Chapter Text
Место, где все началось, не было так уж и важно. Таких семей, как у Гэвина, было сотни, нет, даже тысячи, и только по одной Америке. Строгие поначалу и ничем не примечательные религиозные родители. Вполне обычная семья по соседству.
Они жили в штате Северная Каролина и, несмотря на суровое название, климат здесь был более щадящим, снег шел не так часто и только под Рождество, а погода в целом была неплохой. Семья Гэвина проживала спокойную жизнь в тихом городе под названием Дарем. В нем было всегда по-таинственному красиво и довольно чисто, а сам городок, казалось, отдавал нотками немецкой или даже прибалтийской архитектуры. Отец раньше служил военным, но после рождения сына ушел работать в полицию. Гэвин помнил мать как тихую и аккуратную женщину, или нет, скорее даже девушку. Он еще плохо считал и не понимал, сколько ей лет, но она выглядела всегда необычайно красиво и молодо. Отец не мог похвастаться подобным — годы в армии превратили его в матерого солдата. Но Гэвин запомнил его другим: сидящим за столом после душа, в махровом халате и в смешных розовых тапочках, попивающим кофе и ждущим вкуснейший завтрак. Отец любил почитывать последние новости мира на своем рабочем планшете.
Гэвину пять и он счастлив.
Его семья была глубоко религиозной, и это прослеживалось во всем. Они молились перед каждым завтраком, обедом и ужином, читали библию, занимались благотворительностью и гаражными распродажами. Казалось бы, при всем расцвете технологий, мысли о Боге не должны посещать такое количество умов, однако каждое воскресенье все скамьи в церкви небольшого города были заняты.
Но даже у такой хорошей и беззаботной жизни должно быть окончание. Вспоминая это время, Гэвину было трудно понять, когда же все умудрилось провалиться прямо в преисподнюю. Он не мог указать пальцем в определенную дату или же проблему, чтобы потом винить себя или кого-то еще, прокручивая в голове этот момент тысячи и даже сотни тысяч раз, мечтая что-нибудь изменить.
Отец почему-то стал жестче и дерганее, словно вспомнив свои военные дни. Иногда он брал отпуск на работе и не выходил из комнаты целую неделю. А бывало из него просто выплескивалась энергия и, приходя с работы, он усаживался рядом с Гэвином и без устали рассказывал столько разных и красочных историй про добрых пиратов, отважных ковбоев, надежных полицейских и храбрых пожарных. Он рассказывал о невероятно больших морях и океанах, жарких пустынях с их опасными обитателями и необычными природными явлениями, часто обещая отправиться с Гэвином в кругосветное путешествие, чтобы успеть повидать все это. Гэвин ждал, но этот день никогда не наступал.
Идеальная картина понемногу разрушалась, краска начала трескаться и осыпаться, и в один теплый летний вечер, встречая папу у порога, маленький Гэвин, стоящий рядом с мамой, увидел, как хмурый отец держал за руку другого маленького мальчика.
— Его зовут Элайджа, и теперь он будет жить с нами.
Гэвин помнил, как рука матери, нежно держащая его ладошку, больно сжалась. Он уже хотел прокричать: «Больно, мам!», но взглянув на ее тогда высоко возвышающееся лицо, резко замолчал.
За все свои годы жизни он никогда не видел, чтобы лицо мамы так некрасиво искажалось.
Родители оставили их в детской комнате, а сами отправились в свою. Из приоткрытых дверей слышались непонятные крики, начиная от: «Как ты мог!» и «Не смей мне оправдываться, твои таблетки никак не влияют на твое умение сдерживать свои животные позывы!» до «Его семья погибла по вине полиции, по моей вине!» и «Это было так давно, я даже не помню, как и когда мы с ней познакомились».
Гэвин, будучи воспитанным мальчиком, предложил Элайдже посмотреть на его машинки и тайную коллекцию жучков в небольшой коробочке.
