Work Text:
Эндрю повторял это снова и снова. Раз за разом. Бесцветно. Равнодушно. Со стылым холодом, обмораживающим все внутри – и снаружи.
Ненавижу тебя.
Эндрю повторял это так часто, что в какой-то момент уже не был уверен, кого из них двоих пытается убедить сильнее; кому из них двоих озвучивал взрастающий процент ненависти.
Девяносто процентов.
Девяносто два.
Девяносто четыре.
Эндрю повторял это до того упрямо.
Что не успел отловить ту секунду, когда перестал верить самому себе.
Но – что гораздо страшнее – не успел отловить ту секунду, когда ему перестает верить Нил чертов Джостен.
***
Иногда Эндрю повторяет это до сих пор – почти как успокаивающую мантру, которая нихрена не успокаивает.
И знает – ни один из них в его слова больше не верит.
***
Эндрю казалось, что у этого будут последствия.
Спать рядом с другим человеком для него – непривычно и незнакомо. Это – личная запретная территория, на которую он не планировал никогда и никому позволить ступить.
И, тем не менее, каким-то образом Эндрю оказывается в этой секунде.
Открывает глаза, промаргиваясь после сна – и тут же вмазывается в нелепо-спящее лицо Нила. С распластанной по подушке щекой, с беспорядочно рассыпанными волосами, с чуть приоткрытым ртом, из которого только чудом не стекает на наволочку слюна – представив это, Эндрю должен бы испытать отвращение.
Но почему-то не испытывает.
Прислушавшись к себе, он в принципе не может ни капли отвращения к происходящему отыскать. А то, что все-таки находит – оказывается очень от отвращения далеко. Пора бы уже привыкнуть, наверное – но это все еще становится неожиданностью после каждого пробуждения.
В ту, самую первую их совместную ночь, Эндрю думал, что вообще уснуть не сможет – на деле же не мог лишь вспомнить, когда в последний раз так крепко и спокойно спал.
Кажется, что никогда.
Слишком рано научился спать чутко, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу. Сначала – испуганно съеживаясь от любого звука, позже – заталкивая страх поглубже и готовясь обороняться.
Вот только Нил никогда обороняться не вынуждал.
Даже во сне он держит свои руки при себе, засунутыми под подушку, явно намеренно – и это в то время, как сам Эндрю обнаруживает собственную ладонь, покоящейся на его бедре.
В грудной клетке что-то сдавливает, бинтами накрепко перехватывает – не неприятно, а от того тревожно.
Прям бесит.
Осторожно убрав ладонь с бедра Нила, Эндрю поднимает ее выше. Выше. Едва уловимо прижимает пальцы к шрамам на щеке.
Ждет.
Присматривается.
Ничего. Продолжая смешно посапывать, Нил так и не просыпается – и это при том, что обычно он спит едва ли не более чутко, чем сам Эндрю, и подскакивает при любом изменении в окружении, тут же хватаясь за невидимый нож.
Или, может, за невидимый пистолет – здесь четкой определенности у Эндрю нет, а прямо он никогда не спрашивал.
Хотя уверен – Нил ответил бы.
С некоторых пор он всегда отвечает и явно взял себе за новую жизненную цель никогда больше не лгать.
Нил чертов Джостен, вечный мученик с его вечными крайностями.
Давление в грудной клетке становится сильнее – едва удается удерживается от того, чтобы передернуть плечами.
Тем не менее, от его, Эндрю, касания Нил все еще не просыпается – и это очень многое говорит о его уровне доверия. О чем, вообще-то, лучше не думать – лучше не знать, куда мысли могут привести.
Вместо этого Эндрю принимается осторожно водить пальцами по знакомым, давно и тщательно изученным шрамами; скользит ладонью дальше. Едва уловимым касанием оглаживает бровную дугу, лоб, спускается на переносицу.
Эндрю с точностью до миллисекунды может назвать тот момент, когда Нил наконец просыпается. Он не открывает глаз, выражение его глупого лица ни капли не меняется, темп его дыхания не сбивается и, Эндрю почти уверен – даже сердечный ритм с высокой вероятностью остается тем же.
Никаких внешних признаков.
И все равно – Эндрю знает.
Это скорее на уровне инстинктов, чем на уровне осознанного и рационального – просто что-то меняется в тот момент, когда подушечка большого пальца эфемерно скользит по пушистой щетке ресниц.
Нил больше не спит – и наверняка знает, что Эндрю это понял. Но, тем не менее – позволяет ему и дальше делать все, что вздумается.
Всегда позволяет.
Неизменно отвечает «да» на один и тот же вопрос. Не устает повторять, что, если дело касается Эндрю – его «да» никогда не изменится.
Еще одна вещь, о которой лучше не думать – и продолжать свой вопрос задавать.
Ладонь Эндрю полностью ложится на это глупое лицо, накрывает скулу и висок – уголок губ Нила чуть дергается, тут же возвращаясь в исходное положение. Не улыбка – но что-то, опасно близкое к этому.
Ну бесит же, а.
Эндрю знает – он мог бы сейчас сделать все, что захочет. Поцеловать. Повалить на спину и собой накрыть. Продолжить свое изучение – уже куда более детальное и обстоятельное, не ограничивающееся лишь лицом.
И ответом ему было бы снова и снова – да.
Да.
Да .
Так много, раз за разом Нил ему отдает – а Эндрю…
Стоп.
Лучше мысленную цепочку не продолжать.
Это тоже – в копилку «не думать». Нил плохо на него влияет – с ним думать бесполезно, невозможно; с ним мыслительная деятельность ведет куда-то не туда и больше вредит, чем помогает. И не думать при этом с ним тоже – губительно, потому что попробуй узнай, к каким последствиям следование инстинктам приведет.
