего ты хочешь?
Кулкан разворачивается в сторону двери, от злости взъерошивает волосы и почти рычит. Почему-то обращает внимание на цвет собственного пальто: апельсиновый, что ли. Где там это было символом смерти? В «Крестном отце»?
«Пускай этот отец катится нахуй. Пускай все отцы катятся нахуй».
— Дженк…
Тишина.
— Как мы здесь оказались? Я же ебал тебе мозги в особняке, а ты был главным человеком Чачи.
Кулкан разворачивается и смотрит на Дженка почти жалобно. Тот запихивает руку в карман, прямо как тогда, в их первую встречу.
— Какое, черт возьми, веселье? — говорит Кулкан больше себе, чем Дженку. — Я все проебал.
— Бывает, — сухо заключает Дженк.
Кулкан хмыкает и опускает голову.
— Дженк.
Тишина.
— Я тебя десять лет знаю.
Кулкан клянется: если Дженк повторит свое «Бывает», то тотчас окажется на полу с простреленной башней. К счастью, не повторяет. Кулкан задирает голову и смеется. Так гадко ему давненько не было.
— Считаю до трех. Три, два…
— Господина Чагатая нет.
— О, вот туда хочу, — словно озаряет Кулкана. Дженгиз побери эту Латинскую Америку.
— Куда? — спрашивает Дженк, наклоняя голову.
— В прошлое. В особняк хочу. Хочу проснуться в ебанной подсобке Дженгиза Эрденета, пройтись по мраморной дорожке Дженгиза Эрденета до лестницы в особняк Дженгиза Эрденета, хочу выебать тебе мозги на подходе.
— Последнее так важно? — между делом интересуется Дженк, отворяя дверцу тумбы еще раз. И доставая вторую бутылку.
— Очень важно, — спешит ответить Кулкан. — Самое важное.
И — тихо просит. Жалобно:
— Дженк, убери это.
Дженк замирает. Нехотя, но все же ставит бутылку обратно и разворачивается. Кулкан оказывается ближе, чем обычно, и заглядывает в глаза. Ни намека на насмешку, на былое озорство, на какой-то умысел. Просто… наблюдает.
— Здорово я проебал десять лет.
Дженк кивает. Кивает, Дженгиз побери. Кулкан даже рот приоткрывает от удивления.
— Ты… не поедешь?
— Не поеду.
Кулкан с трудом сглатывает горячий ком. И неожиданно признается с почти прежней, коварной улыбкой, и разводит руками:
— Я тут тебе соврал, кстати. Самую малость.
Дженк подмигивает и качает головой.
— Касательно?
— Три года назад. Когда мы убегали от обезумевших Чочовалы.
Лицевые мышцы Дженка напрягаются, и он пытается вспомнить, но Кулкан упорно молчит и не помогает. Возможно, потому, что хочет, чтобы Дженк вспомнил сам. Возможно, потому, что просто страшно. Не за себя — хотя за себя тоже страшно, но это с зятька нужно спросить, — а за реакцию Дженка.
Дженк тем временем… снова кивает. И продолжает стоять.
— Вы идите дальше, а я его задержу, — говорит Дженк.
— Ты ждешь поцелуя или чего-то такого? — Дженк смотрит на него, как на идиота. — Потому что я не по этой теме.
— И? — спрашивает Кулкан.
А потом до него доходит.
Кулкан не хочет признавать, что краснеет, когда почти невинно касается губ Дженка своими. И когда зарывается в его еще не высохшие волосы, взъерошивая.
И когда Дженк целует в ответ, кладя руку на шею.
Кулкан хочет выплюнуть все внутренности и как следует их вытряхнуть, чтобы не взвывали отчаянно, но держится молодцом. Натягивает самую хитрую из улыбок и отстраняется.
— Ну вот и все, Дженкчим. Веселье закончилось!
Улыбка пропадает, когда Дженк проводит рукой по щеке и… усмехается.
— Пока ты жив — не закончится. К несчастью для всех окружающих.
И — отпускает.
Когда Кулкан закрывает хлипкую дверь, то прикладывается к косяку и пытается отдышаться. Деньги, ноутбук — все здесь, рядом. Но так хочется послать все и вернуться в ебанную халупу!
«Ты же говорил, Кукла, — спорит он сам с собой, — что человек не хочет бросать даже такую жизнь. Так что бери ноги в руки, или как там, и вали».
Он чудом не заглядывает в окно.
***
По правде говоря, Кулкан не знает, сколько успевает проехать: пять километров, шесть… В любом случае проходит не больше десяти минут. Но все это не важно.
Важно то, что он возвращается. Материт себя на чем свет стоит, почти отрывает руль, когда крутит влево, и впечатывает ногу в педаль газа. Оставляет машину неподалеку: бояться нечего. Он взял ее в кредит совсем недавно, в надежде на то, что дядя отдаст все деньги. Так что ни один зятек не должен узнать ее.
Кулкан хватает пистолет и снимает с предохранителя.
Уже на подступах к дому Кулкан замечает Дженка. Тот лежит на дороге и не двигается.
— Черт, Дженк! — кричит Кулкан и бросается к нему. Садится рядом и прощупывает пульс. Тот есть, но совсем слабый. Кулкан достает телефон и звонит в скорую. — Давай, Дженкчим, ты не можешь подохнуть в такой героический момент!
Запоздало Кулкан задумывается о том, почему Дженк оказался на дороге. Сбегал? Зачем? Сам же сказал, что останется.
Передумал? Почему?
Кулкан закрывает глаза и считает до трех. И вдруг вспоминает, что когда-то учился в Айдынском университете. И это все… так похоже на гребанную трагедию. Кулкан никогда не был в них хорош, но сейчас он вроде как старается. Даже пытается театрально вздохнуть…
Черт бы побрал этот защитный механизм.
— Дженк?
Дженк не отвечает. Кулкан сжимает холодные пальцы его руки и усаживается поудобнее. Вот к чему было то предчувствие. Как будто что-то знакомое… Ну конечно. Разумеется.
Что-то стукается и подыхает в последний раз.
— Как тебя зовут?
— Эй, я с тобой разговариваю!
— Дженк…
— Дженк.
— Дженк?
Уже мертвые пальцы сжимают руку Кулкана. Он пару раз моргает и раскатисто смеется.
Манеж… Манеж уже ждет его. Ядовито-красный, как наяву.