Chapter Text
Он мог бы, наверное, как-то зарегистрировать причуду, да, но... как объясняться?
"Ну, знаете" — рассуждает Мидория почти насмешливо, — "Я совершенно случайно умер, а потом обнаружил, что воскрес... и так примерно три раза, в двух из которых были повинны посторонние. А в оставшемся — я сам."
***
Впервые ликорис на своей парте он находит еще до первой смерти — сейчас Изуку точно сказать не сможет, когда именно это произошло. Факт остается фактом — лилия была яркой, большой, притягивающей внимание, и весь класс молчал, ожидая его реакции.
"Пойди и убей себя" — буквально обозначал ликорис. Изуку не знал, что с ним делать — он не хотел его трогать, и совершенно точно не хотел оставлять его на том же месте.
В тот раз он сделал единственное, что тогда смог — он просто развернулся и вышел из класса, так и не отсидев ни одного урока.
Ликорисов потом еще прилично подкидывали. В один из последних раз — конец года, количество его смертей превысило десятку, и три из них можно было бы с полной уверенностью назвать самоубийством, — у Мидории нет особых чувств на какую-то отрицательную реакцию — ликорис лежит ровно посередине его парты, причудливые изгибы лепестков действительно напоминают лапки огромного карминового паука, и Изуку смеется вслух.
Потому что ну черт подери, где они достают-то их в таком количестве?
Изуку закладывает цветок в конец новой, тринадцатой, тетради, нещадно мнет лепестки, но не жалеет.
Класс молчит и пялится.
А потом приходит Бакуго и коллапс случается.
***
Порезы и ушибы обрабатываются за считанные минуты. Кости вправляются почти автоматически. Вывихи — тем более. Шрамы от несмертельных повреждений — остаются. От смертельных... что же, с этим сложнее.
В первый раз он умирает определенно точно не добровольно. Он не знает, что конкретно произошло, но предполагает, что сломанное ребро проткнуло легкое — это самая простая возможная причина. В первый раз он умирает от внутренних повреждений, и он мог бы сказать себе, что ему показалось, но вот сам факт избиения помнит и он, и избившие его старшеклассники, и то, что он приходит в себя в переулке дико уставший, но при этом абсолютно точно целиком и полностью здоровый — объяснить простым "привиделось" невозможно.
Во второй раз — это ножевое ранение. И он может гарантировать, что нож проткнул его сердце — а еще это так же может гарантировать его испорченная школьная форма, залитая кровью буквально целиком. Никакой дыры в груди у него нет. А времени прошло... сколько, пять минут? Меньше?
В третий раз это любопытство помноженное на обиду. Не то чтобы он остро реагирует на каждое новое "иди убейся" — отреагировал свое уже, если слышать одно и то же на протяжении не то что месяцев — лет — оно теряет свою остроту. Он не чувствует, что эта попытка что-то изменит. И, разумеется, она не меняет.
На руках остается пара шрамов — из самых первых. Тех, что его причуда видимо сочла несмертельными.
Изуку убирает ванну, лепит широкие пластыри, прикрывая их бинтом и надевает кофту с длинным рукавом. И делает вид, что ничего не случилось.
***
Разумеется — разумеется! — его мама не знает ничего. Возможно ее бы и успокоила мысль, что насильственным способом Изуку не убить, но сама идея сказать ей о том, что он умирал уже не единожды причиняет ему боль. Изуку молчит даже о том, что с Бакуго они не такие уж и друзья уже давно.
Он разберется сам, а его бедная матушка — ей не стоит переживать понапрасну.
***
Он все еще хочет стать героем. Он все еще дергается каждый раз, когда видит кого-то в опасности — пусть и все его уже почти многочисленные смерти поубавили пыл.
Он все еще убеждает общество, что он беспричудный — потому что хорошо понимает, что последует, если он вдруг откроется.
