Work Text:
На перемене к Игорю прибегает Дима, заговорщически блестя очками, просит:
— Слушай, дай литру списать! Я что-то ничего не смог придумать нормального про Раскольникова, только сидел и думал, что козёл он! А ты химию можешь списать.
Предложение химии звучит чертовски соблазнительно, потому что сочинений Гром может написать сколько угодно и на любую тему, а бензольные кольца наводят тоску и скуку. Поэтому он для приличия говнится немножко, но выдаёт для сдирания свою тетрадку и садится на подоконник в ожидании.
Дима быстро шуршит страничками, занавесившись длинными белыми волосами, и ужасно хочется узнать: какие они на ощупь? Выглядят мягкими и пушистыми...
— Там, в самом конце, — нетерпеливо подсказывает Игорь, глядя на подаренные батей часы — урок неумолимо приближался.
Он не может взять в толк, зачем ему сдался этот Дима, который осенью перешёл в их класс, но инстинктивно хочется защищать и не давать в обиду. Сложно выживать в обычной окраинной школе, когда ты — зануда-отличник хипповатого вида, даже если драться умеешь, толпой всегда уделают.
Но что-то в нём есть.
Или что-то в самом Игоре: совершенно неправильное для этого мира.
Он осторожно спросил как-то у бати, удачно увидев по телеку передачу про Дягилева, как он ко «всему этому» относится, не мерзко ли?
Батя ответил, что плохо относится к нарушениям УК, а что не нарушает, то не волнует его ни разу; с одной стороны, стало полегче, а с другой, может, он как-то иначе бы подумал, если бы про собственного сына узнал.
Игорь травит байки бате и выгуливает в кино соседку Асю, она ему в целом тоже нравится, если бы не Дима этот со своими белыми волосами. И глазами зелёными. И спорами обо всём подряд. И умением выслушать и поддержать: только ему Игорь сознаётся, что до сих пор по маме скучает, хотя совершенно не помнит, и неизвестно, как это вообще сочетается.
— Я, короче, передумал. Не буду. Я пошёл, — Дима почти швыряет тетрадку на подоконник и уносится со скоростью звука.
И что ему не понравилось? Нормальное же сочинение! Чтобы в этом убедиться, Игорь раскрывает тетрадь.
И немедленно желает сдохнуть.
Потому что вчера решил излить часть своих чувств и фантазий на бумагу и, видимо, перепутал тетради в одинаковых синих обложках. Там ничего особо похабного и нет, но достаточно, чтобы стать в школе изгоем навеки, если Дима проболтается хоть кому, а ведь имеет полное право!
Какой нормальный пацан захочет прочесть, что другой правильный пацан его целовать и обнимать хочет? Игорь торопливо уничтожает предательские странички, разодрав их на мелкие куски и спустив в сортир.
Но это, конечно, уже ничему не помогает.
Хана, приехали.
Ещё и друга у него не будет больше, полный абзац.
На этом фоне грядущий «лебедь» в журнале вообще не беспокоит, да и простит русичка, наверное, забытую тетрадь.
До конца дня Игорь не поднимает глаз от парты, между уроками отсиживается в тёмных углах, неразборчиво шипя в ответ на вопросы приятелей.
Как только звенит звонок с последнего урока, пресловутой химии, он швыряет вещи в рюкзак и удирает, игнорируя грозное «Звонок для учителя!»
Уф, вроде сегодня спасся. Но впереди ещё полтора года... как пережить их?
Дима нагоняет его на пустыре за школой, чемпион по бегу, блин, и гоняться с ним было бы глупо.
В рожу даст, прав будет.
— Ну ты марафонец, — пыхтит он, заправляя волосы под воротник куртки.
— Давай уже, говори всё, и врезать тоже можешь, — мрачно супится Игорь. — Я понимаю.
— Говорить? Да. Уфф. Короче, очень красиво ты написал. Мне понравилось. И удачно, что Ираида Петровна этого не увидела, да?
— Блин, — больше ничего сказать не выходит.
— Вот, короче, — он поднимает глаза и улыбается — как обычно, словно солнышком всё вокруг освещая (или только Игорю так кажется?). — А можно мне ещё разок... почитать?
— Я тебе так скажу, — воздух становится жутко горячим, не вдохнёшь, но кажется, жизнь всё-таки не такая и скверная.
И они привычно идут к Игорю домой, теоретически, чтобы делать уроки, а практически, конечно, нет.
— Я поцеловать тебя хочу, — очень тихо говорит Дима. — По-настоящему чтобы.
— Так поцелуй.
Сухими, обветренными губами он на пробу прижимается, острый кончик языка пробирается в рот, и у Игоря улетает крыша.
Они целуются примерно пять тысяч лет, пока челюсти не сводит.
У Димы глаза большие-большие, блестящие, он беспрестанно облизывается и признаётся:
— Я раньше вообще не понимал, что в этом такого.
— Да, — хрипло отвечает Игорь.
На тренировке надо выложиться по полной.
Очень, очень интересно, что ещё друг с другом можно сделать. Но страшно. И откуда взять информацию? В парочке журналов упоминаются разные вещи, и ещё, если сэкономить на завтраках и купить полчаса в интернет-кафе, тоже можно разное отыскать.
Но Дима.
Но если расстроится.
Обидится.
И Игорь совсем не умеет.
Ему понравится, если сделать так, как понравилось бы ему?
Нельзя обидеть Диму.
Май в ходу, на чердаке жарко, зато отсюда выход на крышу и вообще вид. Между стропилами путаются солнечные лучи.
Диме жарко, и он повязывает клетчатую рубашку на пояс, белые волосы прилипают ко лбу.
Игорю жарко тоже. От Димы.
— Здесь вообще никого нет.
Он подходит близко, тянется к губам, гладит ладонями спину, и прижимается так близко, что трындец. Совсем.
И осторожно лезет длинными пальцами под пояс джинсов.
— Димк…
— Не надо?
— Надо, — сорванно выдыхает Игорь. И тоже расстёгивает на нём штаны. Впервые касается: горячо, твёрдо. Господи-боже. Слышит тонкий щенячий стон в ухо. Чувствует его пальцы. Сжимает ладонь.
