Work Text:
любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится
первое послание к коринфянам 13:4-8
— ёб твою мать! да с-с-сука ё-моё!
миха скидывает с колен гитару, та жалобно бренчит, андрей морщится.
— не получается?
— ага, ебать её в рот!
— ну потом попробуем ещё раз, мих, ничего страшного.
но миха уже не слушает. меряет комнату тяжёлыми шагами — пять туда, пять обратно — по пути пиная ногами всё, что попадается. на пол со стола падает пачка сигарет с зажигалкой, несколько смятых бумажек, одежда летит со спинки стула. и вот так всегда: всё вроде нормально, а потом у миши что-то не идёт, и в следующую секунду он уже матерится, ломает вещи и тягает себя за волосы. он сейчас ничего не разносит только потому, что они вдвоём решили порепетировать дома у андрея, вещи чужие, неудобно потом будет. зато вот скинутая на пол гитара его. миша кровожадно тянет к ней руки.
— мих, мих, не надо, успокойся, — андрей выдирает из нервных пальцев гитару, на всякий случай отставляет подальше, — она ж дорогая, потом жалеть будешь.
— ну не могу я так, андрюх! мне и тут, — рукой показывает на свою голову, — и тут плохо, — на грудь, — слишком много всего, понимаешь, да? ещё и свитер этот чешется. и свет у тебя очень яркий.
миша агрессивно трёт ладонями глаза, андрей сочувственно кивает и выключает торшер — по спальне разливается вечерняя синева, а у михи лицо в смешных красных пятнах. за окном в акварельных сумерках светятся люстры на чужих кухнях, дети кричат и гоняют в футбол на рыжем выцветшем пустыре. миша посреди комнаты тяжело дышит, сверкает яростными цыганскими глазами, сжимает-разжимает кулаки.
ну прямо главный герой американского ужастика, хоть сейчас на постер «сияния».
— мих, ты может приляжешь, а? вдруг полегчает?
— никогда так не легчает, — огрызается миша.
— ну тогда мы что-нибудь другое придумаем. но ты всё равно приляг, хорошо?
миша сдаётся и ложится на диван удивительно смирно, как солдатик, руки по швам, глаза зажмурил, но по прерывистому тяжёлому дыханию и сжимающимся кулакам андрей понимает, что миша долго так не выдержит, того и гляди заметается, заорёт своё обычное «да пошло оно всё нахуй!» и вылетит на улицу, хлопнув дверью.
андрей не понимает, почему так происходит, но догадывается, что с этим можно сделать. не уверен, что сработает, но не может не попробовать.
миша от неожиданности дёргается и хрипит, когда андрей залезает на него, ложится так, чтоб животом к животу, грудью к груди. сердцем к сердцу.
а сердце у михи ебашит так, что может, кажется, выломать рёбра.
— ты ч-чё нахуй делаешь? — миха напрягается весь, подбирается, андрею во все тело упираются его острые кости, сквозь одежду обжигает лихорадочным кипятковым жаром. миха охуевает настолько, что даже не пытается сопротивляться.
— мих, пять минут, — андрей, словно в подтверждение своих слов, растопыривает пятерню перед чужим лицом, — если не отпустит, я отстану.
— это хуйня какая-то, андрюх, без обид, — сипит миша, уставившись в потолок, — ты лучше тёлок так успокаивай, а не меня, я щас задохнусь нахрен.
— лежать, — локоть бескомпромиссно давит на мишину грудь, прижимая к дивану, миша охает, — рот на сцене открывать будешь.
за этим должен последовать какой-то мишин ответ, последнее слово всегда должно оставаться за ним, андрей даже чувствует тупой импульс неоформившейся мысли, который бьёт ему прям в солнышко, но миша почему-то молчит. дышит надсадно и через раз, сердце медленно и доверчиво толкается в ребра андрею.
кажется, работает. ебануться просто.
андрей крепкий, сильный и тяжёлый, и это до удивительного хорошо, правильно, миху под ним плавит и размазывает по дивану, заземляет, слегка перекрывает дыхательные пути, чтоб уже не глубокий вдох, но ещё и не собачий кайф. истерика плавно рассасывается и переходит в полупрозрачное марево перед глазами. жарко. дышать не хочется вообще.