У Изуку аналитический склад ума, это бесспорно. Когда он впервые точно определяет, что его воскрешения — не совпадения и не галлюцинации — первое, что он начинает обдумывать — а насколько далеко может зайти все это? Если он умрет от потери крови при потере конечности — он отрастит ее себе обратно или нет? Если ему отрубят голову? (И если вариант с головой прокатит — прокатит ли вариант с полным уничтожением мозга?) Как много смертей подряд он сможет вытерпеть? Что если он умрет от яда — продолжит ли он умирать и возрождаться до тех пор, пока яд из организма не пропадет? А если от болезни — может ли он возродиться полностью здоровым? А если он болел на протяжении долгого времени?
Как много людей захотят знать то же, что захотел узнать он? Как много из этих людей будут готовы пытаться узнать это насильно?
Нездоровое любопытство щекочет его изнутри, и он чувствует себя почти что мазохистом.
И, что ж, если падение не убивает его — значит ли это, что он может летать?
***
Он уже на самом краю, когда слышит крик.
Звук настолько громкий, что слов не разобрать, только что-то похожее на "стой" цепляется в голове — Изуку вскидывает голову, успевая узнать кричащего — он более чем в трехстах метрах от него, — это если не считать высоту здания, — но звук все равно оглушает.
Изуку действительно удивлен видеть дневного героя так поздно ночью — но не то чтобы у него есть время подумать об этом. Уши слегка болят, когда он все-таки делает шаг. Он управляет полетом достаточно хорошо для того, чтобы приземлиться шеей, а не головой — он все еще не выяснил каковы последствия повреждения мозга при возрождении, — и мимолетом радуется, что выбрал дом с богатой растительностью вокруг. Никто определенно точно не видел, как он приземлился.
Из хороших новостей — кому-то было не наплевать на него.
Из плохих — чертов Сущий Мик только что видел, как он спрыгнул с десятиэтажного здания. Упс.
Крови на асфальте нет — Изуку встает — звук со стороны улицы уже не раздается так громко — но он направлен в его сторону.
Герой с причудой голоса не имеет права орать в два часа ночи даже несмотря на то, что кто-то пытается условно покончить с собой, стройка заброшена, а ближайшие жилые дома — позади него, Изуку понимает это достаточно хорошо, чтобы успеть собрать себя с земли — и, черт подери, его причуда решила, что вывихнутый мизинец — несмертельный урон.
По его расчетам должно было пройти две минуты — в худшем случае три. Больше четырех — Мик был бы уже здесь. Изуку поворачивается и слушает. Он почти уверен, что Сущий Мик плохо слышит — особенности его причуды должны были защитить его уши, а значит барабанные перепонки совершенно точно толще, чем у нормальных людей. Впрочем, если причуда не позаботилась о нем — тогда перепонки у Мика совершенно точно множество раз рвались — и грубели, зарастая обратно. Сущий Мик не может хорошо слышать по определению.
Мик быстро находит дырку в заборе, пробирается на территорию стройки — изучает место его падения.
— Что за черт, — слышит Изуку, начиная свое движение за углом дома. — Эй, ребенок! Отзовись, коль живой!
Есть шанс, что Мик захочет проучить "шутника" и останется стоять со стороны проделанной дыры в заборе. Есть шанс, что Мик попытается его найти или дождаться чтобы уверится что с ним все в порядке — и, если они и столкнутся, Изуку скажет, что у него причуда парения и не стоило поднимать такой шум. Изуку, к своему стыду, не настолько хорошо знаком с настоящим характером Мика — он слушал его радио и знает, что тот и вспыльчив и эмоционален, но не знает, насколько образ на радио наигран.
Изуку предпочтет с ним не сталкиваться — а в заборе есть и другая дырка.
***
Изуку думает над словами Бакуго — спрыгнуть с крыши? Легко. Он мог бы позвать его туда и сигануть прямо на его глазах. Это принесло бы ему мрачное удовлетворение.
И огромную, огромную массу проблем, если подумать.
Бакуго сломан — Изуку видит это достаточно хорошо, потому что надлом, хоть и не физический, почти что ощущается в воздухе тяжелым запахом застоявшейся крови. Мидория вспоминает, как видел его в кругу семьи — и задает себе вопрос. А смог бы он так же грубо ругать собственную мать? А смог бы он так же ровно принимать все бранные слова от матери? Он точно знает, что нет — но, вероятно, Кацуки выработал какую-то резистентность. За столько-то лет?
