Work Text:
Стоя у гроба, смотря на лицо покойника, чего только о нем не говорят. «Посмотрите! Он такой спокойный, словно спит!», «Такой молодой был», «А ведь мы только на днях с ним…» и все в этом духе. Но когда в черном лакированном ящике лежал Америка, окруженный цветами, такими же белыми как его кожа, ничего подобного не прозвучало.
- Мудак, - хлестко выругался Артур, вновь прикладываясь к бутылке. И никто не напомнил ему, что о мертвых или хорошо, или ничего. Потому что каждый, наконец, выплюнул в лицо этому надменному юнцу все, что думал о нем.
Дольше всех ругался Канада. Он припомнил каждую обиду, каждую подколку, каждую свою неудачу, связанную с близнецом. И если бы Франция не схватил его за руку, то Уильямс еще и врезал бы по ледяной и бесстрастной челюсти. Потому что сейчас Мэттью было больнее всех. Даже больнее чем Керкленду, непросыхающему уже который день. Потому что Англия не так часто видел усопшего, не так часто с ним общался, и уж тем более, не так часто говорил ему, что он нужен и важен. Знай британец, что этот дурной ребенок умрет раньше него, звонил бы каждый день, ну или хотя бы раз в неделю, вместо одного скудного письма в полгода.
Долго рычали Китай, Куба, Германия и Беларусь. Украина тихо плакала в стороне, утешаемая прибалтами. Литва среди них был опечален сильнее, потому что и знал Альфреда лучше. Он до сих пор помнил, какой кофе этот кретин любил больше прочих, и каким сиропом с утра должны были быть политы блинчики.
Когда же настала очередь России прощаться с Джонсом, он просто молча поцеловал его в лоб, в веки, в нос и на секунду задумался, стоит ли целовать еще и в губы. Думал не потому, что хотелось поцеловать, а потому что нужно было еще раз почувствовать мертвецкий холод, осознать, что никогда уже не тронет улыбка это лицо, что лазурные глаза никогда больше не распахнуться, что на переносице больше не будет красных следов от очков. Их, пожалуй, можно было бы и забрать, вот только никто не поймет зачем, да и подумать могут невесть что.
Могут, потому что Иван грустно улыбается, потому что не ругает, а только гладит по волосам, и шепчет разные нежности, словно сейчас он прощается не с врагом номер один, едва не уничтожившим его, а с любовником, с которым они делили долгие и уютные вечера.
- … тот синяк неделю не проходил. Я был даже удивлен. Знаешь, я буду скучать по нашим ссорам.
Вот Брагинский снова наклоняется к бездыханному телу, едва касается губами уха и тихо шепчет: - Не верь им. Они лишь сейчас такие грозные, а как вернутся домой, станут оплакивать самого великого героя на свете. И я тоже. Может даже до конца своих дней.
Все же он не сдерживается, легко целует американца, а затем уходит из церкви. Нет, ему не хочется видеть, как гроб опускают в могилу, он не станет бросать на деревянную крышку цветы или землю, и уже тем более не станет бросаться на нее сам. А какой в этом смысл? Все равно уже ничего не изменить. Да и нужно ли это? Сейчас Америка самый важный для всех человек, самый любимый и обсуждаемый, самый нужный и ненавистный. Сейчас Америка - Самый. А дыши он, улыбайся, смейся, выдвигай глупые идеи, маши руками, он был бы одним из многих, пускай и не такой как они.
Нет, Альфреду идет смерть. Он прекрасен в ней как никогда. И жалеет Иван только о том, что сердечный приступ отобрал у него возможность своими руками дать мальчишке свободу и красоту. Но он подарит ему бессмертие, каждый день поднимая за него рюмку. Этот идиот заслужил.