Chapter Text
Миша, задрав голову, мечется по опушке. То несется что есть духу, то прыгает, а то и отталкивается ногой от стволов, чтобы подскочить еще выше. Поднятые руки давно ощущаются онемевшими, плечи ломит. А далеко выступающие корни иногда попадают под тонкие подошвы кед, и тогда Мишины ступни пробивает болью. Он даже пару раз спотыкается и чуть не клюет носом в некстати подворачивающуюся под локти кору.
Майский жук тоже мечется — только над головой. Глупо бьется об истончившуюся на жаре листву, начинает терять высоту и вновь врезается в ветку или крону, переливая панцирем цвета столовского какао.
Пятачок, по которому они кружат, давно измят десятками детских шагов. По этой опушке, если нет дождя, отряд дважды в день проводят к реке. Из-за стволов и сейчас видно ее слепящий под ярким солнцем блеск. Лежит там внизу, как огромная рыбина. Но рыба мало интересует Мишу — не то что жук.
— Эй! — грубо доносится из-за спины, со стороны лагеря. Но никакого желания выпускать из виду будущее сокровище, для которого даже уготован спичечный коробок, Миша в себе не обнаруживает. — Эй, ты что, глухой? — еще злее окликают сзади.
— Новенький? — невнимательно переспрашивает Миша, когда мальчишка подходит достаточно близко для того, чтобы его можно было оглядеть вскользь, не оборачиваясь всем корпусом.
— Почему новенький? Я вообще-то всю смену здесь, — обиженно докладывает тот.
На самом деле, все зовут его «не по путевке», в одно слово, вроде «А этот Непопутевке где?», но в лицо такое не скажешь, и Мише приходится выкручиваться, почему он обозвал его новеньким:
— А в том году был?
— Нет.
— Ну значит новенький. А поможешь жука словить?
— Зачем? — настороженно спрашивает мальчишка, сощурившись. Его ресницы такие белые, что, кажется, глаза залепило пухом.
— Это как «зачем»? Последний майский жук, не понимаешь, что ли? Июнь — больше не будет.
— Точно последний? — недоверчиво переспрашивает лопоухий пацан. — А как мы его делить будем, если я поймаю?
— Ты сначала поймай, — отмахивается Миша.
— Давай он один день у меня, а один у тебя.
— Нет, давай его научим что-нибудь возить — ну хоть спичку. А потом я его старшакам отдам.
— Жуков все боятся, — напоминает парнишка и опять морщится, из-за чего веснушки ползут по его щекам. — Особенно девчонки.
— А мы дураки, что ли, девчонкам его отдавать? — спрашивает Миша, в очередной раз подпрыгнув. — А старшаки поймут — это же последний майский жук, потом уже не будет… Упал, что ли? — добавляет он, заметив красную от подсохшей крови коленку паренька.
— На дороге там. И чуть кнама не задавил.
— Кого? — переспрашивает Миша, мелкими шагами вслед за жуком сходя с опушки вглубь редкой посадки. Обычно, по всем правилам, при виде стертой коленки принято рассказывать собственную историю, вроде «У тебя до крови? А у меня до кости было». Но новое обстоятельство совершенно сбивает его с толку.
— Ну кнама. Маленькие такие, с ноготь — ну вот такие, наверное, где-то, — описывает новенький и тянет вверх свой обгрызенный большой палец. Требует Мишиного внимания, будто у того нет своих дел.
— Все ты врешь, не бывает никаких кнамов, — отвечает Миша, только на секундочку опустив запрокинутую к небу голову.
— А вот и бывают!
— Не бывает! — повторяет Миша, на этот раз пристально выпучившись на нового знакомого.
— Бывают!
— Не бывают!
— Бывают!
— Не бывают!
— А я говорю — бывают!
— А я говорю, ты врешь! — кричит Миша совсем уж громко и даже толкает новенького в грудь. — Ты их выдумал!
— Ничего не выдумал! — так же лихо опровергает мальчишка и толкает в ответ.
Мише делается обидно: никаких кнамов не существует — это он знает наверняка. Волшебства вообще нет: ни Деда Мороза, ни Пиковой дамы, ни даже русалок, — это понимает каждый взрослый. И он тоже почти взрослый, ему доверяют такие секреты — как большому. Не то что, видно, лопоухому простофиле новенькому.