Бакуго сломан и теперь ломает всех вокруг, и Изуку с этим не согласен, но не то чтобы он мог с этим что-то сделать.
Пока что.
***
Умирать больно. Вообще-то говоря, это такая банальная истина, с которой он не ожидал столкнуться.
В первые две смерти его организм полон гормонов, которые в том числе перегружают и снимают острое ощущение боли. В третий раз количество потерянной крови так чертовски дурманит его, что жжение и резь в ранах его к концу уже не заботит.
В остальные прочие разы он умирает достаточно быстро, не успевая прочувствовать весь спектр.
Смерть от удушья же... кажется неожиданно конечной.
Впрочем, она вполне может быть конечной — омерзительное существо то ли из ила, то ли из слизи и грязи пытается буквально вползти внутрь него, и это омерзительно до рвотных позывов, и слизь блокирует ему горло, забивает ноздри и носовую полости, не давая дышать, не давая думать, только пальцы на руках сжимаются, хватая все ту же слизь.
Он не уверен, успел ли он умереть, но это было без вариантов — самое ужасное чувство из всех им испытанных ранее.
Но это не важно. Потому что его спасает сам Всемогущий. Человек, которого он боготворит с самого детства. Человек, на которого он чуть ли не молится, человек спасший тысячи и тысячи жизней. Человек, к которому у него всего один вопрос.
Все становится совершенно не так, когда Всемогущий, не позволяя ему задать вопрос, буквально перебивая его, заставляет Изуку замолчать.
— Что делает паучья лилия у тебя в тетради, молодой человек?
Мидория хлопает глазами, и Всемогущий хмурится. Изуку видит, что он нервничает — и нервничает сам, сильно. Молчание затягивается на долгую минуту, а затем Всемогущий делает две вещи — он перелистывает куда-то на середину, размашисто расписывается, впихивает в руки Мидории блокнот и смазано прощается.
— Нужно отнести преступника в участок! — говорит он, делая прыжок, и Изуку, сам не понимая как и зачем просто хватается мертвой хваткой в своего идола.
И летит.
***
— Значит, и лилии..?
— Я не в обиде, — преувеличенно-бодро говорит Изуку. — Я все понимаю. У меня нет причуды, и это не нравится остальным.
Скелет, — Всемогущий! — хмурится, рассматривая его тетрадку, а Изуку впервые за много месяцев чувствует одновременно целую массу совершенно разных эмоций — от подобострастия, до мелкого трусцового страха, и нет ничего удивительного в том, что у него сводит мышцы лица, а зубы предательски стучат от волнения.
Ликорис, уже давно сухой, возвращается на свое место обратно в задний форзац. Всемогущий рассматривает его анализ.
— И ты хочешь быть героем, не так ли? — скорее утверждает, чем спрашивает Всемогущий.
Он выглядит откровенно страшно — нездорово. Бледный и худой, и шатающийся, и глаз почти не видно, так глубоко они впали.
— И я хотел с-спросить, — зубы отбивают чечетку, Изуку прикусывает язык. Эмоции накрывают волной, потому что он боится ответа на свой вопрос. Потому что он знает, что ему ответят. — Могу ли я...
— Стать героем, — за него заканчивает мужчина.
Тетрадка хлопает листами, когда Всемогущий закрывает ее одним движением руки. Ветер шевелит его волосы, и Изуку старается не смотреть ему за спину — вниз. На город. С такой высоты он еще, кажется, не прыгал ни разу.
— Оно надо тебе? — устало спрашивает Всемогущий. — Я могу сказать тебе категоричное "нет", молодой человек, и тогда я, вероятно, уберегу тебя от близкой смерти.
Изуку вздрагивает — и чувствует куда более крупную дрожь по сравнению с той, что сковывала его до этого времени. Он не знает точно что именно вызывает ее — "нет" или обещание, что это "нет" может хоть как-то уберечь его. Особенно — от смерти.