— Я-те-бя-лю-блю, — по слогам выскуливает Дима, в руку толкается, лбом упирается в плечо, длинные вихры лезут в рот: сладко. Очень сладко. Пахнет шампунем.
— Димочка, ох, Димочка, — молчать никак, прекратить никак, когда он так делает, джинсы уехали вниз, Игорь димины волосы с лица убирает, осторожно приподнимает за подбородок, целует, кажется, кусает, и ощущает, как стонет в рот.
Много ли надо, немного вовсе.
Заливают друг другу руки тёплым, вязким, на джинсы капает тоже, но так хорошо, а одежду можно замыть.
Летом ещё лучше становится. Батя на работе, дома никого до вечера не будет. Они с Димкой купаться ездили на Елагин, потом вернулись и валяются на игоревой старой, зато широченной кровати с шишечками (одну в пятом классе открутил и потерял потом). В голову приходит идея, навеянная интернетом (ох, сколько же в этом интернете разного!).
— Димк, — ласково оглаживает выступающие косточки таза, — Димк, а можно я… знаешь, ну, ртом?
Игорь настороженно замирает. Вдруг ему не захочется такого. Мало ли.
Живот под рукой напрягается.
— Если ты хочешь, то конечно… ах!
Он уже знает, что Димка повсюду беленький, завитки в паху такого же цвета, как на голове, столько раз целовал и ловил губами ровные блестящие пряди. Эти волосы тоже замечательные. И очень хочется узнать… попробовать, как это.
Стягивая шорты и плавки с него, Игорь целует ниже пупка, потом, решившись, облизывает торчащий член, берёт на пробу в рот. И ничего такого страшного, чуть-чуть солоновато, но они же оба ходили в душ отмывать песок, чистые. Как это делается? Димкина рука ерошит волосы — значит, правильно? Глубоко, как в порнухе, совсем не получается, но можно ещё рукой обхватить, и водить языком.
Игорь очень хочет, чтобы его Димочке хорошо было. И старается. И слышит ласкающие ухо стоны, и старается больше, капая слюнями, немного давясь, но всё равно. Так стонет же. И прямо чувствуется, как ещё твёрже становится член во рту. Надо — что? Проглотить? Ну наверное… вроде как все так делают, и ничего…
Димка выкрикивает:
— А-а-а, я сейчас…
И от этого его самого так мажет, что Игорь ещё глубже в рот старается засунуть, и ощущает на языке горько-солёный вкус, вроде и ничего такого, как морская вода, только плотнее, и всё проглатывает, ещё языком по головке водит, а его Димочка так вздрагивает и охает. Бесценно. Можно бы и ещё.
— Игорь, — еле слышно говорит он, — очень… так хорошо…
Лежать с ним рядом и снова утыкаться лицом в нежные белые волосы. Вот что нужно.
— Я… попробую тоже? Да?
От одной мысли в шортах уже тесно, сладко содрогнувшись, отвечает ему:
— Да.
Узнать тоже, как это. Потому что Димочка самый-самый лучший, потому что ему всегда надо, чтобы всем поровну, потому что самый любимый на свете, и с улицы тянет пылью и липой, и он уже снизу вверх смотрит, серьёзно говорит:
— У тебя, кажется, больше, чем у меня. Очень красиво.
Язык мокро касается члена, ведёт туда-сюда, Игорь жмурится и мычит сквозь зубы, когда оказывается в горячем нежном рту, вот так это, да? Он ёрзает, дрожа, хочет втолкнуться дальше, но это нельзя, Димка тоже помогает себе рукой, и поджавшиеся яйца гладит, и немного за ними, где совсем стыдно, но очень-очень приятно, невозможно сдержать глупый стон, ничего невозможно сдержать — кажется, он быстро. Очень быстро. И Димка потом ещё ртом придерживает, дожидается последних судорог, только потом выпускает. Губы у него очень блестящие, опухшие, и глаза влажно блестят травяной зеленью.
— Иди ко мне сюда.
Они лежат обнявшись, прижавшись, сделавшись ещё ближе, снова мокрые и скользкие от пота.
— Димк. Так хорошо было. Так приятно.
— Ага. Просто здорово. Но челюсть затекла.
— Есть такое, — они смеются, потому что могут друг другу сказать всё на свете, и ничего не сделается хуже.
Никто не знает. Наверное. Друзья и друзья, кто заподозрит. Они осторожны. Они прячутся. Ещё не хватало спалиться! Это будет очень страшно. Нельзя так. Сам ещё ладно, а если Димочку травить и гонять будут? Поэтому прятаться надо.
Это так больно, потому что хочется, как другие, правильные пары, не скрывать. За руку ходить. Гордиться. А они могут только бояться и не знают, кому могли бы сознаться.
— Всё… так грустно, — Димка сидит на подоконнике, поджав ноги в шерстяных носках. За прошедший год Игорь сильно вырос, в плечах раздался, а он как раньше, маленький, держать в ладошках.
— Очень, — соглашается Игорь. — И даже не знаешь, кому сказать можно. А так хочется, Димк.
— Я даже не могу думать, что мы — ну, извращенцы… ошибка природы… я же не могу тебя не любить. Тебя любить — извращение разве?
— Тебя, тебя, тебя, — рвано повторяет Игорь, прижимая к себе, по волосам гладя. — Даже если некому сказать. Всегда.
— Кому-то, может, и есть, — панически подпрыгнув, он оборачивается. Совсем расслабились. Не слышали, как открывается дверь. На пороге кухни стоят батя и тётя Лена. Игорь отчаянно на них смотрит, пытается Димку закрыть плечом, но он не даётся, сопит, хочет рядом встать — отважный! — сердце всё равно само от нежности скручивается в рёбрах.
— Дурацкие дураки, — тётя Лена улыбается. — Как все мальчишки. Одни против всего мира. На кого-то похоже, Кость.
— Ни на кого, — бурчит батя. — Шпиёны, ставьте чайник. У нас есть тортик.
Димка-птичка уже не парится, уже улыбается, вспархивает с подоконника и льёт воду в эмалированного монстра.
Как будто бы вес, давящий на плечи, становится меньше.
— А твоя мама? — осторожно спрашивает как-то Игорь.