Но, тем не менее – сейчас, в тишине спальни, в уюте утра, Эндрю себе это позволяет. Не думает – просто действует по наитию.
Убирает ладонь с лица Нила – у того нос едва уловимо, с очевидным недовольством морщится, и это совсем, совсем не мило.
До чего же бесит, а.
Засунув руку под подушку Нила, Эндрю нащупывает пальцами его запястье – тянет на себя. Тот легко поддается, позволяя.
Вновь и неизменно.
Следующий вдох чуть-чуть стопорится – Эндрю заставляет себя дышать выверенно, ни на такт не сбиваясь.
И, не оставляя времени, чтобы передумать – чтобы задуматься в принципе.
Кладет руку Нила на свою поясницу.
Эндрю не хочет этого – но все равно тут же ощущает, как его тело против воли напрягается, как позвоночник струной вытягивается; знает – Нил тоже это ощутил.
На секунду-другую они застывают.
Рука Нила так и продолжает расслабленно лежать на пояснице – он не притягивает Эндрю ближе, не прижимает ладонь к телу. Но и не убирает тоже.
Оставляет ему выбор.
Бесит.
Бесит.
Бесит.
Настолько правильно и настолько в точку, в нужное, что – бесит. Бесит то, как Нил умеет в точку попадать, часто сам не понимая – и то, что Эндрю все сложнее этому противостоять.
И беситься тоже – все сложнее.
А затем веки Нила медленно приподнимаются.
Пронзительная синева его глаз похожа на глубину океана, в которой неизвестно, какая угроза таится – она должна колоть льдом.
Вот только совсем не колет.
Точно не тогда, когда Нил смотрит на Эндрю – хотя обманываться тот не планирует и прекрасно знает, каким он может быть с другими. Знает, как многое на самом деле в Ниле припрятано – и не устает с мрачным упоением за новыми открытиями наблюдать.
Но сейчас в глубине его взгляда – лишь грусть и понимание, за которое Нила хочется то ли ударить, то ли поцеловать.
В том, что второй вариант вообще рассматривается – Эндрю ни за что не признается вслух.
– Не заставляй себя, – в конце концов, тихо говорит Нил, чуть хрипловатым со сна голосом. – Я готов ждать, сколько нужно. И даже если ты никогда не будешь готов – это тоже нормально.
Нил – отличный лжец, то ли просто натренированный, то ли вовсе прирожденный; Эндрю знает это с первой секунды их знакомства.
Но также хорошо знает и вот что – сейчас Нил не стал бы врать.
Не в этом.
Не ему.
Желание ударить Нила становится сильнее… или почти сходит на нет – не суть. Суть в том, что так же, как против воли тело Эндрю напряглось, струной вытянулось – оно против воли и расслабляется.
Ну и черт с ним. Пусть.
Подавшись вперед, Эндрю зарывается носом Нилу в шею, укладывает ладони ему на бедра. Отбивает холодно – но тихо, опасаясь, что даже собственная стальная выдержка может пойти трещинами:
– Сто десять процентов.
Эндрю знает – Нил поймет.
Убеждается в этом, когда к виску прижимаются знакомые губы – и он отчетливо чувствует изогнувшую их улыбку.
Рука Нила так и продолжает расслабленно лежать на пояснице Эндрю.
И совсем не ощущается бетонной плитой, загоняющей в ловушку.
***
Нил отдает Эндрю все, что у него есть.
Нил неизменно отвечает «да».
Нил утверждает – он будет отвечать «да» столько раз, сколько нужно, пока Эндрю наконец не убедится в том, что вопрос больше не нужен.
Эндрю же старательно стискивает зубы, не произнося вслух тот вопрос, который даже мысленно задавать не собирается.
***
Сколько еще Нил будет готов отдавать прежде, чем устанет ничего не получать взамен?
***
Ненависть Эндрю к Нилу – демонстративная, словесная; куда более громкая, чем все, что он когда-либо озвучивал.
Куда более показательная, чем жрущее, ядовитое отвращение и презрение к тем, кого он совсем не на словах готов был убить.
Больше, чем просто готов.
Эндрю швыряет слова о ненависти легко – Нил так же легко их ловит.
Но вместо того, чтобы пасовать или забить в рамках обведенных ему десяти шагов – греет в ладонях, прячет. Зачем-то хранит.
Часть Эндрю сожалеет, что Нил больше в эту ненависть не верит.
Часть Эндрю не понимает, как Нил вообще когда-либо в эту ненависть так искренне верить мог.
***
Часть Эндрю в душе не ебет.
Как в эту ненависть мог верить он сам.
***
Губы скользят по торсу Нила, изучают давно изученные неровности и бугры.
Эндрю мог бы по памяти с филигранной точностью описать каждый его шрам, указать точные координаты.
С закрытыми глазами мог бы составить карту тела Нила Джостера.
Она у него на сетчатке выжжена.
У него в костях засела вечная и неутомимая жажда лично препарировать, вывернуть кишками наружу каждого, что след на коже Нила оставил.
Но все эти шрамы – неотъемлемая его часть.
И каждого из них Эндрю касается с мрачным почтением.
Они оба могут отказаться от своего прошлого, могут пойти дальше, превратив его в пепел и угли – не позволяя прошлому указывать, кем им быть, как им поступать и по какой дороге идти.
Нил больше не Натаниэль. Он выбрал Нила – выбрал Лисов, выбрал Эндрю.
И этот выбор – важнее всего остального.
Но.
Натаниэль навсегда оставил свой след на коже Нила, внутри Нила – и Эндрю не собирается от этого следа отказываться. Не собирается отказываться и скрываться от демонов Нила – так же, как Нил никогда не отказывался и не скрывался от демонов самого Эндрю.