Не зря же он Непопутевке — кто вообще его родители? Всем остальным (и Мише тоже) поездка в лагерь досталась в подарок — от папиной работы. Так уже второй год, и каждый ребенок в отряде это знает. Сюда, в «Звезду», собираются дети «нашей доблестной милиции», как говорит старшая вожатка. Доблестной — значит хорошей, это Миша понял без объяснений, по ее улыбке.
Но в каждом отряде есть свой (или даже пара) непопутевок. Они едут в лагерь за деньги, и их родители… непонятно, в общем, кто они. Может, люди совсем и не доблестные.
И вот, при заселении, когда они только разбирали кровати, Данила, который постоянно просит называть себя Данил (а потому остается Данилой), выдал очень взрослую вещь: «При Непопутевке, — сказал он, — нельзя ничего про дом рассказывать. Мне так папа сказал». В общем кругу они быстро одобрили это решение. Правда, совсем скоро выяснилось, что младший отряд толком не знает, что именно из происходящего в их жизнях — секрет для чужака, и при Непопутевке старались просто ничего не обсуждать, даже пионербол. Мало ли, государственная тайна.
— Бывает! — тем временем кричит Непопутевке.
— Не бывает!
Но никаких доказательств своей правоты Миша не имеет, поэтому просто толкает мальчишку посильнее и еще злее кричит:
— Врун!
— Сам такой! — совсем уж несправедливо обзывается новенький, с дуру напрыгивает и валит Мишу на землю. И тут же орет, скатываясь в бок: — Ай! Коленка, — хнычет он, уже размахивая руками у вскрывшейся раны.
— А так тебе и надо, — зло отвечает Миша, рывком поднявшись на ноги, но, завидев яркую, свежую кровь, мешающуюся с налипшей грязью, смягчается: — Так ты почему подорожник не приложил?
— Он не держался.
— Ты дурак, что ли? Надо было пожевать, так всегда держится. Не знаешь, что ли? Про кнамов только своих знаешь?
— А у нас говорят, надо мять.
— Ну дураки одни у вас значит. Идем в овраг.
У оврага много достоинств, но, кроме прочего, там всегда можно отыскать подорожники. Польза от них не только медицинская: если долго повозиться, можно аккуратно извлечь из листа тонкие нитки-жилы, чтобы перехватить, подвязать ими что-то — например спички, коробок от которых понадобился для чего-то другого.
— А жук? — вспоминает мальчишка и, ухватившись за протянутую ладонь, поднимается. Совсем не морщится, хотя кровь уже стекла тонкой полоской и пачкает его выстиранный, когда-то желтый, носок.
Жук, спохватывается Миша и быстро озирается, а как же жук? Жука больше не видно — а все из-за новенького.
— Да ты знаешь, чтоб мне за него дали?! — восклицает Миша, понимая, какое счастье только что упустил. — Да сигарету бы целую!
— Не ври, не дали бы.
— А может, дали бы.
— А вот и не дали бы, — дразнится Непопутевке. — И нельзя курить. А то не вырастешь. Так навсегда маленьким будешь.
Миша раздраженно выдыхает. Курить он вовсе не собирался и даже знает пугалки пострашнее, чем «не вырастешь». Но с сигаретой можно было бы гарцевать — да еще как! Тогда бы все разом забыли про лягушонка и про то, что он якобы живорез.
— Ты вообще знаешь, сколько я его пас? Дали бы, — смурно произносит он, навострив уши и замерев в надежде услышать брюхатого коричневого жука, смотрит прямо перед собой. Упустил. Глаза упираются в толстый ствол корчистого дерева. Ему, наверное, тысяча лет — столько, что не сосчитать по кольцам, даже если срубить.
— Ну нет. Сигареты только за красивые ракушки дают, — рассуждает мальчишка, разбивая молчание. — За закрученные — которые девчонкам подарить можно. Где внутри шумит.
— Где ты видел такие ракушки? — Миша хмурится и начинает идти. — Только в магазинах такие.
— Да ну на море так было, — стушевавшись, поясняет лопоухий.
— Загнул — море. Тут только такие, которые, ну такие, что не раскроешь. Черные эти. Говорят, если раскрыть, внутри жемчужина.