— Ты что, — Димка вскидывает брови, — она бы убила меня. Она бы меня убила. Хорошо Вере: уехала в Москву и в общаге живёт. Я тоже так хотел раньше. А теперь, наверное, не хочу.
Он знает, что Игорь собирается в академию МВД; его тянет туда же. Общая детская мечта о службе в милиции греет душу обоим.
— Я бы мог тоже — в Москву, — зажмурившись, выдаёт Игорь. — Какая разница. И вместе уедем.
— Твой батя здесь. И дядя Федя с тётей Леной. Они хорошие, зачем от них уезжать?
— С тобой хочу.
— Нет. Нет. Не надо. Я и так передумал. Уж потерплю ещё, а потом, на старших курсах, может, подрабатывать можно, комнату, например, снимать.
Димка привык терпеть. Прежде его немного прикрывали бабушка и дед в Вятке, и Вера с ними жила, а теперь материнское недоброе, временами подогретое алкоголем внимание обращено только на него — и он рад бы вообще не появляться дома. Молчит, не делится, но догадаться несложно, и у Игоря в голове раскалённое злое железо, когда он замечает на прозрачной димкиной коже синяки — не от тренировок, другие.
— Ты не должен терпеть, — упрямо говорит он. — Я с тобой поеду. Или, если там не поступлю, буду здесь тебя ждать и приезжать на каникулы. Ты не должен терпеть из-за меня.
Тяжело вздыхая, Димка пинает снег. Год на середине, скоро последние зимние каникулы. Они зубрят историю и обществоведение, повторяют правила по русскому и решают алгебру. Первое Игорю даётся легче, второе Димке. Идут на медаль, и ни одного соревнования не пропускают, каждая награда в зачёт при поступлении пойдёт. У них разная весовая, каждый в своей — круче всех, агрессивный Игорь, расчётливый и хладнокровный Димка, им надо-надо-надо — видят цель, не видят препятствий.
— Есть ещё немного времени. Можно пока подумать. Мне сложно решить. Это как-то по-взрослому, да? Слишком по-взрослому.
Весна. Экзамены. Школу трясёт в лихорадке, спокойны только уверенные троечники, которым уже ничего не важно, свобода впереди. Батя уехал на дачу к Прокопенко, Игорь остался — там фиг поготовишься, отвлекает всё: и мотоцикл дяди-федин, и близкое озеро, и погода во дворе. Ему доверяют и спокойно оставляют дома одного. Димка является после школы, и параграфы учебников перемежаются поцелуями и ласками, друг друга — мало, и какой-то оттенок страха начинает появляться в воздухе.
— Игорь, — без очков зелёные глаза — беззащитные и открытые. — А давай, ну, по-настоящему. Сексом займёмся. Хочется же — скажи?
Тратя какое-то время на то, чтобы подышать через рот, Игорь облизывает пересохшие губы. Хочется, конечно. Хочется и колется. Очень страшно сделать Димке больно — он так не играет. Нельзя ему больно делать. Но ведь не обязательно так будет? Если очень постараться.
Хвала интернету, он теперь о многом в курсе.
— Да, — честно отвечает он. — Очень. Но надо, ну, понимаешь, смазку там, резинки, — Игорь чувствует, как лицо заливает краска, но и Димка так же смущён.
— Я… читал, — кивает он. — Знаю. Мы найдём на это денег?
— Найдём, наверное. Мне батя на продукты оставил.
Игорь не представляет, как он будет это покупать. Димка же и здесь решил по-честному, пусть один одно купит, а другой другое, смазку, как самую смущающую, разыграли на спичках.
— Я предложил, мне и покупать, — хихикает, — тем более, как я понимаю, это мне больше нужно, раз ты меня, ну, это.
— Не-а, обоим, я читал. Иначе всякие травмы, — авторитетно сообщает Игорь.
— Кошмар, — Димка прячет в коленях заалевшее лицо, — как-то ужасно это всё обсуждать!
Но им по семнадцать. Ничего не может смутить надолго.
На следующий день очень сложно отсидеть уроки и консультации. В голове совсем не учёба. Димка крутится на стуле, нервно жуёт прядь волос — тоже волнуется.
Они прежде не раздевались оба совсем, будто опасаясь перейти границу, даже выйдя из душа, залезали в одежду, но теперь как бы положено, как бы надо — полотенца только иллюзия прикрытия.
На димкином плече свежий яркий синяк. Ещё вчера не было. Игорь яростно шипит сквозь зубы:
— Нельзя так! Нельзя!
— Да не больно, — спокойно говорит Димка. — Не страшно. В спарринге больнее бывает.
Его спокойствие жутковато. Игорь дотрагивается губами до синяка в приступе жалобной злости, если бы его желание могло лечить — любой фингал бы пропал сразу. Но оно не может.
И на смену приходят иные желания.
Они долго-долго целуются, обнимаются, ласкаются осторожно, но потом всё горячее, наконец Димка шепчет на ухо:
— Давай… сделай это… иначе мне не вытерпеть. Я иначе так уже…
Купленная им смазка пахнет химической клубникой, на пальцах — холодная. Плотно сомкнутые мышцы с трудом пропускают один палец, блин, как же войдёт больше? Внутри очень горячо… движения выходят полегче, теперь, наверное, можно два, если ещё смазки, и чуть поглубже. На пробу немного сгибает пальцы, поворачивает, и Димка охает:
— Ещё так сделай.
Нельзя не послушать его и не сделать снова, вроде понял, как нащупать эту точку, где ему приятно, в висках отчаянно колотится пульс, Игорь добавляет ещё палец, завороженно наблюдая, как они входят в податливое тело, растягивают, кажется, вся кровь устремилась в колом стоящий член. Приподнимаясь, кусая губы, Димка спрашивает:
— Разве… не пора? Игорь…
Скользкие, дрожащие руки не сразу справляются с обёрткой презерватива, потом ещё не сразу получается его как надо надеть, не забыть смазки ещё.
— Перевернись, — просит он, — так вроде проще будет.
Димка не просто переворачивается, а привстаёт на колени, грудью прижавшись к кровати. Открывающийся вид до потери дыхания прекрасен, он осторожно приставляет член к растянутому покрасневшему входу, толкается чуть-чуть — тесно. Но через некоторое время удаётся как надо — войти, и по лбу течёт пот.