Они планомерно дотягиваются до тварей внутри друг друга, скалятся им, жмут им руки до хруста костей – полуприветственно, полуугрожающе.
Эндрю целует шрамы перед собой – кусает их и грубо зализывает, пока пальцы Нила комкают простыни и путаются в его волосах.
На строго очерченной, дозволенной территории.
Никогда – ни шага дальше, ни касания ближе, теснее.
Максимум, который Нил позволяет себе, забываясь – это потянуть Эндрю за волосы чуть сильнее, до болезненного.
Но, как ни странно – это все еще не ощущается плохо.
Когда Эндрю впервые позволил Нилу коснуться волос, он думал – будет хуже. Тошнотворная память о том, как его грубо и требовательно тянули за волосы – она покоится глубоко внутри, под прессом из тонн и тонн других тошнотворных воспоминаний, тщательно подавляемых.
Но.
Когда это Нил.
Все и всегда воспринимается иначе.
Даже когда он забывается и тянет – это не ощущается, как грубость, как требование; как ловушка, из которой не выбраться, сколько ни стирай себе пальцы в кровь, сколько ни ломай ногти до корня, кости до хруста, пытаясь.
В пальцах Нила ощущается помутнение от жажды и наслаждения. Ощущается потребность держаться за что-нибудь, лишь бы не обрушиться.
Но никогда – не ощущается требование.
Не ощущается приказ.
А когда Эндрю все же прикусывает бедренную косточку Нила сильнее – тот сразу намек понимает и хватку ослабляет.
Он всегда понимает.
Всегда не только слушает – но и слышит.
С ним не нужно говорить тошнотворное «пожалуйста» – потому что ему не нужна мольба, чтобы понять. Чтобы отступить, если нужно.
Когда Нил выпутывает пальцы из волос и его ладони вновь принимаются комкать простыни – Эндрю на секунду останавливается.
Утыкается носом в ту же бедренную косточку, которую только что прикусил.
Дальше он планировал стянуть наконец окончательно раздражающие джинсы Нила и заняться уже делом – но…
Вместо этого Эндрю подтягивает себя на руках выше, чтобы встретится с ним глазами. У Нила взгляд – немного мутный, но осознанный; смесь из возбуждения и внимания – готовности слушать и слышать, что бы Эндрю ни сказал. О чем бы ни попросил.
Ни от кого и никогда он подобного не получал.
Не думал, что это будет настолько важно – получить.
Оседлав бедра Нила, Эндрю выпрямляется. Тянется к его комкающим простыни ладоням. Обхватывает запястья – тянет на себя.
К своей шее.
Не давая себе анализировать, не давая себе отступить.
Накрывает мозолистые пальцы ладонями – и сгибает их, заставляя сжаться вокруг своего горла.
Глаза Нила распахиваются шире.
Выдох Эндрю вырывается тяжелее.
Он старается не думать о других, чужих пальцах, грубых и жестких – сжимающихся на задней части шеи, вдавливающих в матрац, перекрывающих доступ кислорода, заставляющих задыхаться и хрипеть, сбито, отчаянно умолять, глотая осколки соли…
Эндрю внутренне встряхивается.
Напоминает себе – это не чужие пальцы.
Это пальцы Нила.
Нила, который всегда слышал «нет». Который никогда не переступал строго очерченную грань. Которого границы Эндрю всегда волновали гораздо больше, чем собственные желания.
Глубокий вдох.
Эндрю опускает ладони, оставляя пальцы Нила свободно сжатыми вокруг своей шеи.
Прислушивается к себе – максимально бесстрастно. Расчетливо.
Пальцы Нила – холодные, как металл.
Как ошейник с шипами.
Но Эндрю понимает, что они не ощущаются ни ошейником, ни удавкой, из которой – не выбраться. Чувство все еще не из приятных, но вдохи-выдохи – свободные, не задыхающиеся.
На секунду он думает о том, чтобы попросить Нила сжать сильнее.
Проверить…
Рациональная часть мозга подсказывает – это будет слишком. Это может все испортить.
В ушах отбивается.
Не заставляй себя.
– Отпусти, – просит Эндрю равнодушным тоном, который не обманывает ни одного из них.
Нил тут же отпускает.
Эндрю не сбивается ни на вдох.
На пару секунд они застывают, сцепившись взглядами – глаза Нила окончательно прояснились, там больше ни следа тумана. Они что-то выискивают в Эндрю – и, кажется, находят, потому что в следующую секунду Нил подается вперед.
Опираясь руками на кровать – и все еще не касаясь Эндрю – прижимается губами к его шее.
К кадыку – ровно там, где только что были его большие пальцы.
Сипло шепчет в кожу:
– Ты сумасшедший, – но в его голосе нет ни осуждения, ни отвращения. Только смесь неверия и чего-то, странно похожего на благоговение.
А Эндрю ничего не может поделать с тем, что у него табун мурашек скачет по позвонкам и от поцелуя, и от шепота.
Но отвечает он все еще ровным и невозмутимым голосом:
– Если для тебя это новость – то ты еще тупее, чем я думал.
Сиплый смех Нила оседает на его шее, впитываясь в кожу и заставляя табун мурашек взбеситься окончательно.
И если с тех пор, как Эндрю впервые услышал этот звук – он стал его любимым звуком в мире.
То вслух он подобной чуши говорить не собирается.
***
Не подпускать никого близко – одно из главных правил выживания Эндрю Миньярда. Правило, которое написано было его кровью.
Это даже не метафора.
Следы под повязками на его предплечьях – тому доказательство. И он бы с удовольствием это доказательно стер и с кожи, и из собственной памяти.