— Однако, — говорит Всемогущий, и у этого "однако" какая-то неправильная интонация . — Ты когда-нибудь думал о других способах геройствовать? Не бить плохих парней на передовой, а анализировать злодеев издалека, передавая информацию ударным отрядам?
Изуку вспоминает Ночноглаза — небоевого героя с небоевой причудой.
Он не хочет быть как Ночноглаз. В смысле — Ночноглаз крутой герой, полезный герой, так же, как и остальные герои спасший многие жизни, но Изуку не видит себя, запертым в стенах офиса девяносто пять процентов рабочего времени. Какой смысл ему отсиживаться в стороне, если он буквально может умереть и воскреснуть, в то время как остальные этого не могут? Изуку знает, что его причуда — не просто сильная. Она уникальная. Он хочет ее использовать — и при этом предпочтет, чтобы никто не узнал о ней. Он всю свою жизнь мечтал о невозможном.
— Твои наблюдения о Леди Горе и Древесном Камуи выглядят очень полно, — добавляет он. — Далеко не каждый может уловить подобное, а в интернете про них, особенно про Леди, пока ничего особого нет. С такими умениями ты был бы прекрасным детективом.
— Спасибо, — выталкивает он и кланяется.
В носу щекотно и тянет где-то под языком. Перед глазами все пляшет, и Изуку в несколько этапов осознает, что это слезы.
— Но ты, конечно же, хочешь быть "настоящим" героем, — продолжает Всемогущий, вставая и протягивая тетрадь снова. — Ты можешь попытаться, мальчик. Может быть, у тебя даже получится. Когда будешь решать окончательно — просто вспомни, к чему приводит работа героя.
Он показывает на себя — понимает Изуку, и снова кланяется. По переносице мокро катится слеза, и он чуть дергает головой, пытаясь от нее избавиться.
— Спасибо вам, Всемогущий, — снова булькает он, и Всемогущий снова увеличивается в несколько раз.
***
Это его вина — это только его вина, это он отвлек Всемогущего. Это из-за него Всемогущий потерял бутылки в полете, а теперь этот грязевой монстр пожирает Бакуго, так же, как до этого пожирал Мидорию, и Изуку видит ее.
Панику в глазах бывшего друга. Животную предсмертную панику.
Он самоубийца? Да.
Но он просто ничего не может с собой поделать.
***
Когда Всемогущий предлагает ему свою силу — кто он, черт подери, такой, чтобы отказаться?
***
Тренировки практически убивают его — он занимается так много, что его тело практически не выдерживает нагрузок. Инко хлопочет и старается минимизировать его напряжение заботой и добротой, и Изуку благодарен ей.
Ее забота, разумеется, никак не помогает справляться с постоянным физическим стрессом напополам с полной потерей возможности даже попросту убежать от агрессоров.
Один из новых ликорисов он просто сжигает на крыше школы. Цветок гореть не хочет — влажный, он скукоживается, но огонь из зажигалки не перенимает, и Изуку устало смотрит на него — этим он занимается вместо обеда. Весь обеденный перерыв он пытается сжечь ликорис.
Он не сразу замечает, что пламя лижет пальцы и ладонь, а не цветок, и кожа пузырится — хорошо, что левая. Школа не простит ему невозможность писать. Изуку убирает огонь, и боль появляется далеко не сразу. Ликорис, черный, потерявший всю свою яркость и устрашающую форму, лежит на бортике. Ему приходится замотать руку, обработав противоожоговой мазью. Мазь он не использовал уже очень давно — Бакуго уже давно не прожигал его до кожи, и Изуку не знает, с чем это связано — с улучшимся контролем над причудой, страхом разбирательств, если Изуку пожалуется, — впрочем, кто ему поверит, — или с неожиданно проявившейся жалостью.
— Что ты здесь делаешь, задрот? — в голосе звучит что-то похожее на рычание.
Ох, вспомни солнце...
Изуку заталкивает бинты глубже в сумку и улыбается.
