Work Text:
Тогда, в детстве, отправляя Олега к бабушке, отец позволил взять, кроме необходимой одежды, только две игрушки – металлический конструктор в коробке и робота на батарейках, с лопатой в руках. Предполагалось, что этого хватит на месяц, пока отец не вернется. Но месяц перешел в два, затем в полгода, а отца они так и не дождались. К зиме бабушке пришлось тратить скудные накопления, чтобы купить Олегу теплую одежду и обувь, и искать по городским магазинам дорогущие “кроны” для робота она отказалась. Олег старался не огорчаться, играл как есть. Робот, когда-то бодро копавший ямки в песке, стал вялым, сонным, еле поднимал руки, будто алюминиевая лопатка превратилась в чугунную, и бессмысленно смотрел перед собой облупленной краской глаз. Когда он остановился совсем, Олег не заметил: бабушка тяжело заболела, приходилось самому готовить нехитрую еду на двоих и таскать миску к дурно пахнущей постели, так что стало не до игр – но точно помнил, что когда приторно-сочувствующие тети из соцпомощи помогали ему собирать вещи, он пытался включить робота и не добился от него никакой реакции. Робот тоже умер, и Олег не стал брать его с собой в детдом. Может, и хорошо. Всё равно конструктор там почти сразу отобрали.
Сейчас, в таком же, как у бабушки, приземистом домике на окраине деревни – правда, на этот раз не татарской, но тоже с малопонятной речью, изредка доносящейся с улиц – Олег смотрел, как Серый завтракает, и старался не вспоминать жутковатые замедленные движения умирающего робота. Но мысли упорно лезли в и так гудящую от обилия проблем голову, и от них было металлически-кисло на языке и в горле, будто облизал целую упаковку пальчиковых батареек. Вот ложка приподнимается, как та лопатка, тяжело, тягуче, будто в ней не овсянка, а свинец, медленно движется вверх, на полпути замирает, покачиваясь, и печально, не долетевшим до солнца Икаром, планирует обратно. Глухо плюхается о горку в тарелке, лежит, отдыхая. Чуть оживает, шевелится, закапываясь глубже. Вяло выныривает, цепляет на себя новый комочек каши, липкий и одновременно склизкий, и снова пытается взлететь, мучительно, с подскоками, как перегруженный картонный самолетик. Невероятные приключения задолбавшейся ложки, смотрите в 3D без регистрации и смс. Серый, режиссер и постановщик этого эпического полотна, тоже смотрел, но без эмоций. Так обычно смотрят на огонь в угасающем костре посреди ледяной пустыни и на текущую из пробоины воду. Олег, как с тем роботом, не успел заметить, когда все изменилось.
Месяц назад Серый кинулся на него, стоило приоткрыть дверь, и так крепко схватил за плечо, что окатило ужасом – это он, снова он, не тот, с кем делили последний доширак пополам, с кем удирали, хохоча, от взрослых, в очередной раз напакостив, с кем обнимались до боли тесно под одним одеялом, спасаясь от тоски и ненужности, а тот, кто смотрел хищным холодным взглядом, отдавал приказы, будто прислуге, и… Олег оттолкнул его, бездумно, не жалея силы, и грохот падения услышал как сквозь вату, уже защелкивая снаружи замок. Или это прогремела поспешно захлопнутая дверь? Или грохотало в ушах?..
Кажется, это был последний раз, когда Серый выглядел и вел себя как взрослый, относительно здоровый физически человек. По крайней мере, на вид здоровый. Уж точно здоровее Олега, у которого после той нервной встряски еще сутки натужно свистело в груди. Но у Олега были мази, уколы, поддерживающие и восстанавливающие упражнения, расписанные мелким шрифтом на толстенькой, в 24 листа, брошюрке, и через недельку он чувствовал себя в разы бодрее. В отличие от Серого, который перестал подниматься с постели.
Тоже не сразу: дня три после инцидента он неаккуратно хлебал воду из бутылки, запивая принесенные Олегом таблетки, ел едва-едва, больше кроша лепешку, чем выедая мякоть, и бродил по подвалу унылым призраком, а утром четвертого не стал вставать. Вечером Олег – задерживая дыхание, чтобы унять дико колотящееся сердце – рискнул не просто заглянуть, а войти, прикрыв дверь, и подкрасться к лежанке. Постоял над ней, каждую секунду готовый к броску, но Серый лежал к нему спиной и тихо, хрипло дышал. Олег пересилил себя, наклонился. Положил руку на лоб. И понял, что все, пришла пора решать. Или он записывает Сережу обратно в свои, перестает ждать от него подлянки, перетаскивает в нормальную, теплую комнату и лечит по-человечески, или прямо сейчас пускает пулю в лоб, потому что это все равно будет гуманнее, чем сдать властям на присужденную уже смерть от тысячи вольт. Усидеть на двух стульях не выйдет: если оставить его здесь на старых условиях, он тоже долго не протянет.