— Димк, ты как?
— Нормально. Ты не спеши только. Аккуратно. Да?
Это и так понятно. Он очень аккуратно будет. Просунув под димкин живот руку, Игорь обхватывает его слегка опавший член перемазанной в смазке ладонью, отмечает, что с ней и так гораздо удобнее, сжимает так, как ему нравится, уже выученным движением, слышит довольное: «вот так, вот так» и продолжает. Необходимо перечислять в уме даты русско-турецких войн, иначе немедленно всё… и таблицу логарифмов вспомнить… особенно когда очередная попытка немного поменять угол входа оказывается удачной, Димка стонет и скороговоркой шепчет:
— Да-да-да!
Он делает так ещё, и ещё, несмотря на заливающий уже глаза пот, и не забывает работать рукой.
Раньше даже не подозревал, что когда Димка кончает, так сжимается внутри… это так восхитительно, что дальше терпеть никак, да и не надо уже, хватает совсем немногого, чтобы самому — до звёзд в глазах, до стона.
— Димк. Димочка, ты как?
— Очень даже хорошо, — отвечает он. — Я даже, ну, не рассчитывал, что в первый раз так… это всё ты. У тебя талант.
— Нет, у меня ты. Я тебя люблю.
— А я — тебя. Ох. Я пойду. Мыться.
Снова покраснев, он сбегает в ванную.
Игорю тоже надо, но он пойдёт попозже, чтобы Димку не смущать.
Это они ужасно вовремя, конечно, удумали. Под самые экзамены. А мысли теперь вовсе не о них, мысли вообще о другом, и при любой возможности они прямо-таки падают друг в друга, ещё чаще, чем прежде, когда ртом и руками обходились. Однажды Димка под каким-то предлогом выпросился из дома с ночёвкой, и они спали в одной кровати, прижавшись, обнявшись, и всю ночь дыхание перехватывало. Просто от того, что рядом. Здесь. С утра Игорь расчёсывал спутанную белую гриву и почти выл от счастья. Казалось, оно навсегда.
Поступили оба — и это было самое счастливое лето. Между экзаменами и началом семестра были поездки на дачу, сладкие долгие поездки, ночное купание в Медном озере, ветер в лицо на мотоцикле, едва не сломанная тахта в дальней комнате, ранние яблоки и ни для чего не нужные слова. При мысли о том августе Игорь всю жизнь потом испытывал прилив чистейшей, ничем не замутнённой радости.
В академии интересно. Учёба сперва довольно общая, с кучей вроде бы не очень нужных предметов: философия, высшая математика, латынь, куда её, блин, латынь эту? Димка всё грызёт гранит, а Игорь пробует где-то выезжать на общей эрудиции, не вникая во все мелочи, открывает для себя кикбоксинг, КВН (первокурсник в команде! Пусть запасной, но в команде же, круто!) и новые компании, в которые как-то легко вливается.
Он не сразу замечает, что Димка будто становится дальше.
Что на всех этих встречах будто лишний, и над ним немного посмеиваются.
Что он грустнее, мрачнее, что закрывается — вокруг Игоря, как никогда, кипит жизнь, и он не умеет устроиться так, чтобы и Димке время уделять, они, конечно, вместе, конечно, как и прежде, тайком, никто не может узнать такого…
На вечеринке по поводу окончания первого курса так весело и столько алкоголя, что он сам не понимает, как так вышло — самозабвенно целуется с Сашкой Филипенко с параллельного потока, и она тоже вроде классная, обнимает его.
Взгляд вошедшего в комнату Димки сбивает хмель мгновенно.
Но что тут уже сделаешь.
Сашка хихикает, ёрзает на коленях, бросает:
— Дубин, не мешай интиму! — а он ничего ей не говорит.
И Игорю ничего.
О том, что Димка оформил перевод в Москву, он узнаёт только через неделю от его злющей, нетрезвой матери.
Это рушит мир в пыль.
Игорь сознаётся, не выдержав, бате, тот смотрит, нахмурившись, и холодно произносит:
— Ты не мог себя повести ещё более скотски.
Больно.
Справедливо.
Как найти адрес общежития московской академии, он не знает, как туда написать или позвонить — тоже.
И с чувством давящего холода под ложечкой решает, что ладно. Скотина и скотина. Что тут поделать.
С Сашей весело и гулять, и в постели кувыркаться, прятаться не нужно, напротив, можно водить везде, представлять: моя девушка. Оказывается, это приятно.
Вообще всё приятно, но он её не любит, хотя, припёртый к стенке, всё же выдаёт три заветных слова.
Не век же теперь страдать. Да?
Когда он учится на третьем курсе, батя погибает при исполнении. Та пуля будто рикошетом и в самого Игоря бьёт. Он тоскует, скорбит, мучается так сильно, что в мире ничему больше нет места, воет у могилы, глотает то водку, то успокоительные, тяжело и горько ноет то дяде Феде, то тёте Лене, и не с кем ему разделить беду, друзьям как-то параллельно, типа, бывает, Саша сперва сочувствует, а потом от него устаёт.
Давай, говорит, мы пока передышку сделаем, пока у тебя депрессия не закончится, сколько можно тебя утешать.
В мире вокруг Игоря гаснет свет, и он многое для себя решает заново, пока на автомате сдаёт сессию, пока собирает себя по кускам.
Он лучший. Отличником называют. Дороги после академии открыты везде, попытав счастья в экспериментальном отделе для талантливой молодёжи, Игорь в итоге всё-таки оказывается под крылом у Прокопенко. Тот мягкий и плюшевый, но руководит железно-строго. И это даже, наверное, хорошо.
Несколько неудачных романов спустя Игорь понимает, что ему это не нужно. Что всю свою способность любить он оставил в ранней юности с мальчишкой с белыми волосами, о котором писал сочинения в синей тетрадке, и не надо ему никого, так, напряжение снять иногда по простой и ясной договорённости: радуем друг друга и разбегаемся.
Ничто его не отвлекает от того, чтобы стать лучшим и здесь, на службе.
Уже давно никому так рано не присваивали майора. Капитана тоже. Ты крут, Игорь Гром, только кому тобой гордиться?
