Work Text:
Вторник начинается с неурочного звонка Донхэ.
— Эй, мэн, ты что, спишь? Полдень на дворе! — жизнерадостно орет видавшая лучшие времена трубка. По-всей видимости, по ту сторону линии буйствует всеми оттенками радуги утренний приход.
Хёкдже бурчит невнятное ругательство, прикрывая усталые глаза сгибом локтя. Тонкая резь пробирает до мурашек, в комнате душно, широко раззявленный рот крошечного окна давится уличной пылью, далеко внизу с воем проносится патрульная машина. Апрель в этом году совершенно невыносимый. Новый вопль не дает погрузиться в не приносящий облегчения сон.
— Ты там живой?
— Чего надо? — огрызается отнюдь не намеренный любезничать Хёкдже.
— У меня закончился е, — продолжает расточать веселье Донхэ.
— Какое счастье.
— Что ты там бубнишь?
Хёкдже и рад бы вспылить, но в настоящий момент его далеко не киношной жизни именно от Донхэ зависит его благосостояние на ближайший месяц.
— Куда привезти? — безнадежно уточняет он, прикидывая, что наличности хватит либо на поздний завтрак, либо на пополнение баланса проездной карты.
Донхэ явственно хихикает, ловя какие-то свои элитные глюки. Из трубки доносятся посторонние шорохи, возмущенное цыканье и недовольное «имбецил».
— Значит так, — раздается четкий голос Кима Хичоля, — подваливай в Каннам к девяти. Знаешь, где Ли живет?
Хёкдже ошарашенно кивает, забыв, что собеседник едва ли в состоянии увидеть его действия, будь он хоть самим Хичолем.
— Так знаешь или нет? — нетерпеливо подгоняет тот.
— Да, — хрипло выдавливает Хёкдже, будто отвечает на вопрос приходского священника о желании сочетаться законным браком.
— Возьми травы, — довольно хмыкает Хичоль.
Где-то на заднем плане Донхэ всхлипывает от хохота.
--
Хёкдже в жизни не доводилось бывать в подобных апартаментах. В прошлый раз Донхэ не пустил его дальше прихожей, а сегодня коридор все длится и длится, не желая заканчиваться. Из-за стены доносятся всплески музыкального вступления композиции, нынешней весной звучащей из каждого утюга, слева в коридор вливался один из притоков, повсюду бестолково снуют основательно поддавшие приятели хозяина и яркие девчонки в ультракоротких мини. Одна из них безо всякого стеснения окидывает цепким взглядом одежду Хёкдже, задержавшись на потрепанных кроссовках, некогда бывших белыми, и презрительно фыркнув, отворачивается к шумной стайке себе подобных. Хёкдже готов провалиться прямо сквозь натертый до блеска паркет.
Донхэ налетает на него у входной двери, хлопает по плечу, тащит за собой, сует в руки стакан с чем-то вязким и оранжевым, передумав, заменяет на рюмку для шотов и говорит-говорит — скорее всего, он и сам не уверен, что именно.
— Принес? — скалится из облюбованного угла на широком диване Хичоль. — Давай сюда.
— Сперва выпить! — возражает Донхэ, расплескивая текилу по живописно рассыпанной по столешнице соли. — Ну кто так ставит? — сверкающие осколки сыпятся на ковер. — А где Шивон?
У Хёкдже падает сердце. Вот уж с кем у него нет ни малейшего желания пересекаться не то, что ночью в узком переулке — на широкой авеню в час пик. Он чувствует постороннее присутствие еще до того, как нашаривает глазами знакомую фигуру в проеме высоченного — от пола до потолка — панорамного окна. Шивон улыбается, тянется заключить его в свое фирменное объятие. Кажется, он вполне искренне рад. Ну, еще бы. У Хёкдже горят уши.
Некоторое время Хичоль с интересом поглядывает в его сторону, после чего не терпящим возражений голосом требует предъявить товар.