— Да нет там ничего, — тут же с расстройством докладывает мальчишка.
— Камнем, что ли, разбил? — предполагает Миша. Он тоже хотел, но стало жалко — там ведь внутри вроде животина какая-то, пусть и скользкий моллюск.
— Нет, я в воде стоял, руки под водой держал, что аж потом сказали, что губы посинели! — рассказывает новенький, а самого распирает от желания похвастать. Он прихватил с земли палку и теперь тренькает ей по каждому дереву, мимо которого они проходят. — Она и открылась.
— Точно не было жемчужины? — справляется Миша.
— Точно.
— Может, течением вымыло?
— Да не. Точно не было.
Это жалко. Жемчужину, наверное, можно было бы выменять на все на свете.
Какое-то время они идут молча. Под ногами то и дело попадаются муравейники с торчащими на верхушках пучками травы. Вся она немного прибитая, вялая от того, сколько ее мнут, и торчком стоит только низенькая, ярко-зеленая крапива. Миша старается ее не трогать — его лодыжки и без того расчесаны до болячек.
— А сегодня ты… ты правда в самосвалку ходил? — спрашивает новенький.
— Самоволку, дурак! — поправляет Миша и посмеивается. — Это когда ты один из лагеря сбегаешь, — объясняет он. — Ходил, а почему нет? Ты что, никогда не ходил?
— Нет.
Вкуса к жизни, решает Миша, у новенького явно не хватает. Не зря же он Непопутевке.
— Там горка есть такая, вся ржавая, — расписывает он. — Но высокая, как если ты мне на плечи встанешь — вот такая большая. Там вообще железок много… Но она тормозит, она… не съедешь по ней, понимаешь? Коричневая вся. И я нашел мазюкалку — ничейная вроде, валялась там. Чтоб горку помазать, да? А Ирин Юрьна потом сказала, что это этот — солидол, во. И что он не отмывается.
На этом парадная часть истории кончается, Миша примолкает, ожидая реакции.
Ирина Юрьна, конечно, соврала — взрослые вообще часто таким занимаются. Найдя его, с ног до головы выпачканного этим непонятным солидолом, старшая вожатка, кажется, собиралась заплакать — но только раскричалась. Новость о том, что солидол ни за что в жизни не отмоется, Мишу не напугала. Он вообще не очень любит мыться, и если выдается возможность исчезнуть куда-то, когда приходит пора идти в душевые, всегда этим пользуется.
Но сегодня все обернулось совсем не в его пользу: Ирин Юрьевна с видом явно надрывающимся прикатила откуда-то огромное железное корыто, брякнула его среди душевой и наполнила настоящим кипятком, а потом, несмотря на оказанное сопротивление, усадила в него Мишу. «Сиди и отмокай, сейчас придет Виктор Палыч и тебе поможет», — сказала она, выбрасывая в таз игрушки.
Они не могли унять возникшее горе, но позволили скоротать время. Миша начал воспроизводить Ютландское сражение: немецкий флот насчитывал три бумажных кораблика, а британский — пять деревянных. Исход битвы был предопределен еще до начала игры, но Миша самую малость поддавался сам себе, чтобы германская сторона продержалась на плаву дольше. «Английский ленкор бомбит вражеский эсминец, — бормотал он, швыряя увесистым бруском мыла. — Пли!»
Никто из его ровесников не знает этих слов: Ютландское, флот, эсминец, ленкор, пли. И иногда Мише нравится произносить их, выталкивать изо рта, как что-то особенное, понятное только ему одному.
Победный залп британского флота оказался мощнее, чем можно было предположить. Миша, разбушевавшись в наскучившем одиночестве, метнул мыло в стену, и от нее некстати отвалился квадратик плитки, пролетел к полу, заскрежетал и разбился. Появившийся спустя пару минут Виктор Палыч кинул в таз мочалку, похожую на мамину меховую шапку, и сказал: «Тебя, Горшенев, мало порют дома», хотя самому Мише всегда казалось, что, наоборот, больше нужного. Одна эта страница про Ютландское сражение, по которой отец пытался научить его читать, принесла немало дней, когда сидеть он не мог вовсе.