Следовало бы хорошенько поразмыслить, прикинуть все “за” и “против”, но Олег так устал решать и думать, что просто плюнул на возможную опасность и доверился интуиции. Кажется, не прогадал – знакомые по Венеции таблетки и правда помогали. По крайней мере, за весь следующий месяц Серый ни разу даже не пикнул в его сторону. Не огрызался, не зыркал враждебно, не демонстрировал жестами или мимикой недовольство чем бы то ни было. Первую неделю безропотно принимал немудреное лечение, глотал жаропонижающее и свои пилюли, сюпал горячей водой с лимоном, добредал, покачиваясь, до унитаза и спал по двадцать часов. Во вторую послушно ел все, что Олег ему приносил, снова пил лекарства, мылся – не без помощи Олега – в тесной отсыревшей душевой, сам одевался в приготовленные штаны и футболку и… возвращался в постель. Третья прошла в дороге: Олег менял дислокацию, жонглировал документами, заметал следы, они в общей сложности проехали больше четырех тысяч километров и ночевали в шести разных местах, не считая собственно транспорта. Еда тоже была… разнообразной. Черствые бутерброды – краденые фрукты-овощи из огромного чужого сада – горячий обед из трех блюд в придорожной кафешке – французский завтрак на западнославянский лад – чипсы и шоколадки из автомата с заправки... Даже Олегу иногда кусок в горло не лез, что говорить о Сереже. Отщипывал кусочки, клевал, как птичка, запивал водой или соком из коробочки вечные свои таблетки и снова засыпал, по-детски обняв колени, толком, кажется, даже не понимая, куда и зачем его везут. Ничего, приговаривал себе Олег мысленно, когда было время об этом беспокоиться, ничего, скоро осядем где-нибудь более-менее основательно, отосплюсь, отдохнем, откормлю его. Нормальные завтраки, полноценные обеды, по возможности физическая активность, сон только ночью. И все наладится…
…Ложка глухо брякнула о край тарелки, соскочила на стол, ляпая кашей поверхность, и больше уже не поднялась.
Олег глубоко вздохнул, осторожно прижимая ладонь к грудине. Неприятно давило, но болью не проявлялось. Нормально.
Можно идти помогать.
Смотрел Серый не бессмысленно, но как-то ограниченно, словно сидел в круглом аквариуме с непрозрачными изнутри стенками и мог видеть только себя, кусок стола с россыпью вчерашних крошек от хлеба и свой неудавшийся завтрак. Олега не замечал. Не игнорировал демонстративно, а просто – не видел. Олег был за скобками. Когда он поднял ложку за черенок, рыжие брови чуть дрогнули, будто ложка взлетела сама, но ни выказывать изумление более явно, ни переводить взгляд на обладателя руки Серый и не подумал. Просто принял правила игры. Вот летающая ложка, вот тарелка овсянки. Ничего особенного.
Олег вздохнул снова, чуть глубже, чем прежде. Боли по-прежнему не было.
Измазанный черенок лип к пальцам, пришлось сходить до раковины за сменой, заодно руки ополоснул. Каша остыла и не вызывала аппетита, так что Олег добавил в нее молока, хорошенько перемешал и поставил на полминуты в микроволновку. Достал, перемешал снова и вернулся за стол. Все это время Серый сидел, ссутулившись, на том же месте, уперев взгляд в созвездия хлебных крошек. Ничего не делал, ничего не говорил. Руки тяжело свесил между коленей. Ну прямо рабочий с лесоповала в конце трудной смены.
– Есть будем? – на пробу позвал Олег. Вышло хрипло, но вполне внятно.
Серый на звук никак не отреагировал. Отвык, наверное. Весь месяц они не говорили вообще: Серый молчал, будто у него после той злополучной стычки в подвале и последовавшей болезни отказал речевой аппарат, а Олег от простых бытовых дел так уставал, что предпочитал экономить силы хотя бы на словах. Те могли пригодиться на рынке, на улице, чтобы поприветствовать соседей под видом обывателя или отбрехаться от подозрений прохожего полицейского, в поездке приходилось разговаривать с управляющими мотелей и продавцами на АЗС, и тратить голос на краткие приказы и так марионеточно-послушному Серому Олег считал неразумным. Им двоим вполне хватало жестов. Слова следовало приберечь для чужих.
Олег зачерпнул немного каши, попробовал сам – тепленькая, чуть сладковатая от молока, в самый раз – зачерпнул снова и протянул ложку Серому. Тот не двинулся.
А если он вообще не захочет есть? Никогда? Разжимать челюсть, будто собаке, запихивать насильно? Добывать где-то трубку и специальные смеси, кормить искусственно, как парализованного? И все это в бегах, под чужими документами, не имея возможности ни сиделку нанять, ни в больницу обратиться?..
Рука дрогнула – и от панических мыслей, и тупо устала держаться на весу столько времени – но именно в этот момент Сережа наконец пошевелился. Нет, не взялся за черенок сам, а медленно качнулся навстречу и открыл рот.
Олег, сам себе не веря, положил ложку ему на кончик языка, а когда вокруг сомкнулись губы, осторожно вынул. Каша осталась внутри. Маленькая победа.
