Work Text:
— Таким образом, вы считаете, что виноваты в смерти своего друга, потому что прекратили бороться с его героиновой зависимостью? — брюнетка в квадратных очках подчеркнуто сочувствующим тоном подытожила длинный, путаный монолог Князя.
— Ну… выходит, так.
— Я сейчас перечислю то, что вы делали, чтобы ему помочь. Вы несколько раз убеждали его лечь в наркологическую клинику…
— Двенадцать.
— Двенадцать раз. Вы часто оплачивали это лечение. Вы решали все организационные вопросы, связанные с вашей совместной работой, пока он находился в больнице. Во время туров вы следили за его действиями, стараясь, чтобы у него было как можно меньше возможностей употребить наркотики. Как вы думаете, что еще вы могли сделать, чтобы считать, что сделали всё возможное?
На поход к мозгоправу («терапия, Андрюх, это называется те-ра-пи-я!») его уговорил Балу. Впервые он подкатил с этой идеей месяца через три после того, как Горшка не стало, — и был незамедлительно послан нахуй. Во второй раз Балу заговорил об этом в две тысячи семнадцатом, когда Князь позвонил, чтоб обсудить с ним идею выступления с голограммой Горшка. Третий раз случился, когда он задумал снять сериал про группу («понимаешь, не байопик, а такой, как бы полусказка, как всё, что мы сочиняли…»).
На четвёртом подходе Андрей сдался. По двум причинам: во-первых, в этот раз Шура выкатил максимально конкретное предложение — мол, есть у него мадам психолог, которую в тринадцать лет увезли из России в Штаты. То есть русский ей родной, но растрепать особо некому, потому что кому в Америке интересна кукуха какого-то русского панка. А если всё же сольёт куда — в Штатах её взъебут так, что мало не покажется.
А вторая причина… Князь до последнего надеялся, что сериал ему поможет. Поможет показать другим и самому увидеть уход Горшка не как конец мира, за который он несет личную ответственность, а как переселение в его-их сказочный мир, в котором ему живётся лучше, чем на Земле. Но… для него не изменилось ровным счётом ничего. Он ощущал то же, что всегда: как будто на дворе всё ещё стоял две тысячи тринадцатый, и он сжимал в руке телефон, пытаясь раскрошить его, чтобы не слышать, не осмысливать, не вмещать в себя слова «Миша умер».
— Я мог позвонить ему летом тринадцатого года. Мы же пересеклись почти за месяц до того как… Я видел, что он… что ему херово. Хотел спросить, чего и как, но ни времени не было, ни при посторонних говорить не хотелось… Я потом каждый день думал ему позвонить, но… ссал. Ссал, блядь, и больше ничего.
Он на секунду остановился.
— Простите за… лексику.
— В общении со мной вы можете использовать любые слова.
— Потом Нашествие было. Мы в один день выступали. На одной, блядь, сцене. И я снова зассал подойти. А он бы не подошёл, потому что, ну… это ж я ушёл из группы. Ему было типа зашкварно самому подходить. Потом, после Нашествия, я снова думал позвонить — извиниться, что не пересеклись, ну и… поговорить всё-таки. Встретиться, может. И снова ссал. А потом…
Князь умолк резко, будто ему обрубили способность говорить. Сказать «Миха умер» или «его не стало» не получалось, сколько он ни пытался.
Полминуты спустя девушка на экране наконец ожила:
— Андрей, я хочу предложить вам одно упражнение. Для него вам лучше всего будет принести второй стул и поставить напротив себя.
Князь кивнул и, выполнив просьбу, вернулся к экрану.
— Теперь давайте представим, что Михаил ненадолго вернулся. Он сейчас сидит напротив вас, и вы можете сказать ему всё что хотите.
— Что тогда хотел сказать? — тупо переспросил Князь.
— Прежде всего то, что хотите сказать сейчас. Но можете говорить и о том, что не высказали десять лет назад. Всё что хотите, ограничений нет.
Андрей вдруг почувствовал себя необычайно глупо. Разумеется, он постоянно… взаимодействовал с Горшком в своей голове. Думал, что тот сказал бы по поводу его музыки, его решений, его жизни. Нередко это ощущалось так, будто Миха реально комментирует происходящее. Но говорить с ним вслух, да ещё в присутствии левого человека…
— Привет, Мих, — неловко начал он. — Как ты там? Извини, что на Нашествии не пересеклись — уезжать надо было сразу после сета…
Он осёкся. Если бы Миха такое услышал, он бы плюнул ему в рожу. Или бросил трубку. Настолько дебильного вранья со стороны Князя он бы не вынес.
— Бля, Миха, прости. И за это, и за то, что соврать пытался, — слова начали приходить быстрее, как будто, с трудом вымучав первые две строчки песни, он наконец поймал волну вдохновения. — Я… блядь. Я не знал, что тебе сказать, чтоб ты меня не послал. Тупо не знал. И сейчас не знаю. Но ты не бросай трубку… если можешь. Я знаю, ты меня считаешь предателем, но мне на тебя не похер. И никогда не будет. Я вижу, что тебе хуёво. Может, ляжешь в больницу? Хотя б прокапаться. Только не затирай про гастроли — всё решаемо. А ещё… — говорить дальше было странно, стремно и… глупо? — но Князь действительно хотел сказать это тогда, десять лет назад. Но не знал, как, — и потому так и не позвонил. — Слушай, я тут говорил с Шуркой. Он сказал, что, ну, в Америке сейчас новая тема: что зависимость от бухла или наркоты — это не болезнь, а симптом. Типа челу плохо, и он решает вопрос как может. И что типа надо переломаться и прокапаться, а потом прям сразу — к мозгоправу. И лечиться у него уже. Может выйти долго и дорого, но шанс слезть и остаться чистым нехилый… Я знаю, куда ты меня щас пошлёшь, но ты ж реально и подшивался, и чё только не делал, а этого не пробовал. Не пойдёт так не пойдёт, хуже не будет, так ведь? А у тебя Оля есть и Саша. Ну и обо мне что бы ты ни думал, а всего, что было, — не перечеркнёшь. И я б хотел другом твоим быть столько, сколько Богом отпущено, а не наркотой.