(- Не подумай, что мы тебе не доверяем, — извиняясь улыбается Донхэ. — Но, сам понимаешь…)
Когда Хёкдже уже готов свалить, прижимая к груди заветный рулончик купюр, хозяин вечеринки входит в раж гостеприимства:
— Никто никуда не уходит, — объявляет он, — метро не работает.
Слабый протест Хёкдже о круглосуточном режиме тонет в море восторженного свиста.
— А ты уже видел бассейн? — вкрадчивым голосом допытывается Хичоль, прижавшись к его плечу. — А купался? Там вода с подогревом.
Смерив его подозрительным взглядом, Хёкдже на всякий случай отодвигается подальше. Хичоль притворно-наивно хлопает ресницами. Коварство его маневра становится очевидным, когда уже слишком поздно: Чонсу и Ёнун, подхватив отчаянно сопротивляющегося Хёкдже с дивана, тащат его сквозь расступающуюся улюлюкающую толпу, и хорошенько раскачав, швыряют жертву в бассейн прямо в одежде. Кроссовки печально хлюпают, с противным звуком скользя по кафелю. Довольные гости покатываются со смеху.
К сожалению, подогрев нисколько не влияет на прохладу весеннего воздуха над открытой террасой. Зубы Хёкдже отбивают четкий бит, когда на его ссутуленные плечи опускается огромное полотенце.
— Иди переоденься, — говорит Шивон, с неодобрением поглядывая в сторону переполненной гостиной. И пока Хёкдже соображает, как бы потактичнее съязвить об ограниченности ресурсов своего карманного гардероба, мигом избавляется от верхней одежды и, коротко разбежавшись, ныряет в беспокойно бликующую воду.
Завернувшись в полотенце на манер паранджи, Хёкдже наблюдает, как по голубоватой подсвеченной глади раз за разом расходятся круги, догоняя и поглощая друг друга. Шивон выбирается на противоположный бортик и до хруста потягивается, не оборачиваясь. Девчонки, небось, на нем пачками виснут. Хотя какие, к черту, девчонки. От этой мысли Хёкдже заливается уверенным румянцем, плотнее укутываясь в пропитавшееся влагой полотенце.
Шивон начинает говорить, но его голос едва различим на фоне рейв-проигрыша. Приблизившись почти вплотную, он недоуменно оглядывается, поднимая подвижные брови, а затем, ни на миг не задумываясь, тянется к Хёкдже, которого буквально парализует от ужаса — один, в чужом доме, деньги за пазухой намокли и хорошо, если не размякли, а тут еще и этот… Зажмурившись, он чувствует жесткое движение ткани под правым бедром. Осторожно разлепив одно веко, понимает, что умудрился усесться на полотенце Шивона. Полотенце, которого и без того было бы недостаточно, чтобы вытереться насухо, а теперь белая махровая поверхность украшена расплывшимся пятном.
Шивон снова улыбается.
— Ну что, горячий душ? — предлагает он как ни в чем не бывало.
«Это будет долгая, долгая ночь», — обреченно думает Хёкдже.
---
— Это ты! Проходи, — говорит Шивон, распахивая дверь и делая приглашающий жест рукой. Белая рубашка светится в полутьме прихожей.
Хёкдже все ждет, что, едва щелкнет замок, его опрокинут на пол и… Или еще хуже: оглушат, а очнется он уже где-нибудь в пожизненном секс-рабстве и на игле. Никто, однако, ничуть не торопится воплощать в жизнь подобные гнусные замыслы.
— Пить хочешь? Или есть? Пульт на диване, — сообщает Шивон, кивнув в сторону гигантской плазменной панели, будто Хёкдже — давний приятель, заглянувший на часок.