— Обедал, Каччан, — отвечает он, зная, что его прозвище стригеррит.
Прозвище остается без внимания. Кацуки смотрит на него, перекрывая вход, и он выглядит и зло, и одновременно задумчиво, Мидория закрывает сумку, обдумывая, как ему пройти вниз. Вскоре начнется урок, и если Бакуго учителя простят не только опоздание — но и полноценный прогул, Мидория же проблем из-за задержки не оберется.
— Не пори херни, — тут же беленится Бакуго. — Ты ушел сюда с этим... цветком.
— Так ты беспокоишься?
Это должно сработать.
Это работает.
Взрывы звучат знакомо, и Изуку почти завидует ему, чувствуя тянущую отвлекающую боль в коже ладони. Бакуго разворачивается.
— Завались нахер, — советует он и уходит.
Изуку выжидает минуту, надеясь, что Бакуго не поджидает его внизу лестницы, и возвращается обратно в класс, успевая прямо перед преподавателем.
***
Тренировки практически убивают его.
Изуку понимает, что это не пустой звук только через три месяца.
Это происходит после занятий — в целом, ничего необычного, и это даже не одноклассники — ученики с параллели, у одного из них явно причуда усиления удара — или, возможно, накопления и высвобождения, у Изуку нет времени анализировать. Потому что его вырубает первым же очень и очень неудачным прямым ударом в нос.
Он хорошо понимает, который час — он выходит из школы сразу же, как заканчиваются занятия. Когда он приходит в себя — над ним, коленями в грязи переулка сидит Бакуго. Изуку открывает глаза, чтобы уверится в этом — и Кацуки выглядит не просто взволнованным — Изуку читает чистую панику в его глазах — почти как и та же, когда он был под атакой грязевого монстра.
— Мидория! Черт подери, Мидория!
В носу омерзительно хлюпает кровь — но, судя по тому, что ни голова, ни сам нос не болит — удар оказался смертельным.
— Блядь, — хрипит он, и Кацуки над ним замирает.
Блядь. Кацуки отшатывается, и Изуку удается перевернуться, наполовину сплевывая, наполовину выбивая из носа потоком воздуха всю кровь — и, боже, ее много. Он не уверен, что именно так потрясло Бакуго. Он надеется, что это было бранное слово, вылетевшее на автомате. Он надеется, что Бакуго не успел прощупать его пульс — а точнее его отсутствие. Изуку бросает взгляд наверх и понимает, что солнце сместилось больше, чем он мог бы предположить. Он вынимает чудом не пострадавший телефон из кармана штанов и смотрит на время.
Полчаса.
Он провалялся по меньшей мере полчаса в переулке недалеко от его школы.
— Все в порядке, — стараясь звучать как можно гнусавее говорит он все еще сидящему Бакуго.
Кровь стекает по подбородку и капает на белую рубашку, у Изуку нет сил даже на то, чтобы улыбнуться, он чувствует себя так, словно по нему проехали танком. Молчание Кацуки не помогает никак, и он предпринимает первую попытку подняться.
Ему удается.
— Все еще переживаешь?
Это должно сработать.
Это не работает.
— Ты ебанулся? — непривычно-тихо уточняет Куцуки, и у Изуку падает сердце. — Это что, блядь, такое, было?!
— Конфронтация? — максимально нейтрально предполагает Изуку.
— Ты, блядь, лежал на земле и не отзывался! Весь в крови! Это не конфронтация, Деку, тебя чуть не убили!
О.
О-о. Он не понял. Он ничего не понял, у него просто сработал механизм защиты. Он действительно хотел быть героем, Бакуго — неудивительно, что он, увидев Изуку в таком состоянии, мимо не прошел.
— А, ха, — говорит Изуку, даже не пытаясь убрать сарказм из голоса. — Добро пожаловать в мою жизнь.
Он почти что показательно открывает рюкзак, достает из него аптечку и салфетки и начинает приводить себя в порядок. Убирает бардак на подбородке, проверяет нос, прощупывая, промокает кровь с переносицы, с пальцев.