— А ты меня туда отведешь? — тем временем спрашивает новенький. — В самоволку?
— Разве тогда это будет самоволка? — рассуждает Миша.
— Вместеволка тоже, может, есть.
— Нету такого.
— А ты откуда знаешь?
— Ну нету и все, — объясняет Миша. Как этого можно не знать?
— А я ночью в овраг хожу, — тут же хвастается мальчишка. — На кнамов смотреть. И тебя возьму, если хочешь. Будет вместеволка.
— Прямо после отбоя? — недоверчиво переспрашивает Миша.
— Да. Ночью.
— Врешь?
— Не вру, — заверяет лопоухий. — Или трусишь?
— Я ничего не трушу. Сегодня пойдем, — обещает Миша, кивнув совершенно серьезным образом. Хочется напомнить, что кнамов не существует, но он вовремя прикусывает язык.
Новенький улыбается.
Они минуют тонкую полоску посадки и сторонкой, остерегаясь подходить близко к лысому участку у реки, по кустам начинают пробираться к оврагу. Этот Непопутевке кое-что соображает, решает для себя Миша, знает, что им нельзя попадаться на глаза вожатым. А еще он не из робкого десятка — про овраг в «Звезде» рассказывают много страшилок. И Миша сам видел там ужика и двух серых ящериц.
— А эти кусты, знаешь это что? Это на них ягоды хлопают. Только они осенью бывают, сейчас вон это — нет их, — говорит он, брезгливо стряхивая с волос нитку паутины.
— Что-то не похожи, — тут же недоверчиво отзывается новенький. Он как раз отцепляет ветку от своих измятых, коротеньких шортов. — Те не колючие — у нас у дома тоже есть.
Миша вообще-то не уверен, что эти кусты — те самые, но у него припасена история:
— Да я точно знаю. Я когда маленький был, этих хлопушек наелся. Чуть не взорвался.
— Правда?
— Да, чуть не лопнул. На настоящей «скорой» меня возили. Ты катался на «скорой»?
— Никогда.
— А я уже два раза! Мне Анна Николаевна, это нянечка у нас была, ну, в садике — давно было, — потом так и сказала. Чуть не лопнул. А пара ягод бы еще — и вообще все, поздно было бы. Взорвался бы.
— А как они их из тебя доставали?
— Плевать заставляли. В смысле, тошнить.
— Фу, — морщась, отзывается новенький. — Я думал, живот резали.
— Нет, не резали, — огорченно признает Миша. — А это, я Миша вообще-то.
— Я знаю, — отвечает новенький. — Тебя все в отряде знают. Ты руку прошлым летом сломал.
— Открытый перелом! — тут же с довольством поправляет Миша, радуясь, что прежняя его слава долетела и до нынешней смены. — Кость наружу. Смотри, во, шрам!
Он останавливается и тянет свою руку под самый чужой нос — обгоревший, красный и покрытый белыми чешуйками шелушащейся кожи.
— А у меня на коленке есть. Только его не видно теперь, — отвечает лопоухий, а потом, будто собравшись, грозно выдает:
— А ты правда лягушонка надул?
— Конечно нет!
Миша уже устал доказывать это всем и каждому. Сил, можно сказать, не осталось.
— А все говорят — да. Что ты живодер.
— Живорез, — поправляет Миша.
— Нет, правильно «живодер».
— Никого я никогда не… ничего я такого не делал!
— Чем докажешь?
— Ну хочешь, поклянусь?
— Клянись, — соглашается мальчишка.
— Клянусь, что не надувал лягушонка, — с расстановкой говорит Миша, выпятив перед собой обе раскрытые ладони.
Новенький смотрит пристально, даже щупает, но наконец кивает.
— Иначе шишка на лбу вырастет, — с угрозой в голосе напоминает он. Мишу шишка не страшит, зато он рад, что ему наконец кто-то поверил.
В тот вечер Ирина Юрьна выволокла его в центр спальни, отобрала и выкинула лягушонка, обругала напоказ и сказала всем «напомнить Мише», как они любят разных животных. Как нельзя кидать камнями в — пусть даже бездомных — котов и собак, как больно может быть подбитым из рогатки птицам, ежам и даже ящеркам, лишенным хвостов. Мише совершенно не чувствовал необходимости в этих напоминаниях. Он стоял, уцепившись пальцами в швы длинной майки, и старался не шмыгать носом. Правда, скоро все сошлись на том, что если трогать лягушек, на руках будут бородавки и цыпки. Тем и кончилось.