— Нет, спасибо, — вежливо отказывается тот, засовывая руки в карманы едва не по локоть, хотя, сказать по правде, внутренности сводит от голода — со вчерашнего дня удалось разжиться половиной порции быстрорастворимой лапши. — Не люблю пульты. — Пустой желудок услужливо урчит и Шивон вопросительно поднимает бровь и лишь несколько секунд спустя хмыкает, оценив шутку. Хёкдже криво улыбается, в качестве профилактики основательно прикусив свой длинный язык.
И пусть вечер должен был начаться совсем не так, Хёкдже не находит сил отказаться.
Огромная кухня-студия обставлена с не меньшим шиком, чем любая другая часть этой дизайнерски стильной квартиры. Перевернутые вверх дном до блеска вымытые коктейльные бокалы над барной стойкой искрятся в лучах боковой подсветки, тяжелая дверца холодильника сыто захлопывается, выпустив в кондиционированную прохладу свежий порыв морозного воздуха. Высокий табурет в какой-то момент опасно шатается, когда Хёкдже пытается водрузить на него свои усталые кости. К счастью, гостеприимный хозяин даже не уточняет, чего именно хотелось бы незваному гостю, потому как взбесившие слюнные железы последнего отнюдь не располагают к светским беседам. Уплетая потрясающе вкусный ужин, он на время снимает щиты настороженности, позволив себе расслабиться даже в ненавязчивом присутствии Шивона, который старательно делает вид, что занят чтением скорее всего прошлогодней газеты, найденной в ящике с дровами для камина. Когда последнее зернышко риса покидает опустевшую тарелку, а затянувшаяся пауза кажется невыносимой, Хёкдже нерешительно откашливается.
— Э-э… спасибо? — на этом месте языковая функция отказывает окончательно. Он делает судорожный вздох и закашливается, только сейчас заметив, как дрожат сжатые колени, и вновь ощущая, как всепоглощающая волна паники стремительно поднимается изнутри, накатывая океанским приливом, сдавливая легкие. Хёкдже с ужасом озирается, чувствуя себя крысой, неведомо как очутившейся на официальном приеме в доме патриция. Да он и есть крыса — в своих вызывающе-ярких, но оттого не менее дешевых шмотках — типичной униформе неблагополучного квартала, где в угловой крохотной квартирке на последнем этаже в два счета можно утрамбовать в неопрятный убогий узел всю его бестолковую жизнь и присыпать сверху остатками несбытого гашиша, которой слишком мало даже для косяка. Рядом с Шивоном, чья небрежная импозантность, элегантная непринужденность даже случайных жестов и хищная ненапряженность крепких плеч служат живым напоминанием о том, кем мог бы быть он сам — по крайней мере, на кого бы походил, если бы не. Неожиданно Хёкдже становится так жалко себя и растраченное впустую время, что он далеко не сразу осознает, что судорожный всхлип принадлежит именно ему.
— Я тебя ни к чему не принуждаю, — начинает Шивон, беспомощно выставляя перед собой обе раскрытые ладони, — я же говорил, деньги — не проблема, потом отдашь. — Не совсем понятно, кого он успокаивает.
Хёкдже упрямо мотает головой, сдерживая злые слезы, и почти бегом пересекает разделяющее их пространство.
— Когда потом? Думаешь, они у меня заведутся, типа вшей? Нет уж, давай. — «Пока один из нас не передумал», — мысленно заканчивает он.
— Ты мне действительно нравишься, — мягко напоминает Шивон и сворачивает подвижные пальцы в кулаки, словно опасаясь не сдержаться и дотронуться, не получив на это позволения. — Я бы не хотел все испортить.
Хёкдже немедленно заливается краской и дергает плечом, почти сочувствуя. Будь он таким же идеальным, возможно, ему тоже было бы нечего терять.
— Куда идти? — сиплым голосом уточняет он, облизывает губы и уверяет себя, что готов увидеть кровать, вместившую бы малый филиал Национального стадиона.
В действительности все оказывается гораздо пристойнее. Когда Хёкдже опускается на безупречно разглаженное покрывало, проводя кончиками пальцев по шероховатой поверхности, из гостиной раздается громкая трель рингтона.