— Эй, Деку, — зовет его Бакуго, поднимаясь на ноги — его колени в грязи и, кажется, в его крови. Он поворачивает к нему руку и водит ладонью перед глазами. — Сколько пальцев?
— У меня нет сотрясения, — отвечает Изуку уверенно. — Два пальца, Каччан.
— Тогда какого хера?!
Изуку жмет плечами.
И коллапс случается.
***
Что удивительно — Бакуго к нему больше не цепляется.
Что еще удивительнее — его вообще теперь стараются обходить стороной, и он не уверен, чья эта заслуга — Бакуго или тех учеников с параллели, которые убили его — а потом он вернулся невредимым на следующий же день. Он просто надеется, что ученики так и не поняли, что причиненный ими урон был смертелен.
***
—...и кстати, Мидория тоже подал заявку в UA!
Класс орет и улюлюкает, и учитель давит ухмылку. Класс смеется, и Изуку хочется оказаться где-нибудь не здесь. У него слегка темнеет в глазах — сегодня он спал не больше четырех часов. На пляже еще осталось, что убирать, а времени почти нет. У него есть о чем беспокоится, и это точно не неверие и издевательство ровесников.
Всемогущий описывал, что его тело взорвется, если он примет силу без должных тренировок, что его тело не выдержит, и Изуку думает — что ж, его причуда смогла бы с этим бороться? Подрывая самого себя раз за разом, он, наверное, добился бы того, чтобы первопричина умирания была устранена — но он не уверен, что организм примет как первопричину — слабые мышцы или новую причуду. У него есть две версии — либо его тело отматывается до того времени, как он получает смертельное ранение, то есть практически — путешествует во времени, — либо организм берет свои ресурсы на стрессовую, резкую, совершенно нереальную в физическом плане реанимацию и регенерацию. В первом случае организм подавит Один за всех. Во втором — постепенно будет наращивать необходимую мышечную массу.
Не то чтобы он хотел бы проверить.
Изуку продолжает задаваться вопросом — а что именно запускает сердце? Почему иногда нужно больше времени на восстановление? Почему клетки мозга не умирают, если он лежит мертвым больше получаса? Почему его сердце и нервная система не отказывают от таких шоковых нагрузок?
Он бормочет. Он бормочет бессвязно и очень тихо, но люди вокруг — они слышат постоянный поток неразборчивых слов, и людей это раздражает. Не сразу Изуку понимает, что таким образом он закрывает себя от общего возмущения класса. Он прогнозирует новый ликорис назавтра — а может быть и не один.
Бакуго молчит, и это подозрительно.
***
Подозрения оправдываются. Бакуго перехватывает его после школы, и он в холодной ярости, резко контрастирующей с его горячими ладонями. Он держит Изуку за шею со спины, и со стороны даже может показаться, что это поза скорее дружеская, чем угрожающая, Кацуки уводит его в пустой класс, и Мидория подчиняется — потому что с Бакуго лучше не спорить. Он думает, что Бакуго будет ругаться по поводу поданных документов, и, в целом он не ошибается.
Почти.
— Совсем поехал, Деку?! Ты себя защитить не можешь! Себя защитить не можешь, а продолжаешь лезть на рожон! Ты не пройдешь экзамен, придурок, и подставишь не только себя, но и тех, с кем тебе придется проходить практическую часть! Ты только пострадаешь!
Изуку смотрит на него. Бакуго взбешен. В чем-то он, наверное, прав. Беспричудный, оказавшийся на поле, полном боевых роботов — что ж, он явно доставит массу неприятностей тем, кому придется спасать его от его же безумства и неосторожности. Но UA официально открыла возможность беспричудным поступать даже на геройский курс — неслыханное дело, если подумать. Не каждый с причудой может пройти — а тут уж... звучало скорее как шутка. Вот только он не беспричудный.
А когда будет практическая часть — у него так же появится и настоящая, силовая причуда. Он не будет обузой.
— Почему, скажи мне, почему ты не можешь поступить на общеобразовательный? На курс поддержки? Черт подери, Деку, ты же не тупой! У тебя есть мозги, и они работают! Всегда, пока дело не касается геройства!