Но жизнь, как известно – та еще ироничная сука, поэтому память Эндрю досталась отменная.
Попробуй из нее что-нибудь выскреби.
Попробуй выскреби из нее людей, которые на самом деле всю мерзость жизни в себе и концентрируют. Если бы не они – отменная память могла бы стать благословением.
Но силами людей, которых людьми невозможно назвать – стала проклятием.
Поэтому – не подпускать никого близко. Даже тех, ради кого Эндрю с абсолютной готовностью пропустит себя через мясорубку – держать на расстоянии вытянутой руки. А лучше – еще дальше.
Нил Джостен не должен был стать исключением.
Не должна была стать исключением блеклая фальшивка, в которой ложь нанизана на ложь.
Но Эндрю давно научился неплохо людей читать – даже тех, которые сшивают себя из ошметков вранья. Это не дар, не проклятие – всего лишь вопрос выживания.
На первый взгляд Нил не должен был представлять интереса – он приложил максимум усилий к тому, чтобы выковать из себя образ, внимания не привлекающий. Но Эндрю лишь вскользь мазнул по нему взглядом, и вдруг вместо того, чтобы проигнорировать, как подавляющее большинство людей – и на уровне инстинктов подумал:
Осторожно.
Подумал:
Не подпускать.
***
Даже если лишь позже – слишком поздно – осознал, почему. Осознал, что, стоит только подпустить ближе.
И себя уже будет не собрать.
***
И каким-то образом он вдруг оказывается здесь и сейчас, рядом с лежащим на спине и глядящим куда-то в потолок Нилом.
С Нилом, который говорит, и говорит, и говорит.
И выяснилось, что вот так, в густоте ночи, посреди ее черноты и тишины – говорить гораздо проще. Правда, стоит признать – говорит все же в основном Нил, Эндрю же по большей части отмалчивается.
Хотя ловит себя на том, что все чаще и чаще – откровенничает в ответ.
Фу, что за мерзость.
Но, тем не менее.
Когда-то Нил обронил, что эта тема была для него запрещенной, что важнее всего был выжить. Что его не интересуют ни парни, ни девушки – только Эндрю; тот, конечно же, от последнего отмахнулся.
Какая глупость.
Осознавать, что он у Нила первый – само по себе все еще несколько иллюзорно. Не плохо и не хорошо – просто странно.
Они с Нилом оба изломанные и покореженные – но несколько разными методами и путями. Впрочем, самого факта этих изломов достаточно, чтобы стыковаться ими даже там, где сколы стыковаться не должны.
А еще.
Может.
Ублюдочный собственник внутри Эндрю удовлетворенно хмыкает при мысли о том, что он – первый.
Но об этом говорить он точно не собирается.
И все же, кое-что не до конца складывалось, по итогу мысль засела в голове и зудела, зудела, зудела – пока Эндрю в конце концов не спросил. Пока в конце концов не нарвался на рассказ. Потому что от своей линии поведения быть-всегда-честным Нил пока что отказывается отходить – Эндрю любопытно, на сколько его хватит. Где та грань, у которой он наконец сорвется.
Пока что эту грань отыскать не удалось.
Вот так Эндрю узнает, что, оказывается, какой-либо интерес к девушкам Нилу отбила мать – руганью и тумаками. Лишь бы оградить и обезопасить от того, что потенциально могло выбить остатки мозгов ее сыну и заставить его подставиться – от мыслей о ебле.
Любопытно.
– Значит, выходит, – с отстраненной задумчивостью произносит Эндрю после секундной паузы, которая повисает, когда Нил заканчивает говорить. – Если бы наши с тобой рассказы выслушал бы какой-то дерьмовый психолог, получающий деньги ни за что – он сказал бы, что мы с тобой оба геи из-за полученных в детстве и юности психологических травм. Тебе интерес к девушкам отбила мать – мне интерес к мужчинам привили всякие ублюдки. Да наш союз просто создан на небесах, – добавляет он с холодной, едкой иронией, и Нил рядом фыркает – он все реже ведется на такой тон.
Повисает тишина. Рядом скрипит кровать. Продолжающий смотреть в потолок Эндрю краем глаза улавливает, как Нил переворачивается на бок – и тут же ощущает на себе его прожигающий до костей взгляд.
Проходит еще секунда-другая прежде, чем Нил наконец спрашивает:
– А что сказала бы Бетси?
О, так вот оно что.
Стоит признать – иногда Нил умеет удивлять.
Повернув голову набок, Эндрю перехватывает его взгляд. Пару секунд внимательно глазами препарирует – а затем отвечает невозмутимо:
– Это тебе стоит спросить у самой Би.
Нил хмыкает, в глазах его при этом появляется смесь недоверия и возмущения.
Если бы только Эндрю умел смеяться, когда он чист – то точно рассмеялся бы сейчас.
Настолько в этот раз реакция Нила предсказуема.
Не то чтобы Эндрю не понимает его отношения к психологам – как раз прекрасно понимает, в этом-то все и дело. Он сам почти так же воспринимал Би в начале их знакомства – за исключением того, что в разы агрессивнее. Прошло немало времени прежде, чем Эндрю на практике выяснил, насколько она отличается от других шарлатанов.
Но навязывать ничего Нилу он не собирается. Это исключительно его собственный выбор – попытаться довериться Би или нет. И все-таки, Эндрю серьезен.
Если Нил хочет получит ответ – спросить он должен сам.
Словесной реакции на свои слова Эндрю так и не получает – но он и не рассчитывал. Вместо этого задумывается о том, что сказал сам до реплики Нила о Бетси – и с недовольством признает, что там есть некоторая крупица истины.
Для Нила все не так, как для него самого.
Он оставил прошлое позади – и в любой момент может преодолеть созданный матерью барьер и понять, что хочет… другого.