— Я сейчас, — смущенно обещает Шивон и выходит, прикрыв за собой дверь.
На ночном столике у изголовья громоздятся залежи книг. Несколько документов на китайском загнутыми нижними уголками убегают в недра прикрытого выдвижного ящика. Осторожно потянув хромированную ручку, Хёкдже обнаруживает внутри нераспечатанный либриум, солидную горсть таблеток экстази и разъехавшуюся от движения стопку пакетиков с травой — таких, какие толкал он сам. Или тех самых. От поразившей догадки он замирает как вкопанный и успевает лишь дернуться, когда Шивон показывается на пороге.
— Как ты… здесь все, что ты купил у меня, — лепечет Хёкдже, чувствуя себя донельзя глупо, — почему?
— Я не употребляю наркотики, — опускает голову тот. Жгучий багрянец распускается на коже шеи и выше, за ушами, пятнами трогает скулы. — Как еще я мог тебя увидеть? — тихо говорит он, поднимая глаз, и Хёкдже бросает в дрожь от такой бесхитростной откровенности. Гнетущая тоска норовит окончательно придавить его к земле, расплющить и оставить засыхать. В темноте за окном кристаллизуется всполох молнии, сопровождаемый оглушительным громовым раскатом. Шивон вздыхает.
— Я постелю себе в гостиной.
Лишь устав ворочаться в непривычно просторной постели, пахнущей чистотой и кондиционером для белья вместо въевшегося, пожалуй, во все поры, сладковатого душка марихуаны, Хёкдже соображает, почему его не отправили ночевать в находящуюся в опасной близости от входной двери гостиную. Возможно, все еще можно переиграть. Отчаявшись заснуть и не зная, чем себя занять, он зажигает боковые бра, устраиваясь поудобнее. Наверное, здорово валяться вот так поздним вечером, завернувшись в одеяло, щелкать кнопками, переключая каналы телевизора. Или просто так. Чушь какая-то лезет в голову в третьем часу ночи. Во всем доме царит торжественная тишина, даже гроза давно стихла. Уткнувшись носом в сбитую в ком подушку, он наконец засыпает.
Хёкдже будит осторожное прикосновение к плечу, с которого сползла чужая футболка. Раннее утро нежной дымкой льется сквозь проем высокого сводчатого окна, и есть только сонная нега и ничего из вчерашних терзаний. Такое утро создано для вечности, а не рваных сожалений об упущенных возможностях.
— Прости, — торопливо извиняется Шивон, одергивая руку, — не хотел тебя будить.
— Ты куда? — хрипло спрашивает Хёкдже, запретив себе думать об ускоряющемся сердечном ритме, и выкарабкивается из-под теплой тяжести одеяла, не ощущая холода. — Сюда иди, — получается грубовато и совсем не то, что он хотел сказать на самом деле. — Давай сейчас, а? — и встретив недоуменный взгляд, решается, выдохнув, как перед прыжком с головокружительной высоты. — Трахни меня уже. — Он хочет добавить: «И я пойду», — но язык не поворачивается. Брови Шивона грозят преодолеть любые законы физики и анатомические ограничения.
— Ладно, — в конце концов выдавливает он и это самая дурацкая ситуация в жизни Хёкдже, если не считать того случая, когда… хотя, нет, самая дурацкая вообще.
Жмурясь от неспешных касаний пальцев и губ, Хёкдже не может отделаться от мысли, что девчонкам, оказывается, бывает не так уж плохо. И еще о том, что валяться в чужой постели с разведенными коленями совсем не так стыдно, как представлялось. Насаживаясь на настойчивые пальцы, стараясь не поднимать бедра и не дергаться, чтобы не причинять неудобств Шивону, чей рот занят его членом, Хёкдже едва ли в состоянии думать о тонкостях динамики гендерных взаимодействий. Он тихо вздыхает и кусает губы, чтобы не застонать, не заскулить или не взвыть от чудовищного тактильного пресыщения. А потому едва не плачет от разочарования, когда предвещающий оргазм тонкий писк, от которого плотно закладывает уши, умолкает, стоит Шивону перехватить его член у основания, а потом и вовсе отстраниться.