Судя по лицу, Сережа осторожными движениями языка пытался определить, что там такое попало ему в рот. Олег, не удержавшись, хрипло скомандовал:
– Глотай!
Серый едва заметно вздрогнул и проглотил. Еще одна маленькая победа. Ничего, что не жует, чего там жевать-то, и так полужидкая. Лишь бы не выплюнул.
Не к месту пришли отнюдь не застольные ассоциации о том, что еще такое же вязкое и теплое заставляют глотать своих пленников некоторые вояки, но Олег тут же себя одернул: что за дурацкие мысли вдруг полезли. Сережа не пленник, а скорее пациент. И Олег никогда не принудит его ни к чему плохому. Противно есть кашу? В его силах сделать ее чуть аппетитнее.
В холодильнике нашелся пакет орехов от предыдущего съемщика, не слишком свежих, но еще съедобных, без неприятного запаха. Олег раскрошил их прямо руками, порезал кружочками остаток банана. Из уголка полки, позади банки с солью, достал загустевший от старости ягодный сироп, выдавил поверх. На теплой каше он подтаял и химозно запах клубникой, как джем из сухпайка. Но Сереже, кажется, понравилось: стоило Олегу поставить тарелку ему под нос, как он дернул ноздрями, принюхиваясь, чуть прикрыл глаза и… с готовностью открыл рот. Даже не попытался взять ложку сам.
– Ну Серый, – беспомощно прохрипел Олег.
Растерянно зачерпнул каши и, отгоняя от себя ассоциации с кормлением младенцев, протянул вперед. Сережа сам снял содержимое ложки губами, пару секунд погонял во рту, имитируя пережевывание и, видимо, наслаждаясь вкусом, и без приказа проглотил.
Олег зачерпнул снова – всё повторилось.
И опять.
И опять.
И снова.
На середине тарелки Сережа заскучал, рот открывал не так активно, начал отводить от ложки взгляд, будто она могла исчезнуть, если он не станет на нее смотреть, и Олег придумал отвлекать его звуком своего голоса. Говорил: смотри. Эй. Давай. Открой рот. Каша. Серый. Давай, ешь. Сережа. Кушай. Серый бегал глазами по своему непрозрачному аквариуму, по-прежнему замечая только ложку, но никак не держащего ее Олега, но рот послушно открывал, делал жевательные движения, проглатывал.
В те редкие дни своей жизни, когда доводилось смотреть телевизор, Олег в рекламе детского питания видел, как кормят детей. Ложка летит, летит, направляемая уверенной рукой родителя, и вот это уже не ложка, а маленький самолетик, и ему надо куда-то приземлиться, моторчик рычит: “р-р-р”, сыночек, скажи: “а-а-а”… Что за дебилы эти дети, думал тогда Олег, неужели не видно, кто держит этот “самолетик”? Как это вообще возможно?.. Сейчас смотрел на Сережу и понимал, как.
Тарелка почти опустела, Олег доскреб самое сладенькое – бананы, остатки орехов, бурая от сиропа каша, но Серый упрямо сжал губы и упер глаза в стол – не вижу ложку, не вижу, нет. Можно было съесть остатки самому, подумаешь, но ужасно не хотелось. Во-первых, сам недавно завтракал яичницей, к тому же от сладкого может запершить в вечно раздраженном горле, во-вторых, это Сережа из них двоих тощий, как велосипед, все ребра наперечет, а Олег вполне себе в форме, даже с учетом недавнего ранения. В-третьих… В-третьих, пусть Серый скажет, что не хочет. Пусть откроет рот не для ложки, а чтобы сообщить Олегу: нет, я не хочу. Я наелся. Спасибо, не надо. Ему же не полгода, в конце концов, он не беспомощный младенец, а взрослый мужчина с высшим образованием, он умеет говорить, ходить и есть сам. Пусть скажет, что сегодняшнее “кормление” было шуткой, игрой, розыгрышем. Как и весь предыдущий месяц, и прошедшие пять лет. Олег, наверное, даже не разозлится. Лишь бы получилось поверить… Лишь бы не видеть больше эти заторможенные движения, тяжелые усилия в попытке совершить простейшее действие, и не вспоминать невольно, как безжизненно свешивалась с кровати бабушкина рука.
Серому не полгода, но и Олегу уже не восемь. Пора перестать решать все проблемы принятием или отрицанием.
От сладости действительно немедленно запершило в горле, но вкус был приятным, Олег прожевал банан и попавшийся на зуб орех с удовольствием. Приподнялся, дотягиваясь до электрочайника, нажал на кнопку. Кухня наполнилась тихим ворчанием. Цивилизация. Чайник, кофеварка, микроволновка, холодильник, даже своя стиралка, что не в каждом европейском городе считается за норму. Зато в прачечную не таскаться. И интернет, само собой. И старые связи – особенно если только задавать вопросы, а не звать с собой в сомнительные авантюры. Полный доступ к любой информации.
И аптеки тут есть. Целых три, хоть это и деревня.
Олег справится. На этот раз – точно справится.
И больше не останется один.