Того, чего Эндрю дать ему не сможет.
Попросту на это не способен.
А Эндрю не умеет отпускать. Он цепляется за людей редко – но накрепко. Так, что оторвать можно только с мясом.
Мысль о том, чтобы однажды отпустить Нила…
У Эндрю непроизвольно стискивается крепче челюсть. Вся его годами натренированная выдержка – в труху.
Подавшись вперед, он жестко хватает Нила за подбородок. Тянет на себя – тот легко позволяет.
Заглянув ему в глаза, Эндрю глухо, мрачно произносит:
– Только попробуй от меня когда-нибудь сбежать. Я тебя из любого ада достану. И, поверить, после этого ты начнешь по аду скучать.
В ответ Нил лишь вздергивает бровь, выглядя совершенно невпечатленным.
Не так, будто не верит словам Эндрю – а так, будто не понимает, с чего это Эндрю вдруг начал констатировать очевидное.
Этого хватает, чтобы внутри что-то злое и отчаянное ослабило хватку, разжало клыкастую пасть. Параллельно сам Эндрю тоже хватку ослабляет – на подбородке Нила, и, грубовато огладив его щетинистую щеку большим пальцем, упирается взглядом в уголок губ.
С силой сглотнув булыжник в глотке, заставляет себя продолжить ровным, ничего не выражающим голосом:
– Но если ты когда-нибудь действительно захочешь уйти – скажи мне сам.
Эндрю сложно отпускает от себя тех, с кем – накрепко.
А крепче, чем с Нилом – не было ни с кем. До сих пор сложно признавать это даже перед собой.
Признавать вслух Эндрю ничего не собирается тем более.
Он говорил себе не подпускать Нила Джостера близко – на деле же подпустил его так близко, как никого и никогда.
Ментально.
Физически.
И продолжает вбивать гвозди в свой гроб, подпуская все ближе и ближе.
Совершая ошибку за ошибкой и превращая собственное правило в пепел – ради Нила.
Ради себя – рядом с Нилом.
И теперь – никого нет ближе, никого нет крепче; Эндрю почти уверен, что уже и не будет. А потому нет и того, кого сложнее было бы отпустить.
Но, в то же время…
Если однажды присутствие Эндрю в его жизни начнет делать Нила по-настоящему несчастным – держать его рядом он не сможет тоже.
Потому что лучше уж уничтожить себя, чем его.
– Я не захочу, – вдруг доносится до него голос Нила, вырывая из мыслей – и Эндрю поднимает взгляд, проваливаясь в его глаза. Тот смотрит твердо, уверенно, без какой-либо тени сомнения – и так же уверенно добавляет: – Только если ты сам скажешь мне уйти. И до тех пор – ты со мной застрял.
И хотя последнюю фразу Нил произносит с легкой улыбкой – взгляд его остается твердым и тяжелым.
Странным образом эта тяжесть позволяет Эндрю дышать.
Даже если услышанным словам он все же не может до конца поверить – но это не потому, что считает, будто Нил стал бы осознанно ему врать.
А потому что мелькает мысль о неосознанном.
Но пока что этого достаточно. Так что, продолжая удерживать взгляд Нила – Эндрю тянется к его ладони. Переплетает их пальцы.
Не думать.
Действовать.
В разрушительном стиле Нила Джостена.
Запустив переплетенные руки к себе под футболку, Эндрю прижимает их к грудной клетке – тыльной стороной ладони Нила месту, где пульсирует кусок льда за его ребрами.
Эндрю знает – так Нил может почувствовать, что, несмотря на внешнее равнодушие и холодность, пульсация эта от спокойствия далека.
Чего Нил почувствовать и узнать не может.
Так это того, что пульсировать там начало с его появлением; для него, из-за него. С каждым днем – все отчетливее. Все громче.
Но этого знать ему не нужно.
Иногда Эндрю думает, что и сам предпочел бы не знать.
Глаза Нила распахиваются шире. В них загорается смесь неверия и осторожного восторга.
Только когда Нил осторожно выпутывает свои пальцы из его, и прижимает теперь же внутреннюю сторону ладони к месту, где с ума сходит кусок льда за ребрами Эндрю – до самого Эндрю наконец доходит, что его тело не среагировало напряжением на касание Нила, оставшись умеренно-расслабленным.
Насколько Эндрю в принципе расслабленным умеет быть.
Холодные пальцы прижимаются к коже осторожно, без давления, готовые в любую секунду убраться, если прикажут.
Вновь накрыв руку Нила своей, горячей, Эндрю прижимает ее еще ближе к грудной клетке – и почему-то это ощущается так, будто мозолистые длинные пальцы касаются пульсации сквозь кожу, сквозь ребра; будто осторожно изучают оставленные глубоко внутри уродливые рубцы и шрамы так же, как Эндрю изучает шрамы на теле Нила.
Ощущается так, будто Нил куска льда за ребрами Эндрю касается тем сжигающим и солнечным, что у него самого в грудной клетке бьется – но не сжигает. Отогревает.
И это страшно – потому что неизвестно, останется ли по итогу от куска льда хоть что-то; вроде как, не должно. Но, глядя во внимательные глаза Нила с их океанской глубиной, Эндрю понимает, что не против.
Пока речь идет о Ниле.
Он не против.
***
У Эндрю – горячие ладони и кусок льда за ребрами. У Нила – холодные пальцы и сжигающее солнце вместо сердца.
Если бы Эндрю верил в подобную чушь, может, назвал бы их встречу судьбой.
На деле он назовет Нила опасностью, которая его прикончит.
***
Или его спасет.
***
В целом, оба варианта Эндрю устраивают.