Элайджа был тихим и спокойным ребенком. Они оказались одногодками, и хотя Гэвин был все-таки младше, на протяжении долгого времени именно он защищал интровертного мальчишку от нападок почему-то озверевшего отца, усталой от всего матери и тупых детей из школы.
В тот вечер он узнал, что Элайдже скоро будет семь, его родители — гражданские — умерли по глупому недочету полицейских в расследовании одного крупного преступления, пока сам мальчик был на продленке. Его папа не был настоящим папой, но тем не менее, его семья была счастлива, а еще отец Гэвина был их биологическим отцом, что делало ребят практически кровными братьями. Это можно было заметить и со стороны: голубые глаза, темные волосы и схожие черты лица.
Они сдружились. Жили в одной комнате, делили одну одежду, а, бывало и мысли, идеи. Для Гэвина это был глоток свежего воздуха. Элайджа казался немного чудаковатым, странным, но Гэвин не уверен, всегда ли он был таким, или же это были последствия трагедии. Мальчишка все время болтал о роботах, которые как люди, но не совсем, и о том, как даже с одной такой машиной семья стала бы счастливее, идеальнее.
Сейчас Гэвину хотелось бы обвинить во всем Элайджу, так было намного проще и удобнее. Жизнь пошла под откос именно с прибытием новоиспеченного братца, как и весь ужас, что увеличивался в геометрической прогрессии, подобно катящемуся снежному шару. Однако его отец и раньше был странным и вспыльчивым, а иногда даже мрачным.
Гэвину всего четырнадцать, но он уже успел заебаться и устать от жизни.
Ночью на стене с голубыми обоями, где висел огромный католический крест, под приглушенным светом настольных светильников и лампочек Гэвин увидел два знакомых силуэта. Элайджа не обратил внимания на ночные похождения брата. Парень, как всегда, был погружен в свои изобретения, расчеты и прочую чепуху, до которой Гэвину не было дела.
Забыв, зачем он выходил, Гэвин стоял в коридоре и смотрел на силуэты. Тени ругались, вращались, махали руками и с каждым криком, с каждым высказыванием тот же самый гнев накапливался внутри него. В будущем Гэвин будет пытаться избавиться от этой желчи и разъедающей злобы, но это окажется лишь пустой тратой времени. Эта ярость впиталась в него, словно яд, глубоко засела в сердце, и, казалось, ничто не сможет убрать ее оттуда.
Одна из теней, побольше, подняла руку и на секунду, на самое мгновение, обе тени слились в одну большую. Громкий хлопок. Наступила звенящая тишина. Гэвина парализовало, он будто бы оказался глубоко под водой, отчего уши, словно от высокого давления, сильно сдавило, а сердце колотилось так, словно сейчас выпрыгнет из грудной клетки.
Гэвину всего пятнадцать, и это навсегда остается его самым ярким воспоминанием из детства.
Он медленно направился в свою комнату, оседая рядом с кроватью. Его потряхивало, и впервые за долгое время ему стало страшно. Он знал, что его семья не идеальна, но не думал, что все было настолько плохо.
Как часто это продолжалось? Почему она молчала? Было ли это впервые? Почему он себе это позволял? Почемупочемупочему…
Гэвин не успевает понять, когда его детское «хочу стать полицейским, прямо как папа», превратилось в отчетливое подростковое «хочу стать полицейским, чтобы наказывать таких людей, как отец».
Спустя год с небольшим Элайджа предложил ему уехать. Он говорил, что встретил влиятельных людей, единомышленников, и хотел создавать, созидать, мыслить и делать много всего другого, но пока он здесь, запертый в этом городе, в этом доме, ему не исполнить все свои мечты и задумки.
Элайдже шестнадцать, а он уже мыслил, как Билл Гейтс. Он носил очки с черной оправой, мешковатую одежду и постоянно что-то чертил и вырисовывал на своем планшете. Он больше не делился так открыто своими мыслями, как раньше, предпочитая болтать что-то умное по телефону. Элайдже шестнадцать, но весь его вид кричал о том, что ему было далеко за двадцать. Он взял фамилию родной матери, словно еще больше отгораживая себя от несчастной семьи Гэвина, его второй семьи.