Изуку по-птичьи склоняет голову вбок. Он... переживает? Он не общался с Бакуго почти два месяца — с того момента, как тот нашел его в переулке. Что произошло?..
— Каччан, тебе не стоит...
— Что "не стоит", Деку?! Переживать?! — рявкает он. — Я не переживаю, придурок, я в ярости! Ты не можешь защитить себя от школьных хулиганов, но хочешь защищать других от настоящей опасности?!
Что-то точно произошло. Что-то, что заставило Бакуго пересмотреть свои взгляды. Что-то, что заставило его признать, что Мидория не так бесполезен — удивительное дело, если подумать. Кажется, ему понадобилось для этого просто... возродится на его глазах? Изуку отстраненно думает о том, что раз уж Бакуго смог пересмотреть собственные взгляды, наверное, смогли бы и другие. Но Кацуки другой. Он был его другом, он знает его лучше, чем кого-либо в этой школе — даже несмотря на то, что без малого десять лет они сохраняли дай бог если холодный нейтралитет. Изуку хочет ему ответить, что ему просто не стоит лезть не в свое дело, но Кацуки уже наступил на горло собственной гордости — и это неслыханно для него.
Возможно, думает Изуку, тут постарался не только сам Кацуки. Возможно его уже чинит кто-то — может ли быть такое, чтобы его родители вдруг озаботились психологическим здоровьем отпрыска? Курсы по управлению гневом, возможно?
Это смешно. Это смешно — и чертовски похоже на правду, потому что судя по тому, как Бакуго хмурится с закрытыми глазами, как дергается его челюсть — он считает про себя.
— Каждый пятый подросток, покончивший с собой — беспричудный.
Изуку отшатывается от Бакуго, когда тот произносит это вслух. Это никак не пересекается с темой, что они обсуждают. Это никак не похоже на запугивание, которого он ожидал. Бакуго не открывает глаз, будто просто не может его видеть, и Изуку упирается спиной в стену. Руки Бакуго искрят, и он хмурится — и жмурится, и в какой-то момент отворачивается вовсе.
— Семь процентов всех убитых подростков и детей — беспричудные, убитые на почве ненависти, — добавляет он подозрительно сипло.
Изуку моргает, пытаясь осознать — да, он тоже видел эту статистику, да, он знает, что люди до сих пор убивают непохожих — так же, как раньше убивали людей с причудами, теперь убивают беспричудных, потому что это общий видовой инстинкт, потому что если непохож — значит опасен. Он так же хорошо знает статистику — Виджилатны часто расправляются с группировками, убивающими беспричудных — это подобно природному круговороту, потому что официальные правоохранительные структуры благосклонно (высокомерно) закрывают глаза на проблемы дискриминации.
Но Бакуго? Ему эта статистика зачем?
— А ты, ты, ведешь себя, будто ты, блядь, бессмертный, будто тебе, блядь, нипочем, будто, блядь не тебя избивали до полусмерти, будто не тебе каждый гребанный день предлагают самоубиться, и, боже, блядь, я, блядь, предлагал тоже!
Его голос срывается, и Изуку чувствует почти жизненную потребность оказаться где-нибудь еще — подальше от истерикующегоВ который раз в ПБ прилетает, это не ошибка, здесь не должен быть "истерящий". Бакуго, явно не понимающего, что делать с собственными чувствами.
Изуку не переживет его слез — потому что Кацуки не простит ему то, что он видел их.
Но Бакуго перекрывает собой единственный выход. Бакуго прекрасно знает, что он точно не будет пытаться протиснуться мимо него — и, что ж, Изуку ждет, когда рванет, потому что у него больше нет никаких других опций — и он совершенно точно не готов как-то отвлекать Бакуго от всего того, что он сейчас пытается переварить.
— Что ты будешь делать, когда не пройдешь экзамен? — почти через три минуты молчания спрашивает Бакуго удивительно ровно.
Его плечи больше не ходят ходуном, его спина распрямляется, он поднимает голову, а с ладоней больше не падают искры.