— ну как, миш, нормально? — андрей поднимает голову, мажет щекой по взмокшему виску, пытается словить отсутствующий мишин взгляд.
— хорошо, но… не хватает чуть-чуть, — глаза у миши какие-то больные, плавающие, будто он не здесь, — давай так, чтоб прям… чтоб дышать прям тяжело, понимаешь, да?
андрей понимает.
кладёт ладонь на чужую бледную шею прямо под челюстью, на кадык (миха шумно сглатывает), и прежде, чем наконец сжать пальцы, говорит как-то неуверенно:
— если будет слишком, то стучи мне по спине, ладно?
миша невнятно соглашается, а в следующую секунду уже закатывает глаза. по виску к уху стекает капля пота, дрожат длинные-длинные ресницы. миша пытается вдохнуть сухим горлом, получается у него не то хрип, не то свист, а андрей всё равно давит — на грудь и на шею одновременно.
сердце у андрея почему-то заходится.
— мих, ты как? — отпускает на минуту, нависает сверху, опираясь на руки.
— жарко, — миха облизывается, зрачками невидяще бегает туда-сюда, словно пытаясь нащупать чужое лицо за завесой белого шума, вдруг закидывает руки андрею на спину, прижимая к себе, — дюх, давай ещё, оно ж почти отпустило.
— да щас, подожди ты, — андрей с трудом от михи отлипает, привстаёт, чтобы стянуть с него свитер и майку. жарко ему, ещё бы, кто ж в мае носит майку под свитер, так только миха может, потому что свитер видите ли колючий, а ему от колючего плохо. от жары ему тоже плохо, вот и получается, что истерики никак не избежать.
под майкой полоса белого, липкого от пота живота и лесенка торчащих рёбер. общими усилиями миху выпутывают из комка одежды, руки у него тоже бледные, на сгибах локтей сиренью отцветают синяки.
героиновый, мать его, шик.
недовольный вздох вырывается сам, но мише похуй, глубочайше похуй, и лицо у него такое, что если бы андрей увидел его без контекста — подумал бы, что угашенный.
но он трезвый. и андрей трезвый, хотя голова тяжёлая-тяжёлая, в ушах странный гул, и мысли тянутся бесконечной жвачкой, растаявшей на солнце и прилипшей к подошве ботинка. как-то отвлечённо думается о том, что наверное, им обоим должно быть стыдно из-за того, что сейчас происходит и как выглядит. но андрей смотрит на мишу, и мише вот совсем не стыдно, у него, кажется, это чувство просто исчезло за ненадобностью в процессе эволюции, как, например, хвост или мигательная перепонка.
загривок взмок, андрей переступает коленями, рукой снова вжимается в чужую шею и голую грудь. михины ноги ослабевше разъезжаются под его ногами, и андрей вдруг чувствует, как в бедро ему недвусмысленно упирается… что-то.
время, кажется, застывает. андрею приятно и страшно, ему кажется, что всё вот-вот рухнет, что мир на пределе. андрей поднимает на миху взгляд, стараясь поймать фокус. миха тоже пялится на него, глупо моргает своими длиннющими коровьими ресницами, молчит. молчание липкое, прямо как взвесь пота на спине под футболкой андрея.
голова отказывается работать, и андрей, всё ещё заглядывая михе в глаза, тянется одной рукой вниз, к ширинке, накрывает ладонью чужой пах. андрей ждёт чего угодно: миша завопит, скинет его с себя и умчится наконец за дверь; миша засмеётся по-доброму так, мотнёт ногой и скажет «ну всё, андрюх, харэ»; миша зардеется выцветшим коммунистическим знаменем, буркнет что-то неразборчивое, типа «этого не было» и уйдёт медленно и молча. андрей ждёт чего угодно, но точно не того, что миша мелко вздрогнет и, приоткрыв рот, толкнётся в ладонь.