***
Не подпускать близко на самом деле значило столько разных уровней.
Не подпускать ментально – не подпускать физически.
Сковывать наручниками во время секса, если распускали руки, не слушая – а распускали абсолютно все.
До Нила.
Затыкать кляпом рот, если из него начинала вылетать пошлая, грязная, вызывающая отвращение мерзость. Закрывать глаза повязкой глаза, если взгляды становились тошнотворно похабными, омерзительно лапающими.
Все и всегда, конечно же – только по согласию.
Если нет – дорожка ведет прямиком нахуй, и точно не на хуй Эндрю.
Ему нужно было контролировать ситуацию. Нужно было точно знать, что в любой момент он может остановить происходящее. В любой момент может отказаться, уйти. Ему были омерзительны касания, взгляды, пошлости – слишком много грязи вытаскивали из подсознания.
Но ничего ни наручников, ни кляпов, ни повязок не требуется с Нилом.
С Нилом достаточно слов.
Все чаще – достаточно попросту взглядов.
С ним Эндрю знает точно, что они могут остановиться с любой момент.
С ним Эндрю ощущает себя…
…в безопасности.
И осознание этого нехило его прикладывает по макушке.
Потому что Эндрю привык быть безопасность для других. Быть цепным бесом для тех, за кого поручился, кому обещал, кто – куда важнее собственного никчемного существования.
Привык швырять для них себя – в бездну.
У Эндрю репутация – социопат, агрессивный и неконтролируемый, что он неоднократно на практике подтверждал. И чем он весьма горд. Не то чтобы эта репутация далека от правы – но в нее точно не вписывается потребность в собственной безопасности.
Не вписывается такая потребность и в мировоззрение самого Эндрю.
Он даже не может вспомнить, когда в последний раз в безопасности себя ощущал – кажется, никогда. Не было никого, с кем рядом он мог бы выдохнуть. Не было никого, с кем рядом он мог бы позволить себе расслабиться.
Не было никого, с кем рядом он снимал бы повязки на предплечьях – и отпускал из своей досягаемости вшитые в них ножи.
Не было никого.
Но потом появляется Нил Джостер.
И рушит его броню медленно, постепенно, один стальной кирпич за другим – так, что к тому моменту, когда Эндрю осознал происходящее, было поздно уже что-то чинить и исправлять.
Поздно – потому что ничего менять уже и не хотелось.
Нил залезает ему под броню, под кожу – а Эндрю сворачивается рядом с ним клубком, смотрит в его глупое лицо, целует его улыбающиеся губы. Пропадает в его льдистых – но контрастно полыхающих пламенем глазах.
Нужно было позволить Нилу бежать, когда тот хотел – чтобы спастись от него самому.
Но Эндрю дал ему причину остаться.
А теперь не может заставить себя об этом пожалеть.
***
Эндрю даже не подозревал, что нуждается в том, с кем будет ощущать себя в безопасности – или не позволял себе в этом нуждаться.
Никогда не был для такого достаточно важен.
Но Нил смотрит на него искрящимися глазами, с благоговением в глубине радужек, с улыбкой в уголках губ.
И Эндрю подыхает.
***
И Эндрю может дышать.
Позволяя себе быть.
***
Эндрю обхватывает лицо Нила ладонями, седлает его колени и сжимает ногами бедра. Целует так, что мир заканчивается – и начинается в губах Нила. А тот отдает ему в ответ столько, что Эндрю даже не знает, как в глубине его все это помещается.
Нил аккуратен и внимателен – как и всегда.
Его пальцы – в волосах Эндрю.
Его пальцы – сжимаются на простынях.
Раз или два Эндрю чувствует его пальцы на своей грудной клетке – ровно там, где пульсация за ребрами, – но такое касание никогда не длится долго, будто Нил все еще не до конца уверен, разрешенная ли это территория.
И гораздо сильнее думает о комфорте Эндрю, чем о своей жажде – как и всегда.
А Эндрю еще как эту жажду ощущает – своим бедром. Стояк у Нила уже каменный, и с этим определенно пора что-то сделать.
Собственный стояк игнорировать гораздо легче – как бы дико это ни звучало.
Но с Нилом Эндрю всегда наперед думает о том, чтобы заставить кончить его – может быть, потому что он охеренно красивый, когда кончает.
А может, потому что Эндрю слишком нравится делать ему хорошо – и хотя бы это он может Нилу дать.
Первое объяснение его самого устраивает куда сильнее – оно куда лучше вписывается в репутацию Эндрю Миньярда, эгоцентричного социопата.
Второе же…
О втором думать не хочется – опять не хочется, как оно обычно бывает с Нилом чертовым Джостером.
И Эндрю прекрасно знает – если бы он сейчас спросил разрешения трахнуть Нила, тот почти наверняка ответил бы «да».
Эта мысль знакомо перехватывает грудную клетку бинтами – так приятно и тепло, что тревожно.
Все еще тревожно.
Но сейчас это не то, чего Эндрю хочет.
А о том, чего хочет – тоже следует спросить. Всегда следует спрашивать.
Эндрю слишком хорошо известна важность словесного согласия – слишком рано он об этой важности узнал.
Так рано, что до пиздеца тошно – и вряд ли когда-нибудь перестанет.
– Трахнуть меня. Да или нет?
В ответ Нил застывает; смотрит на него огромными благоговейными глазами и пару секунд тупит. И снова тупит. И все еще тупит. Когда ожидание так ни к чему и не приводит, Эндрю невпечатленно вздергивает бровь.
– Мы будем сидеть так, пока не превратимся в покрытые гниющей плотью скелеты, или ты все-таки ответишь?
