Work Text:
Некрашенные доски пола в хижине впитывают кровь; теперь убирай не убирай, а окончательно скрыть следы не выйдет, если только залить поверх другой кровью, за которую не сажают в тюрьму, например, куриной или свиной. Я читал об этом в каком-то детективе. Куст-лев с картины смотрит на меня с одобрением, как и то ли носорог, то ли буйвол. Кровь Элис — один в один с оттенком глаз льва, такая яркая, что смотреть неприятно. На свежую кровь всегда противно смотреть, это я ещё в Ираке для себя открыл.
Чёртова Элис. Пришла некстати. «Всё ещё пишешь? Ты мой Эрнест Хемингуэй». Её щебет — словно скрип несмазанной двери. Готов поспорить, она ни одной книги старины Эрнеста не читала.
Я вытираю капли крови с губ, размышляю о всяком. Об иракской жаре, пинетке, о первой прочитанной главе «Терезы Ракен», после которой я, помнится, подумал, что грандиознее вещи ещё не читал. О вызывающе-красных шортах Колина Уайта, в которых он однажды вышел за тако; увидев эти шорты, сидевший рядом со мной Джонни Колтон поперхнулся воздухом. Красное повсюду. Я смотрю на картину, вновь висящую на крючке: кусты-кролики плотоядно улыбаются, куст-пёс стоит на изготовке перед прыжком, один куст-лев наклонился к уху другого и вроде что-то шепчет ему… Красное сверкает, зелёное слепит, Элис не двигается. Скоро появятся мухи и другие насекомые, привлечённые сладким запахом колы и кровью.
(ДАВАЙ, ТУПОЙ ТЫ, ВЫПЕЙ! ЛЛОЙД, ПЛЕСНИ ЕМУ КОЛЫ!)
Банки колы хватило на шесть полновесных ударов, прежде чем давление газа вырвало кольцо и газировка залила лицо Элис поверх крови и мою руку. Последний седьмой удар пришёлся на выбитый ранее глаз, свисавший из глазницы на пучке нервов; он разорвал белок на две неравные части. Увидимся позже, аллигатор. До скорой встречи, крокодил. Не забывай, пиши.
(ТУПОЙ ТЫ!)
Я печатал несколько часов, и за это время ни разу не вспомнил о банке колы, которую захватил с собой в хижину.
(ПОТОМУ ЧТО МОЛОТКИ ВСЕ СГОРЕЛИ, ТУПОЙ ТЫ!)
Я сминаю пальцами почти пустую банку. Смотрю на раскуроченное лицо Элис, враз потерявшее всё своё юношеское обаяние. Львы с картины, перестав шушукаться, пялятся на обмякшее тело. Наверное, запах свежей, ещё не свернувшейся крови сводит их с ума. Кровь узорно покрывает милое личико Элис, это почти красиво. Почти как… Маска.
(МАСКИ ДОЛОЙ!)
Кролик шевелит ушками.
(И НАД ВСЕМ ВОЦАРИЛАСЬ КРАСНАЯ СМЕРТЬ!)
Я обнаруживаю, что стою в тёмном углу хижины, где висит картина. Зелень бьёт в глаза, а ненависть морозит сердце. Я слышу, что Баки опять включил музыку на полную громкость. Так громко, что у меня вибрируют пломбы в зубах. Чёртов Баки думает только о себе. Куст-пёс обнажает зубы, по его зелёному телу проходит рябь, будто шерсть становится дыбом от злости.
(ДАВАЙ, ТУПОЙ ТЫ!)
В холодильнике Баки жестянок колы — хоть упейся, пусть он предпочитает апельсиновый сок. Я ловлю себя на том, что представляю, как достаю одну с полки — она влажная и восхитительно-холодная. Приятно-красного цвета, как
(кровь)
шорты Колина Уайта. Достанешь пару таких банок из сумки-холодильника на пикнике и кинешь на
(кости, кровь)
скатерть, чтобы ребятишки Акерманов прервали беготню и попили. Я вспоминаю бесподобные кексы с
(костями, кровью)
клюквой Кори Акерман, буквально чувствую их кровавый пряный аромат.
— Билли, Элис, вы где застряли? — кричит Баки. Его мерзкий голос вкупе с хриплым вокалом Джеймса Хэтфилда заставляет нас с кустом-псом поморщиться.
(ДАВАЙ, ТУПОЙ ТЫ!)
Улыбаюсь так, как всегда лыбилось моё «тупое я». Я иду за тобой, Баки, доставай колу. Картину беру с собой, благо, размеры позволяют. Кусты-кролики рады этому, безмолвно верещат. Когда я выхожу из хижины, через ущелье проступают очертания величественного здания невиданной доселе красоты. Картина дёргается в моих руках, словно живое сердце.
Здравствуй, «Оверлук».