май лихорадкой облизывает андреев затылок, из открытого окна должно тянуть прохладными черничными сумерками, но в комнате почему-то жарко и сонно, как в бане, андрей влипает в момент, влипает руками в горячее мишино тело, в тонкую лебединую шею и бедро сквозь жёсткую джинсу. понимает вдруг: больным, гриппозным теплом ебашит от миши, он же как солнечная батарейка, зарядится сначала, а потом светит и печёт аж до ожогов. вот и сейчас светится будто, но не как обычно, а словно мерцает, в синеватой полутьме лицо у него белое в трогательных розовых пятнах. он похож на ядовитый белый фосфор. на звезду. на иисуса, распластавшегося на кресте.
иешуа га-ноцри.
юный бродячий юродивый.
голова у андрея раскалывается так же, как и у понтия пилата.
— миш, — андрей захлёбывается шёпотом, — можно?
если миша скажет «нет», андрей, наверное, самовоспламенится.
— можно, — миха судорожно мотает головой, — тебе, андрюх, всё можно.
ёбтвоюмать.
в животе тянет сладко-сладко, чужая ширинка поддаётся с трудом, одной рукой неудобно. пальцы задевают прохладные зубцы молнии, а потом сразу же трусы и то, что под ними, миша судорожно пытается втянуть воздух ртом, но не может — второй рукой андрей всё ещё сжимает шею.
андрей обхватывает мишу ладонью, под пальцами липко, крепко и горячо, под пальцами плоть и кровь, миша буквально горит, распахнув глаза, вцепившись руками в чужие плечи.
это невыносимо.
андрею кажется, что как только всё это кончится, за ним придут люди в костюмах и выстрелят ему в затылок, потому что после такого можно сразу умирать. это пик. килиманджаро. ёбаный эверест. выше лишь небо и смерть, и андрей умирает, когда видит, как миша пытается вскинуть бёдра, но не может, как он закусывает губу и сипит, как судорожно дрожит весь с головы до пят.
— ну что, миш, хорошо? — андрей прижимается к чужому алеющему уху, ослабляя хватку на горле, — нравится, да?
миша захлёбывается воздухом и протяжным «бля-я-ять». наверное, это значит «очень хорошо».
— классно внизу быть, миш? чтоб самому ничего не давать, а только брать, да? — андрею сносит башню от духоты, безнаказанности и нереалистичности происходящего, и он, большим пальцем оглаживая головку, шепчет, — хочешь, чтоб тебя любили просто так, да? чтоб любовь не надо было заслуживать?
андрей думает, что в таком состоянии миша вряд ли его слышит, а если и слышит, то точно не слушает, поэтому почти что сбивается с ритма, когда слышит хриплое и еле различимое:
— хочу.
андрей думает сказать «дохуя хочешь». думает сказать «а хер тебе». думает сказать «хоти дальше», но вместо всего этого почему-то выдаёт:
— ну значит я буду тебя любить, миш.
андрей смотрел тот фильм про сида и нэнси, миха как-то давал ему кассету. андрей знает, что любовь убивает. миша тоже это знает.
миша начинает выть на одной ноте, хочет, видимо, сказать «андрей», но получается только вымученное «анд… анд…». андрей согласен, имя у него слишком длинное и неудобное, язык спотыкается, никаких тебе двух шажков вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. то ли дело миша: два слога, протяжные «и» и «а», невесомое «ш», напряженное «м». такое удобно стонать, андрей сам слышал это. андрей даже как-то сам пробовал, когда дома никого не было, а ему вдруг приспичило, представлял, что это не его рука, а мишина. сначала было прикольно, а потом грустно и немножко противно от самого себя. ещё и одеяло тогда запачкал. фу, блять.
миха под ним мечется, лихорадочно елозит головой по обивке, будто бы пытается одновременно и уползти подальше, спихнуть с себя чужое тело, и посильнее подставиться под руки. андрей каким-то шестым чувством ощущает, что миша уже почти, вот у него напрягаются бёдра, шея под ладонью становится сталью, под сухими губами в распахнутом бархатном рту мокро блестят сжатые зубы, на ресницах — о боже — закипают ртутные слёзки. мише нужно ещё совсем чуть-чуть, ещё немножечко, разочек правильно пальцами сжать и…
— дюх, — миша смотрит на него непонимающе и даже немного обиженно, но не может нормально сфокусировать взгляд, — ты чё?..