– Да, – встряхнувшись, моментально выпаливает Нил – и когда брови Эндрю взлетают выше, тут же спешно добавляет. – В смысле, да как да, а не как давай превратился в покрытые гниющей плотью скелеты и организуем кое-кому еще одну психологическую травму.
Уголок губ против воли дергается – Эндрю, до идеала отточивший контроль над собственным лицом и собственными реакциями, не успевает это движение отловить и остановить.
Потому что с Нилом Джостером все и всегда идет не по плану.
И, конечно же, Нил это короткое и быстрое подергивание замечает.
Его собственные губы тут же расползаются в редкой для Нила широкой улыбке – совершенно губительной для куска льда за ребрами Эндрю, – и он выпаливает:
– Ты почти улыбнулся!
– Тебе показалось.
– Я знаю, что видел.
– Обратись к глазному.
– Тебе меня не обма…
– Тц, – разочарованно цокает языком Эндрю – и подается вперед; на секунду-другую прикрывает болтливый рот Нила своими губами. – Хватить уже портить весь настрой.
Нил тут же затыкается – ну или это губы Эндрю отлично сработали.
Не суть.
Суть в том, что ответ он все же наконец получил – а значит, можно действовать. Так что Эндрю больше не медлит – стаскивает и отшвыривает в сторону джинсы их обоих; достает смазку.
Принимается растягивать себя прямо там, на коленях Нила, под его сияющим взглядом.
И Нил комкает простыни, дышит тяжело, шумно – но не позволяет себе коснуться. И Нил кусает губы, стискивает челюсть до ходящих под кожей желваков – но не позволяет себе ни одного идиотского, наверняка сопливо-сентиментального комментария.
И глаза Нила – восторг. Благоговение. Жажда.
Но под этим взглядом Эндрю не ощущает себя вещью, не ощущает себя куском мяса. Не ощущает отвращения к тому, кто перед ним – не ощущает отвращения к самому себе.
Нил смотрит так, что Эндрю кажется себе всесильным.
Будто он мог бы одним щелчком пальцев завоевывать миры – но это ему совсем не нужно. Не здесь. Не сейчас.
Кому вообще нужны какие-то там миры, если есть Нил Джостен?
И когда Эндрю натягивает на его член презерватив, когда начинает постепенно насаживаться – он знает, что не нужны наручники, не нужен кляп, не нужна повязка на глаза. Нил никогда не сделает ничего, чего не захочет Эндрю – не притронется, пока точно не будет знать, что тот готов. Взгляд же его всегда такой, что Эндрю ощущает себя на вершине вселенной – от такого взгляда совсем не хочется скрыться.
А любые глупости, которые изо рта Нила могут вырваться – отвращения не вызывают и куда лучше затыкаются ртом Эндрю, чем кляпом. И это все еще в новинку для него – такой уровень доверия к кому-либо. Это все еще страшно – так доверять.
Но, если речь о Ниле.
Он готов рискнуть.
И когда Эндрю опускается до конца – он замирает.
И видит, как руки Нила сжимаются в кулаки – наверняка на ладонях остаются лунки от ногтей. И видит, как Нил с силой сглатывает, как сложно ему дается выдержка – но он даже не дергается, позволяя Эндрю делать все, что тот захочет.
Кусок льда за ребрами Эндрю – губительно для него тает.
Давно уже из-за Нила чертова Джостера постепенно оттаивает, как этот процесс не игнорируй.
Но почему-то оставляет за собой совсем не пустоту, как можно было бы ожидать – а что-то пульсирующее, окровавленное, изъеденное рубцами.
И все же – живое.
Отчаянно, болезненно живое.
Эндрю потребовались годы и тонны усилий, потребовалось себя изнутри выломать, чтобы затолкать поглубже в сознание все, что с ним происходило – но даже тогда нужны были наручники, лишь бы чужих грязных касаний на себе не ощущать.
Потому что, как глубоко не заталкивай – вычеркнуть, стереть, забыть никогда не было возможно.
И прошло слишком мало времени с тех пор, как все это вернулось.
И Истхейвен. И…
Тот, кто имени не заслуживает. Потому что имена – они очеловечивает.
Потому что Нил право носить свое имя отвоевал ценой крови и шрамов – в самом буквальном смысле. Так где же ебаная справедливость, если кому-то ради имени достаточно было всего лишь родиться и оставаться мразью, которая бессмысленно расходует кислород?
Нечестно, если, когда Нил его коснется – Эндрю будет думать совсем не о нем.
Нечестно, если, когда Нил его коснется – Эндрю испытывает отвращение и страх, но вовсе не из-за самого Нила.
А из-за призрака из прошлого, который его догнал – и которого теперь оказалось еще сложнее от себя отпугнуть.
Да.
С Нилом Эндрю – в безопасности.
Он знает это головой – и тем, что за ребрами, тоже знает.
Вот только этого еще недостаточно.
Недостаточно, чтобы память заглушить.
И все-таки.
Эндрю нужно попробовать.
Он не может бежать вечность – не тогда, когда есть тот, ради кого стоит остановиться. Кто остановился сам ради него.
А если не получится, если это окажется слишком…
Нил поймет.
Если кто-то и поймет – то Нил.
Эндрю вдыхает.
И тянется к ладоням Нила.
И отцепляет их от простыней.
И опускает на свои бедра.
Вдыхает.
Выдыхает.
Все в порядке.
Там, где недавно в глазах Нила была жажда – сейчас растекается знакомое, отдающее грустью понимание. В исполнении кого-то другого подобное выбесило бы Эндрю и заставило схватиться за ножи – но он знает, что в случае Нила это не жалость.
Это благоговение, которое пониманием множится стократно.
Которое в глазах Нила теперь разгорается так ярко, что грудную клетку в очередной чертов раз стягивает бинтами – приятно, тревожно.