— Достал ты со своей любовью к экстриму, — устало вздыхает Прокопенко. — Напарника к тебе пристрою.
Игорь фыркает. Много их было, напарников, не выдержал никто. Он работает о-д-и-н. Всегда.
И когда ему само в руки валится дело Чумного доктора, Прокопенко делает свой ход:
— Твой новый, — странное ударение, — напарник. Думаю, вы сработаетесь.
Злобно вскинувшись, Игорь застывает соляным столпом, поймав прямой и ясный взгляд прозрачно-зелёных глаз.
Прямоугольной форме очков Димка так и не изменил, а волосы теперь стрижёт коротко. Годы сделали его резче, суше, строже, и он не улыбается.
С чего бы ему радоваться.
— Дмитрий Дубин, — констатирует очевидное Прокопенко. — Из Москвы вот к нам перебрался. Прекрасная служебная характеристика у товарища капитана, и проблем с агрессией, в отличие от тебя, у него нет.
Это не у Игоря проблемы с агрессией, а у агрессии проблемы с ним. Обалдевший по самое не балуйся, он протягивает руку.
Димка молча пожимает её.
Наверное, нельзя его больше Димкой-то звать. Или можно?
Что можно?
Игорь выбит из колеи, мало что может сообразить, не понимает, как говорить с ним, и Димка, как всегда, спасает положение.
— Здравствуй. Если что, я тоже ничего не знал. С твоей стороны было бы очень любезно поскорее меня сориентировать, потому что если мы не справимся, приедут уже другие москвичи. Однозначно неприятные.
У него и выговор стал другой, по-столичному тянет гласные, всегда был хороший слух: сперва вятский говорок за несколько месяцев изжил и стал твёрдо, по-питерски, чеканить звуки, теперь, конечно, за столько лет привык говорить как москвич.
На кисти грубоватый бледный шрам, плечи под коричневым пиджаком развёрнуты так уверенно и мощно, как раньше никогда. И весь он другой.
И тот же самый.
Через какое-то время, посвящённое расследованию, Игорь решается заговорить о прошлом, начинает:
— Дима…
— То, что было раньше месяца назад и не относится к работе, я обсуждать не буду.
— Хорошо.
Но как-то осколками, между беготнёй за свидетелями и поиском улик, обрывочно, по кусочку, делится:
— Я приехал мать хоронить. Квартира досталась мне, подумал, почему бы и в городе не остаться. Больше нет причин отсюда бежать.
— Мне предлагали несколько мест, я выбрал случайно. Просто ткнул пальцем.
— Как-то даже думал о том, чтобы жениться, но мы, к счастью, оказались умнее и расстались друзьями.
Он, как прежде, упрям, холодно логичен, спокоен и честен. Он, как и прежде.
Игорь, пожалуй, живее соображает и получше в рукопашной, зато Димка стреляет без промаха и не упускает ни одной детали. Идеальный, чёрт подери, напарник.
С ним поиск Чумного доктора занимает не так и много времени. Пара промахов по пути не имеет значения для Игоря, но Димке не нравится, он яростно шипит, обвиняя его в неумении думать и планировать, склонности к театральщине и мазохизме.
— Это-то почему?
— Так и хочешь нарваться побольнее.
Игорь чувствует, как сводит губы. Слишком хорошо понимает.
Вообще-то хочет.
Вообще-то ему плевать.
Вообще-то он себя до сих пор наказывает за первый курс в академии, когда, мудак, испортил самое хорошее, что с ним в жизни было.
— Ты бы точно сдох без меня, — спокойно итожит Димка, приматывая Разумовского пожарным шлангом к креслу. — И сдох бесславно.
— Извини, — честно отвечает Игорь, морща обожжённый лоб. — Ты лучший напарник, а я говнюк.
И снова протягивает руку.
— Поцелуйтесь ещё, — ехидно хихикает Сергей.
Игорь бы да.
Но прошло десять лет с их последнего поцелуя.
Через неделю Игорь возвращается на службу, вроде как и не было ничего. После работы нерешительно предлагает:
— Может, по шавухе? Тут есть одна — нормальная.
— Ладно, — кивает Димка. — Сто лет её не ел. Отвык уже. Как твой батя говорит, символическая еда.
— Говорил, — поправляет Игорь.
— Он… когда?
— На третьем курсе, — почему так больно? С чего он решил, что Димка знает? Он же не спрашивал… и у Фёдора Ивановича, конечно, тоже… столько лет, а по-прежнему.
— Соболезную, — тихо говорит Димка, легко касаясь плеча. — Ты очень любил его. И все. И я.
Может, оттого до сих пор так болит и режет, что не было его рядом на третьем курсе. Он бы смог. С ним бы получилось это прожить, а не загнать в себя.
Но кто здесь виноват, кроме одного конкретного мудака и козла? Да никто.
Они сидят на скамейке, и шаверма кажется Игорю невкусной. Косится украдкой на димкины руки: они всё те же, если не считать шрам. У него и в десятом классе были очень мужские крупные кисти (целовать костяшки, тайком брать за пальцы под партой, заткнись, не вспоминай).
— Где руку попортил?
— Было одно дело. Там не только руку, остального просто не видно. Неудачно за уродом одним следил. С тех пор стал внимательнее. Ты, я погляжу, тоже штопаный.
— Сам сказал, что мазохист.
— Я вспылил. Извини. Мне так не кажется.
— Да что там, ты прав.
Виляя хвостом, подходит местный барбос, Игорь скармливает едва надкушенную шаверму ему. Аппетит куда-то делся, и не хочется больше ничего.
Если бы не ты, у него всё бы было иначе. Можно сломать себе жизнь в восемнадцать лет? Можно. Ты же сломал. Ты больше никого не полюбил и никогда не полюбишь.
— Что-то, слушай, не лезет. Забегался, наверное, сегодня. Домой пойду, устал.
— Врать мне ты по-прежнему не умеешь.
— Я и не учился.
— Если ты не переехал, мы по-прежнему живём в соседних дворах. Идём.
— Да куда мне переезжать.
Раньше молчать вдвоём было уютно. Теперь давит. Игорь почти убегает.
Кто другой мог бы присниться ему ночью?
Никто другой и не снится никогда.
Никогда.