— Я пройду.
Бакуго зло вскрикивает, как только осознает сказанное, на одной из ладоней, опущенной вниз, расцветает большой взрыв, из-за которого его отталкивает вбок, он мотает головой, а парты и стулья ударной волной сдвигает к концу класса, и Изуку тоже вжимает теплом в стену еще сильнее, а затем — Бакуго просто вылетает вон из кабинета. Изуку оседает вниз.
Бакуго капитулирует — впервые на его памяти.
***
— Если ты помрешь на этом экзамене — я убью тебя, — рычит ему Бакуго, когда они пересекаются на входе в UA.
Изуку хихикает — это нервы и непоследовательность заявления, и его трясет всего, потому что он только сегодня получил эту новую силу — и он понятия не имеет, как ее запустить, как она проявится и что с ней делать. Он говорит себе, что пройдет, он заявил Бакуго, что он пройдет — но на деле — сколько шансов, что он сможет разобраться в причуде прямо посреди экзамена? Сколько шансов, что причуда убьет его, даже несмотря на все то, что он сделал для того, чтобы она жила в нем?
— И тебе удачи, — бурчит он вслед.
И спотыкается.
***
Сущий Мик действительно громкий даже когда находится не в зоне боевых действий. Изуку вспоминает ночь и крышу, и думает — что Сущий Мик хороший герой, и хорошо, что он обучает новое поколение героев.
Письменный тест оказывается до смешного легким.
***
Чего не сказать о тесте боевом.
***
Его причуды неплохо сочетаются, думает он. Одна причуда убивает его, другая — не дает умереть. Он знает, что ему нельзя умирать здесь и сейчас — но он ничего не может сделать, потому что он уже летит вниз с высоты многоэтажного дома, и у него сломаны обе ноги и рука, и его причуда, — его настоящая причуда ничего с этим не делает, потому что он не умирает от переломов (хотя, вполне возможно немного — от боли). Он знает, что ему нельзя умереть сейчас, потому что его тело устало до невозможного предела — а значит, все вокруг успеют заметить, что он физически умер, а затем воскрес, и теперь слова Бакуго играют новыми красками — потому что он действительно сможет его убить, если Изуку сейчас разобьется насмерть.
Он судорожно пытается придумать, как именно извернуться, но земля — земля уже очень близко.
Его спасает та девочка, спасать которую кинулся он сам.
Возможно — это именно то, о чем говорил Бакуго.
У него нет ни одного очка за практический экзамен.
***
Инко успокаивает его — и она, к счастью, не знает, что не далее, как пару часов назад у ее сына были сломаны три конечности. Она, наверное, даже слегка радуется — Изуку знает, как она боится отпускать его становиться героем. Изуку знает, как она боится потерять его, особенно после того, как его отец уехал.
***
Прыжок с крыши, пожалуй, самый любимый его способ. Нет, умирать больно в любом случае — но в этом случае Изуку хорошо запоминает ощущение полета — и это ощущение нравится ему, очень и очень сильно — достаточно, чтобы переживать острую боль перед отключением и обновлением. Изуку думает о том, придется ли ему передать Один за всех дальше? Или обратно Всемогущему? Всемогущий говорил, что он ищет себе преемника, и, думает Изуку, у него должен быть кто-то еще на примете. Кто-то более подготовленный. Кто-то более сильный.
Изуку думает — не прицепилась ли его собственная причуда к силе Один за всех, и не станет ли он смертным после передачи силы, и думает, что не будет проверять, когда Всемогущий придет забрать эту силу. Он отдаст ее. В конце концов, все ошибаются, и Всемогущий мог ошибиться на его счет. А так — сила перехватит дальше поистине полезное дополнение — реанимацию при летальном исходе.
Изуку любит чувство полета настолько, что, пока Инко на ночной смене, он поднимается на крышу трижды, про себя уверяя, что это — проверка границ его причуды.
***
Потом приходит письмо, и в видеофайле Всемогущий объявляет ему, что он прошел.
И новая жизнь — начинается.