К концу монолога Князь дышал так, будто только что пробежал стометровку. Поворачиваться к экрану не хотелось, поэтому он продолжал буравить взглядом стул, на котором сидел воображаемый Горшок.
— А сейчас пересядьте, пожалуйста, на другой стул и скажите себе от лица Михаила то, что вы хотели бы от него услышать сейчас.
От такого сюрприза Князь едва не подпрыгнул. Это звучало как полная херня. Проговорить то, что Миха мог бы ему сказать, труда не составляло — уж Горшковскую реакцию на что угодно ему предсказать было проще простого. А вот что он хотел бы от услышать от Михи?.. Думать об этом ему и в голову не приходило — потому что зачем размышлять над тем, чего хочешь, когда точно знаешь, как будет?
Однако он послушно пересел на другой стул, по-прежнему не глядя в экран. Вперил взгляд в сиденье, с которого только что встал. Слова не шли, в горле пересохло.
— Привет, Дюх… — неуверенно начал он. Сказать дальше было решительно нечего. Чего он хотел от Горшка? Очередного обещания попытаться слезть? Признания, что тому тоже хотелось вернуть обратно всё, что между ними было? Прощения?.. Девушка на экране молчала, не спеша ему помогать.
Вдруг в мозгах что-то щёлкнуло, и он услышал голос Михи — не так, как бывало, когда он задавался вопросом «а что бы сказал на это Горшок?», а так, будто Миха и впрямь говорил с ним, только сидел при этом не на соседнем стуле, а прямо в его голове.
А в следующую секунду Князь осознал, что его… речевой аппарат ему больше не подчиняется, и он произносит слова Михи-в-голове вслух:
— Привет, Дюх. Спасибо, что не забываешь… хотя вот уж не думал, что доведётся ещё раз тебе это сказать, — Миха-в-голове хохотнул, и это прозвучало максимально странно: гогот с типично Горшковскими интонациями, но его, Андрея, голосом. — Ты эт… не пугайся, крыша у тебя не подтекает. Просто я только так говорить могу. Нежитью нынче не выпускают. Но хоть перетереть можем, и то ладненько, правда?
Ты ржать будешь, но мне в нарколожке последней ровно то же говорили, что и ты. Я спрашивал, чё и как, мне интересно было. Там тема в том, что типа ты разбираешься, почему ты такой, какой есть, это исправляют, и ты становишься нормальным — не колешься, не бухаешь… Круто, да? Но по итогу получается, что ты выходишь уже не ты, потому что реальный ты был такой, который бухал и кололся. Типа из меня сделают Горшка, который чистый не потому, что завязал, а потому, что ему не надо. Но это ж не Горшок будет уже. Не музыкант, не панк… Нахуй он нужен такой? Короче, я в отказ ушёл.
Так что ты эт… не переживай, что не сказал. Не помогло бы. На нарколожку очередную ты б меня, конечно, сговорил — но чё б это дало? Год, полгода? Короче, не еби себе мозги. Всё круто было. Лучше другое скажи: музыку нашу слушают ещё?..
Андрей не сразу осознал, что к нему вернулась способность контролировать свой голос. Мысли скакали как взбесившиеся белки, сердце колотилось где-то в горле. Откуда-то из другой реальности, будто отделённой толщей воды, донеслось: «Сейчас, когда вы услышали от Михаила то, что он вам рассказал, — что вы чувствуете?»
Не удостоив ту, ненастоящую реальность внимания, Князь медленно выдохнул и прошептал:
— Миха… это чё, реально ты?
— А ты чё, кого-то другого ждал? — снова ощущение паралича, на этот раз совсем краткое, снова Михин гогот его, Князя, голосом, снова возврат контроля над своим телом.
— Бля… оттуда реально выпускают?
— Ну… бывает. За плохое поведение.
— И… надолго ты?
— Слово «неупокоенный» слыхал? Ты меня вытащил, так что я теперь с тобой всегда буду — ну, пока сам на огонёк не заглянешь. За обстановку тут не переживай — встречу гостеприимно, — на этот раз Горшок заставил его заржать в голос.
Князь не чувствовал ничего, что он мог бы назвать радостью или хотя бы утешением. Просто он... вдруг осознал, что впервые за последние десять лет снова может дышать.
Одновременно у него возникло назойливое как муха ощущение, что он должен срочно сделать какую-то мелочь, — как бывает, когда забыл закрыть дверцу холодильника или закрутить кран. Тупо поморгав несколько секунд, Андрей наконец понял, что к чему, повернулся к экрану и скороговоркой выплюнул: «Спасибо, Елена, вы мне очень помогли. Я оплачу десять встреч, о которых мы договаривались. Ещё раз спасибо и прощайте», — и захлопнул крышку ноутбука.
«Если что, я на самом деле и молча трындеть могу — просто хотелось над бабой этой поприкалываться», — уже не заставляя его двигать губами весело гыгыкнул Миха.