Жить — никак. С ним быть рядом — никак. Работать каждый день вместе. Нельзя, кажется, быть лучше длинноволосого мальчика из самых сладких в мире воспоминаний? Можно-можно. Только мальчик хотя бы был. А этот мужчина никогда не будет.
Самой большой в мире подлостью было бы попросить начать сначала.
Вдруг он его снова предаст?
Димке нельзя было делать больно — а он сделал. Но больше не сделает. Ни за что.
Похоже, теперь его очередь бежать.
У подружки, журналистки Юлечки, Игорь просит наделать фоток квартиры на продажу, та цокает языком, что стоило бы сперва ремонт, ну да что уж там.
— Куда переедешь?
— Куда возьмут.
Прокопенко орёт на него так, что дрожат стены. Это не помогает, как не помогало никогда.
— Не переведёте, просто уволюсь. Не уволите, не выйду на работу, и всё. Хоть под трибунал.
Взглядом дяди Феди можно убивать. Игорю как-то пофиг. Он как-то уже.
— Д… Дубину напарника подберите хорошего из молодых. Кошкина, может, или Самохину.
— Я подобрал, — тяжело произносит Прокопенко.
— Меня, что ли? Зря. Ну так что? Вы подпишете?
— Давай. Дело не минутное, сам знаешь.
— Знаю, но лучше поскорее. Мне всё равно, куда.
Преступления в городе сейчас всё мелкие, но очень много — на чумной-то почве. Хватает, чтобы забегаться. Изматываться так, чтобы никаких снов. Просто ждать. По максимуму раздавать дела так, чтобы работать не вместе. Соседние столы — пытка, поэтому в управлении Игорь почти не бывает, а когда нужно, упирается в бумаги носом, не глядя по сторонам.
Взбешённый до белых губ Димка догоняет его по дороге с работы.
— Какого хрена, Игорь?
— Какого хрена что?
— Я не достоин хотя бы знать? О том, что ты куда-то там переводишься, в курсе даже буфетчица! А ты, кажется, что-то там упоминал насчёт того, что мы напарники, хотя по-моему, так, для красного словца сказанул!
— Ну напарники. Дадут другого. Ещё и лучше будет. Никто, кроме меня, башку во все амбразуры не суёт. Оставь, Дима. Оставь. Что было раньше и к работе не относится, мы не обсуждаем, ну так о многом ли тебе страдать?
— Я своё перестрадал, — ровно отвечает он. — В этом ты прав. Хочешь бежать — беги.
На самом деле нет смысла уже и бежать. Если только совсем, навсегда убежать, струсить по полной программе, разрешить все спутанные в узел проблемы своей дурацкой жизни одним махом. Вот только дядя Федя с тётей Леной. Больно им будет.
Изо всех сил не желая никому делать больно, Игорь делает.
Игорь десять лет висит в пустоте.
Из подворотни кто-то кричит — истошно, на разрыв связок, так не орут просто так; даже не переглядываясь, оба кидаются туда, не ожидая полудюжины бравых ребят с монтировками, но в целом и не опасаясь особо. Зато успели, и девчонка перепугалась, но не пострадала физически.
Как выходит, что один из кандидатов на казённое питание таки поднимается и замахивается, Игорь не понимает, но рефлексы быстрее понимания. Оттолкнуть Димку он успевает. Увернуться сам — уже нет.
Глядя в звёзды, улыбается.
Медицина нынче хороша, да и башка крепкая; Игорь приходит в себя в больнице, явно под крепким коктейлем из обезбола, потому что всё плывёт и ничего не болит, а по башке же попало, точно-точно. И весь день из капельницы какая-то мура течёт в вену, весь день, как грёбаный наркоман, глюки ловит. То батя приходит. То мама, которую он не помнит живой памятью вообще, по фоткам только. То вот Димка — длинные волосы, клетчатая рубашка (лето после десятого или позже?).
— Димочка, — блаженно сообщает он. — Солнышко моё, пришёл. Батя приходил, мама приходила, ты вот теперь пришёл. Они со мной не говорили, а ты поговоришь?
Он молчит.
— И ты не поговоришь. Правильно. И не надо. С такой мразью, как я, не надо. Это тебе сколько сейчас лет? Шестнадцать? Или семнадцать уже? Всё равно. Я ещё не мудак. Ты меня ещё любишь. А я тебя как… всегда… никого больше… лучше бы ты мне в морду въехал за сочинение дурацкое. Лучше бы ты меня ненавидел. Я бы не испортил тебе ничего. Прости, маленький.
Глюки едут дальше; видение целует его в лоб и говорит:
— Простил.
Пока от такого счастья Игорь тупо улыбается, сюжет меняется, приходит дед и травит длинную смешную фронтовую байку.
Трещина в черепушке играет с ним дурную шутку. Дают больничный, откладывают перевод, запрещают любую нормальную активность — впрочем, головные боли не способствуют. Игорь сидит дома при задёрнутых шторах и почти не выбирается на улицу, Прокопенкам при визите врёт и симулирует хорошее самочувствие, чтобы потом полвечера жрать подушку от боли, переесть анальгетиков, а потом ещё и блевать от них. И вот как раз в разгаре общения с белым другом в дверь настойчиво звонят, окончательно разламывая башку на кусочки. Кое-как прополоскав рот, Игорь выползает к порогу.
— Ага, Фёдор Иванович прав, как всегда. Ты как? Тебе совсем плохо! Может, скорую?
— Нет. Сейчас лягу, посплю, всё. Не волнуйся, Дима, нормально. Можешь домой…
— Гонишь?
— Нет. Да. Нет!
— В словах путаешься. Да никогда вслух и не умел особо. Обопрись на меня. Ох, тут что, совсем ничего не поменялось? Ты ничего здесь не переделал за десять лет?
— А зачем? Нет, я переделал. Я книжный шкаф второй купил. Мойку на кухне поменял. Комп поставил.
— Офигеть, какие перемены. Я потрясён. Блин, — доведя его до кровати, Димка растерянно хмыкает: — Даже грёбаное постельное бельё? Оно не рассыпалось от старости?
— Чего ему будет, — глупо отвечает Игорь и ползёт под одеяло.
— Тебе чего? Пить? Таблетку, может?
— Таблеток уже пережрал. Не надо. Ничего не надо.