Элайджа Камски был странным человеком. Одновременно в нем совмещалась холодная, решительная, расчетливая натура и что-то такое элегантное, высокое, творческое, почти что запретное.
Его брат был одновременно как священнослужитель и атеист-ученый, как философ из двадцатого века и человек, создавший в мире первую вычислительную машину. Он постоянно говорил о своих новых взрослых друзьях, а также о некой женщине — Аманде.
Он хотел изобрести человека из пластика и проводов. Он хотел понять, что такое душа. Он хотел создать искусственных людей, у которых не будет шанса на ошибку. В программном коде, работающем практически без погрешностей, состоящем из нулей и единиц, не будет существовать плохих и неправильных команд.
Не будет ошибок в виде просчетов полицейских, криков в семьях, непонимающих учителей и несчастных детей.
Гэвина мысль о неживых людях пугала: искусственные эмоции, ненастоящая любовь, прописанная в программе. Но мальчишка знал — у Элайджи великое будущее: он пропустил три класса старшей школы и был готов выпуститься наравне с остальными старшеклассниками. Гэвину же еще учиться и учиться.
Он не мог покинуть родной дом, его связывала учеба, полицейская академия и узы с матерью, которая за десять лет уже успела утратить свою яркость и молодость.
Элайджа, казалось, понимал все без слов. Он отдал ему визитку, говоря тихое:
— Семья и тяжесть расставания, да, понимаю. Но знай, если станет совсем плохо, ты всегда можешь позвонить по этому номеру, ты единственный, кто будет знать его. В остальное время ты можешь звонить по моему обычному.
Гэвин в последний раз посмотрел на своего брата, запоминая родные черты лица; на глаза сразу попалась черная серьга в левом ухе. Гэвин носил такую же. Где-то пару месяцев назад они решили закрепить свой союз и дружбу, да и Гэвин, признаться, давно мечтал проколоть себе что-нибудь, но ему было страшно делать это в одиночку. Помявшись на месте, он спросил Элайджу, и тот просто ответил: «Почему бы и нет».
С уходом брата мир вокруг него сильно изменился, словно огромный мыльный пузырь, годами сдерживаемый какими-то невиданными силами, громко лопнул, обнажая настоящую и уродливую реальность.
Однажды в порыве ярости, когда Гэвин забыл снять при родителях пирсинг, отец схватил его за серьгу и резко дернул, порвав раковину уха. Сережка затерялась где-то в гостиной, и только через пару недель Гэвин умудрился найти ее. Отец после этого сильно и долго извинялся, купил ему дорогие по меркам семьи наушники и неплохую кожанку.
Рана так и не заросла.
Годы спустя, получив первую зарплату, Гэвин записался в больницу и сделал пластику уха.
Отец становился все хуже и непредсказуемее, а мать, уставшая от такого брака, нашла утешение в наркотиках. Гэвин не заметил, когда к медикаментам отца также добавилась упаковка тогда еще не столь популярных таблеток счастья.
Он слишком поздно осознал, что спасать уже было некого.
Надо было уходить с Элайджей.
Отец как-то сказал, что если Гэвин хотя бы заикнется о том, что происходило в доме, то он ему вырвет язык.
Несмотря на протесты, Гэвин пытался рассказать об этом учителям и пожилой соседке, живущей через дорогу, но ему не верили, потому что «у вашего отца такая безупречная репутация, чего не скажешь о вашей манере разговаривать, молодой человек» и «как ты такое можешь говорить, я каждый день наблюдаю как твой отец из кожи вон лезет, чтобы обеспечить твою жизнь».
На следующий день он пришел в школу со сломанным носом, багрово-красным фингалом и сломанной рукой.
«Нарвался на хулиганов по дороге домой».
На хулиганов, ага.