Но приятно все же перевешивает.
И именно это благоговейное пламя в глазах напротив дает Эндрю толчок к тому, чтобы стащить с себя футболку; чтобы обхватить холодные пальцы Нила своими горячими ладонями; чтобы заставить их скользнуть выше и выше, по бедрам, по пояснице, по ребрам.
Это странно.
Непривычно.
К Эндрю так давно никто по-настоящему не прикасался – редкие разрешенные Нилу касания совсем в счет не идут. Они были слишком короткими, слишком быстрыми, чтобы в расчет их брать – даже если каждое оставалось до пугающего важным. А тот, кто все же прикасался… О том думать Эндрю отказывается.
Отказывается.
Отказывается.
Отказывается испытывать отвращение, потому что эти руки принадлежат Нилу – эти руки никогда не причиняли Эндрю боли, никогда не делали ничего против его воли.
Изрубцованное сердце на месте куска льда отбивает стаккато.
Его все настойчивее отогревает тем солнцем, что за ребрами Нила.
Глаза напротив темнеют – но все еще остаются ясными и осознанными. Нилу не сносит крышу – он явно себе этого не позволяет.
Эндрю дышит.
Дышит.
Под этим взглядом – дышит.
Под этим взглядом – ощущает, как касание из незнакомого-полузабытого, из игнорируемо-мерзкого – становится… приятным. Ощущает, как просыпаются мурашки под кожей, как прошибает позвонки слабым разрядом тока. Как тело непроизвольно поддается, когда Эндрю медленно скользит их с Нилом переплетенными руками обратно вниз – но позвонки не сковывает напряжением. Что-то внутри Эндрю просыпается – но это что-то не настороженное, не готовое обороняться. Это что-то взбудораженное, ожидающее…
Чего-то ожидающее.
Несколько секунд Нил внимательно в него вглядывается – глаза как смесь благоговения, жажды и заботы.
А затем хрипло спрашивает:
– Да или нет?
Правильный вопрос.
Сложный вопрос.
Эндрю сглатывает. Напоминает себе – перед ним Нил. Нил, который знает, где грань. Нил, который остановится, если что-то пойдет не так. Нил, который не позволит, чтобы ему сорвало крышу.
Эндрю вдыхает.
И выдыхает:
– Да.
Это «да» стоит ему всего – и совершенно ничего не стоит.
А затем – толчки вверх, медленные и осторожные, встречающиеся на полпути с опускающимся и поднимающимся Эндрю. А затем – руки Нила, все так же скользящие по бокам, осторожно и правильно, ни движения в сторону. А затем – губы Нила, который приподнимается на подушках, чтобы дотянуться ртом до шеи Эндрю. И тот моментально запрокидывает голову, открывая лучший доступ.
Возможно, эта фиксация Нила на его шее бесит совсем не так сильно, как Эндрю говорит. Возможно, Нил и так уже это знает – давно знает. Возможно.
Неважно.
А затем – Нил, который снова и снова, раз за разом сипло спрашивает:
– Ты в порядке?
– Так хорошо?
– Все еще «да»?
Наверное, в какой-то момент это должно бы начать раздражать – но когда Эндрю целует Нила, то делает это вовсе не для того, чтобы заткнуть.
А лишь потому, что хочет.
И это что-то большее, что-то лучшее, чем любой секс, который был в жизни Эндрю.
Это заставляет внутри него все сильнее разгораться желание, которого он годами искал – и сам это отрицал.
Эндрю Миньярд никогда ничего не хочет, не чувствует – это очевидно; сам сделал это очевидным. Ему ничего не нужно. Ему никто не нужен. Он выкован из равнодушия и холода – сам себя в равнодушие и холод обратил. Ему плевать на всех и всегда.
Эндрю Миньярд хочет Нила Джостера.
Как никогда ничего и никого не хотел. Хочет во стольких смыслах, что их не счесть.
Это началось намного раньше, чем стало очевидным – для самого Эндрю. Но здесь и сейчас оно становится самым прочным фундаментом.
Это страшно.
И он ни за что от этого не откажется.
Прозвучало бы глупо и сопливо, скажи Эндрю такое вслух – но он забывает, где заканчивается сам и где начинается Нил, и это взрыв вселенной и ее зарождение, и это как война, на которой они друг за друга сражаются.
И оба – побеждают.
И он кончает, уткнувшись носом Нилу куда-то в шею, впервые – первый, и ладони Нила скользят по его бокам – ровно там, где разрешено, и хер там Нилу позволено остаться со стояком. Поэтому Эндрю, смаргивая звезды и наслаждение, принимается вновь подниматься и опускаться, пока Нил наконец не хрипит ему куда-то в ключицу, срываясь с края.
Где руки Эндрю уже готовы подхватить.
Всегда будут готовы.
***
А затем Эндрю лежит там, рядом со спящим Нилом, с его тяжелой рукой на своем бедре, откуда ее совсем не хочется убирать, и скользит пальцами по шрамам на его лице, и знает.
Их шрамы никогда не исцеляться.
И знает.
Стоит только подпустить ближе – дороги назад не будет. Всегда знал. Но Эндрю уже подпустил – а теперь хочет все больше, и больше, и больше. Он ведь жадный. Всегда был жадным.
И знает.
Ему понадобится еще много времени, чтобы позволить Нилу все, что ему позволить хочется.
И знает.
Знает.
Нил будет ждать.
Так долго Эндрю не было, за что цепляться. Экси. Аарон. Кевин. Попытки найти якорь, который удержит его в постоянной тяге к саморазрушению.
Нил Джостен – эпицентр этого саморазрушения.
И Эндрю знает.
Нил станет его гибелью.
***
И Нил станет его спасением.