— Помнишь, как ты в одиннадцатом классе под новый год заболел?
— Со мной всегда что-то случалось под новый год.
— Лежал с температурой. От всего отказывался. Типа супермен. Типа сам справишься. Дядя Костя ругался, как не знаю кто.
— Да… помню. Сказал, что велит тебе меня с рук кормить.
— Я кормил.
— Мандаринами. Да. Ненавижу мандарины.
— Это как? Ты их килограммами мог есть! От тебя ими так пахло, будто ты сам — один большой мандарин.
— Ненавижу их, — слабо повторяет Игорь.
Именно потому, что навсегда помнит, как ел их из рук, пытаясь облизать димкины пальцы, а он краснел и позволял.
— Вроде повзрослел, а ничуть не переменился. Ни в чём. Только больше стал.
Димка уходит — может, решил наконец, что болящий не помрёт? Но дверь не хлопает, снова звучат лёгкие шаги, он возвращается со стаканом воды.
— И скатерть, и кувшин, — бормочет. — Капсула времени. Ужас. Так, давай. Пить тебе точно надо.
Во рту слишком сухо, чтобы отказаться, и вода доставляет такое удовольствие, что усталое сознание попросту выключается.
И включается вновь уже утром. Или не включается? Потому что Димка не может спать с ним рядом, ведь так? Десять-лет-назад-последний-раз. Игорь уговаривал плести на ночь косичку, чтобы волосы так не путались, и сам неловко плёл, перехватывая аптечной резинкой.
Косички совершенно точно нет, аккуратно выстриженный светлый затылок, чёлка чуть длиннее. Игорь пытается ретироваться из кровати, но Димка спит, как и раньше, очень чутко, и уйти не даёт.
— Взял неделю за свой счёт, — информирует он почти не сонно. — Иначе помрёшь. Фёдор Иванович вошёл в положение. Где тут ещё можно спать, я не разобрался пока, но на этой кровати по-прежнему уместится взвод.
Отчитавшись таким образом, он встаёт первым и ускользает. Годы и, надо полагать, тренировки сделали его пластику совершенно кошачьей. Из-под рукава белой футболки к локтю спускается ещё один рваный шрам.
Это кошмар. Уже три дня. Димка его кормит и гонит лежать. Следит, чтобы пил таблетки, но не больше, чем надо. Задёргивает шторы. Мокрое полотенце на лоб кладёт. Тихо рассказывает всякие истории, ничего тревожного: студенческое про экзамены, про начало работы, про смешные дела, про Веру, которая уже крутой ветеринар-кардиолог, про то, что в своей квартире успел уже всё старое вынести и даже комнату отремонтировать. Голова болит куда меньше, зато беспрестанно, остро, невыносимо ноет между рёбер: твоя жизнь могла быть такой. От этого трудно дышать.
На четвёртый день Димка заявляет, что Игорь должен помыться.
— Наверное. Ладно. Схожу.
— И ещё раз башку разобьёшь? Помогу.
— Нет.
— Стесняешься, что ли? Чего я там не видел? Или у тебя второй вырос?
— Первый отвалился, — отгавкивается Игорь. — Сам.
Издевается он, что ли. Или нет, всё от души? Просто смог всё забыть и сровнять с землёй у себя в голове, и правда больше ничего не чувствует?
В ванной он запирается на защёлку, которой не пользовались тысячу лет. Моется, не трогая голову, она болит и кружится. Выбраться тяжело, и поэтому Игорь решает ещё немножко посидеть. Совсем немножко. От горячей воды муторно и сонно.
Дверь с грохотом слетает с петель. Далёкий-далёкий голос в километре от земли кричит:
— Придурок, тупой, идиот, безмозглый, мать твою, мать твою, отбитый баран!
Отбитый баран — это из прошлого. Это его Димочка так ругается, когда сердится, что Игорь снова куда-то влез, опять с разбитой рожей ходит. Значит ли это, что прошлое — не прошлое, а настоящее, а остальное приснилось?
Точно, приснилось. Плохой сон. Про всех, про всё: плохой сон.
Опираясь на железно крепкое плечо, а потом ложась в постель, Игорь неразборчиво спрашивает:
— А чего было-то со мной? Димк? Где я по башке огрёб? Батя знает? Бухтеть будет…
— Господи, да что опять такое, врачу, что ли, и какому… Игорь! Ты не помнишь? Подворотня… отморозки с монтажками… мы с работы шли, Игорь!
— А где мы работаем? Точно, я вспомнил! Мы ж на Калининской овощебазе, пока каникулы… ты айпод хочешь, а я на комп собираю. Мы куда-то влезли? Мы завтра на работу не пойдём? А ты сам как? Тебе не прилетело? Димочка…
— Блин, — беспомощно повторяет далёкий голос. — Нет, звонить надо.
— Кому звонить? Куда? Бате не звони, я так отлежусь, не уходи, не надо, посиди просто, ты не сказал, тебе-то не прилетело? А?
Голос подрагивает, вибрирует близкими слезами:
— Нет, нет, не прилетело. Всё нормально. Мы там работали, да. Я деньги плохо спрятал, мать нашла и забрала, а потом орала, что я эгоист и хотел на себя… ты купил мне этот дурацкий айпод, помнишь? Зелёный… он до сих пор у меня… сломан давно, но лежит, я с собой его привёз… Алло, здравствуйте, а Ирину Ивановну могу я услышать? Да, пожалуйста, я подожду.
Что-то он ещё говорит, неважно. Ирине какой-то Ивановне звонит. Главное, что сам цел. Наверное, надо поспать, а к утру полегчает, и батя не заметит.
Из забытья выдёргивает чужой голос, холодные руки, фонарик в глаза — голова взрывается. Вопросы всякие. Имя, фамилия, год рождения, а сейчас какой год, где болит, как болит, сколько пальцев. Утомительно. Что-то колют в вену, снова темнота.
Снится-мерещится всякое плохое, много было разного, вот всё чередой идёт, от и до, и как Димка смотрит на него, сидящего с Сашей на коленях, и как дядя Федя, от горя чёрный, про батю говорит, и как к стулу привязали и лупят, и девушки, задушенные проволокой, мерзкая была серия, и теракт в метро — в оцепление пригнали, — и пуля в живот на трясущейся крыше поезда, и чокнутый Разумовский с огнемётами. Задыхаясь, Игорь никак не может проснуться, мечется, повторяет одно и то же имя, потому что больше никто ему по-хорошему не снится, а он — снится.