— Что за хуйня?! — не слишком любезно выплевывает Хёкдже, открывая глаза и хлопая мокрыми колкими ресницами, чтобы картинка прояснилась.
— Я пока не умею делать это в одежде, — сухо отчитывается Шивон, щелкая пряжкой ремня, и если бы не подрагивающие руки и бешеный блеск в глазах, можно было бы решить, что тот безмятежно спокоен. Даже дыхание не сбилось. Когда раздается острый пластиковый шорох, Хёкдже предусмотрительно опускает веки. Мучительное болезненное ощущение вспарывает до предела натянутые нервные окончания, когда напряженный член входит в его тело, отчего собственное возбуждение значительно рассеивается. Девчонкам хорошо, им можно плакать. И царапаться, наверное.
Шивон тяжело дышит, нависая сверху, узор тонкой вены вздымается на виске, всегда аккуратно уложенная челка агрессивно топорщится. Если он так смотрит на всех, с кем спит, неудивительно, что за ним вечно плетется целый взвод отвергнутых — плавящий кости жар расползается вверх по позвоночнику Хёкдже, распаляясь на клеточном уровне, выжигая остатки сознательности. Инстинктивно подавшись вперед, он скрещивает лодыжки упираясь пятками в поясницу Шивона, пальцами цепляется за плечи, скользя взмокшими ладонями по четко очерченным мышцам, запрокидывает голову, когда удовольствие от боли становится невыносимым, подставляет горло, беззвучно умоляя сделать что-нибудь — что угодно, и кончает, потеряв на миг способность испытывать доступные физиологией чувства. Даже когда полуобезумевший Шивон, изливаясь на кожу Хёкдже, забрызгивая, кажется, всю поверхность его тела, у него не хватает духу возмутиться.
Зыбкий туман за окном понемногу рассеивается, солнце куда уверенней расчерчивает лакированный узор на паркете. Хёкдже и хотел бы поскорее убраться восвояси или забыться сном, но Шивон целует его так, будто собрался на собственную казнь — так, что даже в горизонтальном положении кружится голова.
Наступив по дороге на смущенно сморщившуюся резинку презерватива, Хёкдже ковыляет в душ, стараясь думать не о том, получится ли у него еще когда-нибудь сесть на задницу, а о том, что дело сделано и никто никому ничего не должен. Вместо этого поселившиеся предыдущим вечером в груди ноющая тоска и презрение отравляют торжество момента, заполняя собой межреберное пространство. Дурацкую сентиментальность не вытравить и годами кровавых драк за место под солнцем.
Когда он уже осторожно упаковывается в широкие штаны, бодрый Шивон показывается в дверях с кружкой кофе. Аромат стоит умопомрачительный. Хёкдже поводит носом, невесомый чек с размашистой подписью оттягивает руку, словно увесистый пакет с наличными. Словно рюкзак, набитый камнями.
— Так мы увидимся? — с надеждой спрашивает Шивон, заглядывая ему в глаза, и улыбается как сумасшедший. Мгновенной судорогой сводит голосовые связки.
— Конечно, — ровным тоном соглашается Хёкдже, с сожалением уклоняясь от поцелуя на прощание, — моя зубная щетка дома, — полушутя напоминает он, будто это может что-то изменить, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Из распахнутой настежь входной двери в конце темного коридора льется безудержный, нестерпимо-яркий белый свет. На запястье еще теплится прикосновение руки Шивона. Секунду поколебавшись, Хёкдже делает шаг вперед и уходит в свою жизнь, чтобы больше никогда его не встретить.