— любовь убивает, миш, помнишь?
андрей пальцами пережимает прям у основания. андрей мудак. андрею очень-очень смешно.
— а это тут причём? — миша сухо сглатывает, закусывает губу, отчаянно пытается отдышаться, пока может.
— при том.
— да что не так, андрюх? — глаза у михи стремительно мокнут, голос срывается, — нормально же было…
— может быть ещё лучше. хочешь?
миха судорожно кивает головой, жмурится. ресницы слипаются в паучьи лапки.
— словами скажи, миш, — шипит андрей ему на ухо.
— пожалуйста, блять, — миша очевидно не вывозит, — очень хочу, андрюш…
с ресниц срывается и серебряной искрой скатывается вниз по щеке первая капля.
чудо мироточения.
андрей решает, что больше его просить не надо, хватит на сегодня. запястье уже болит, андрей двигает рукой медленно и беспорядочно, чтобы невозможно было уловить ритм. очень по-панковски.
миша с грани одной истерики в момент перескакивает на грань другой, он дрожит и всхлипывает, беспорядочно царапая диван и чужой загривок, андрей ещё никогда не видел, чтобы кому-то было вот так от его рук.
надо было идти в порноиндустрию. ему или мише — непонятно.
— миш, миша, — андрей снова придушивает и со всей серьёзностью пытается заглянуть в мокрые уплывающие глаза, — ты же теперь будешь хорошим, правда? будешь же?
удивительно, как только у миши хватает сил прохрипеть «буду».
андрей решает добить напоследок:
— молодец, миш, умничка, — сжимает наконец достаточно сильно, — давай, теперь можно.
мишу подкидывает и выкручивает так, что хрустят позвонки. андрей ни разу в жизни такого не видел. затылок холодит воображаемое дуло пистолета.
— послушный какой… — выдыхает андрей почти удивлённо, миша едва слышно всхлипывает и сводит коленки, не давая андрею высвободить руку, — миш, пусти.
андрей скатывается на пол, потому что на диване слишком узко для двоих.
уф. вот это да. бывает же такое.
миша всё пытается восстановить дыхание, тяжело вздымается его грудь. он начинает судорожно вытирать с лица мокрые дорожки, андрей хмыкает, нашёл чего стесняться, после такого уж точно все свои.
футболка в одном месте почему-то особенно сильно липнет к животу, андрей смотрит туда, видит: запачкал, вот сука.
— мих, ты мне футболку засрал.
— бля, прости пожалуйста. можешь мою взять. только не с рамонес.
— да ладно, похуй, — андрей стягивает футболку, устало вздыхает и вдруг думает опять как-то отрешённо: сколько же ещё раз мне придётся тебя прощать?
миха шарит по полу, находит где-то сигареты и зажигалку, затягивается. руки у него дрожат.
— дюх, а ты… ну… эт самое, ё-моё…
— кончил? — переводит на человеческий язык андрей.
миха кивает и прячет смущение за оранжевым огоньком сигареты. андрей даже задумывается на секунду — а кончил ли? — и неожиданно для себя понимает, что да. даже не почувствовал, как это произошло, слишком зациклился на михе. как обычно.
— да. а что такое?
— просто было интересно, раз тебе, ну… тоже понравилось, так?.. — миша нервно теребит в пальцах фильтр, андрей отбирает у него сигарету, а то обожжётся ещё, затягивается сам, — то если мне потом опять будет хуёво, ты сможешь… блять, ну…
андрей уже не может слушать этот детский сад, издеваться над мишей сегодня больше не хочется, план минимум выполнен, поэтому он говорит сам:
— если тебе понадобится, я это хоть тысячу раз сделаю, миш, слышишь? — голос вдруг срывается, — ты только в притоны больше не ходи, ладно?
миша замолкает, пялит в потолок и кусает губы.
— ладно.
но андрей ему почему-то не верит.