— Да здесь я, здесь. Что ты себе устроил… ну мазохист, ну правда, может, у тебя там под кроватью плётка и кляп? Вот я бы тебя выпорол, правда. Вот ты дурак. Какой же ты дурак. Тихо, тихо, тихо, я здесь. Тихо. Ты поспишь, мы на дачу поедем. К дяде Феде. На рыбалку пойдём. Червяки, фу. Ты их за меня на крючок цепляешь, потому что они фу. Тихо, тихо. Тихо, я здесь. Я здесь. Я с тобой. Я тебя люблю.
Наконец хороший сон. И правда, тихо.
Утром Игорь толком не помнит ничего. Димка — под глазами, как у панды, круги — приносит поесть и попить, сердито фыркая, ведёт до сортира под локоть, потом обратно. Ворчит самым жутким образом, тычет под нос бумажкой от врача, обломками ампул и шприцами — вот мол, до чего твоё геройство доводит, никаких нервов не хватит! Зевает и говорит, что очень хочет спать, потому что всю ночь вокруг прыгал, но пожалуйста, буди, если опять решишь самоубиться, — и сворачивается клубком в кровати, из которой они так и не расползлись, потому что некуда больше. Батину-то Игорь на помойку вынес давным-давно…
Спит он, только макушка торчит из-под одеяла, а Игорь спать не хочет, ему сегодня легче намного, хочется посидеть. И сидит на полу у кровати, и смотрит на Димку, и тихо-тихо говорит, пока он не слышит:
— Ты не хотел об этом разговаривать, но мне всё равно вслух надо. Чтобы хоть представлять, что ты услышал. Я самую большую глупость сделал тогда, Димк, студенческой, блин, жизнью увлёкся, и вон чего наворотил. Ясно, что ты меня видеть не желал, по заслугам всё. Я хотел потом хотя бы извиниться, но не смог. Да-а. Трус и мразь. А что из меня сейчас выросло, так то ещё хуже. Но два с половиной года, Димк, те два с половиной года лучшие в моей жизни были и всегда будут. Я потому и свалить хочу из Питера. Не могу, когда ты так близко, совсем не могу. Тебе дядя Федя хорошего напарника найдёт. Я не хочу снова жизнь тебе портить.
Он смотрит ещё на трогательный одеяльный свёрток, хочет прикоснуться, погладить, но не двигается. Такого ему не разрешали, это неправильно будет. На всё на свете они спрашивали друг у друга разрешения, так казалось правильно даже в десятом классе.
Поэтому, посидев и поглядев, Игорь осторожно отскребает себя от пола и бредёт на кухню, чаю попить, может, немного отогреет сведённое горло. Ставит на газ всё того же эмалированного монстра, отворачивается к окну — там дождь. На асфальте лужи, и прохожие торопливо огибают их, прячась под зонтами.
А вроде и посветлело как-то в душе.
Игорь прислоняется лбом к стеклу и замирает: оно остужает голову.
— Ты что опять? Плохо? Плохо опять? Блин! И чайник вон выкипел…
Димка подлезает под локоть совершенно незабытым, таким знакомым движением, глядит в лицо и замирает, прижавшись к боку. Машинально, таким же незабытым ответным жестом, Игорь притягивает его к себе.
Пытается дышать.
А Димка, Димка выкручивается, на подоконник забирается, ноги привычно ставит на батарею, и обнимает, и холодный кончик носа пристраивает между шеей и плечом. Всегда холодный почему-то.
— Нам с тобой, — тихо и размеренно начинает он, — не следовало изменять своей привычке говорить словами через рот. Были мелкие спермотоксикозники, и то, как потрахаться, сперва в деталях обсудили. А тут нет. Мне надо было сказать. Тебя несло тогда. У тебя раньше не было таких компаний весёлых, и в школе из друзей в последние годы только я, остальные сбоку припёка. Ты, конечно, утонул в этом всём, а я, конечно, обижался, но никто не собрался об этом сказать, пока та ерунда не случилась. По большому-то счёту ничего такого. Но я, возможно, искал повода. Мать совсем уж запилась тогда, терпение кончалось. А я, конечно, был юный радикал. Помнишь? Молодой человек, вы могли бы полюбить радикала?
— Ради чего, простите? — автоматически отзывается Игорь. Они смеются. Холодный нос теплеет.
В этой смешной позиции — «ты, я и подоконник» — они всегда могли проторчать неограниченно долго; так и сейчас. Торчат. Разговаривают. Долго, больно, хорошо. Это как вскрыть загноившуюся рану и очистить её, теперь осталось ухаживать и ждать, пока заживёт.
Неделя димкиных отгулов заканчивается, и он выходит на работу. Игорь лечит заживающую башку дома. Перебирает старые вещи, что-то выбрасывает, кряхтя по-стариковски по пути к помойке. Через интернет заказывает какие-то новые вещи: простыни, шторы, чашки. Снимает квартиру с продажи (по объявлению так никто ни разу и не позвонил). Прочувствованно извиняется перед дядей Федей и просит не давать заявлению ход.
— Я отменил запрос ещё когда ты в больничку загремел, — ворчливо сообщает он. — Старый я. Кой-чего понимаю. А бить-то тебя, я посмотрю, полезно. Мозги на место встают.
Димка уверяет, что ни в коем случае не даст, пока врач не разрешит. Игорь недовольно бубнит, что такие вещи он у врача спрашивать стесняется.
— Мне спросить?
— И что, и прям вот так и спросишь?
— Веришь или поспорим?
— Верю, — сдаётся Игорь. — Ты всегда смелее был.
И впереди сколько угодно времени, чтобы врач разрешил, чтобы снова стало привычно, чтобы заново выучить любимое и самое прекрасное в мире тело, чтобы притереться к жизни на два дома, а потом плюнуть и съехаться.
Впереди сколько угодно времени, сколько угодно радости, и можно наконец-то перестать оглядываться назад и смотреть прямо перед собой.
Там — солнечно.