На следующий день Ирин Юрьна усадила Мишу в тенек и дала ему книжку в пестрой, красно-синей обложке. «Ты ведь умеешь читать?» — сверилась она. «По слогам», — тут же предупредил Миша. «По слогам тоже можно», — ответила вожатка. «По слогам читают только дураки», — мотнув головой, не согласился Миша и со злости вырвал охапку каких-то стебельков вместе с корешками.
Ирин Юрьна пролистала пожелтевшие страницы и отдала ему книгу. С одной стороны были стихи, с другой — картинки. Вскоре Миша не смог читать и по слогам — слезы встали в глазах, ни туда ни сюда. Подбитая из рогатки ворона и собака, в которую хулиганы кидали камни, зажили в голове, как настоящие. С Ютландским сражением такого не было.
Он даже хотел во всем признаться, но не смог — тогда бы ему влетело еще сильнее. Благими намерениями вымощена дорога в ад, как говорит папа. Это, если понятнее, значит, что не стоит рассказывать, что лягушка была нужна в дополнение к муравейнику под кроватью.
— Ты умеешь хранить секреты? — спрашивает Миша.
— Могила, — обещает новенький.
— Поклянись, что никому не скажешь.
— Клянусь, — уверенно говорит парнишка, растопырив пальцы. Обе его ладони испачканы уже высохшей кровью, в заломах кожи видны коричневые бороздки. — Иначе шишка на лбу вырастет!
— Не-а, — покрутив головой опровергает Миша, — иначе я тебе нос разобью. Понял?
— Да.
— У меня муравейник под кроватью, — с довольным придыханием сообщает Миша. Любая тайна ведь только тем и хороша, что ее можно кому-нибудь вверить.
— Настоящий?
— А ты как думал. В коробке!
— Покажешь?!
— Покажу.
— А они тебя не кусают? — мальчишка задумчиво хмурится.
— Конечно нет, я же их хозяин. Ну или чуть-чуть, если не признали. Но они не красные, не очень больно.
— Красных я боюсь, — кивнув, говорит новенький.
— А я только летучих боюсь.
Кусты, оставив на их локтях несколько алых царапин, заканчиваются. Прямо за ними лежит овраг: глубокий, с поваленным деревом, корни которого беспомощно тянутся вверх, с одной стороны поросший бурьяном, с другой — от ключа уводящий к ручейку с локоть толщиной. Отсюда, сверху, видно, как тот сбегает в реку. Миша поворачивается лицом к склону, упирается руками в траву и привычно сваливается вниз. Ухает во влагу и холод. Новенький съезжает на попе — боится, наверное, за свою коленку.
— Ты видел лягушек на картинках? — продолжает разговор Миша.
— Я и живых видел.
— Не, я про тех, которые в книжках. Они там языком комаров едят.
— Ну да, — неуверенно соглашается мальчишка, крутясь в поисках подорожника. Все шорты у него окрасились зеленым.
— А вот и муравьев бы начала есть. И кто бы победил?
— Ты что, хотел, чтоб они?.. — восторженно спрашивает лопоухий.
— А ты как думал, — без возможности стянуть улыбку с лица признает Миша.
Просто так муравьи, если честно, ребята довольно скучные.
— А давай еще одну лягушку поймаем!
— Ни за что! — тут же отзывается Миша. Из-за этого лягушонка с ним не общается половина отряда. Он почти что как Непопутевке. Жук бы мог исправить ситуацию, но где теперь этот жук? — Я домой муравейник увезу, — догадавшись, выдает он. — Может там тогда.
— Дома неинтересно. На, — говорит новенький, протягивая Мише три больших листа подорожника.
Тот тут же пихает первый в рот и часто-часто прокусывает зубами на манер дырокола, смачивает слюной и, присев, прилепляет на окровавленную коленку. Держится просто отлично.
— Да он и так отвалится! — вдруг спорит Непопутевке. И дрыгает ногой, как сумасшедший.
— Не отвалится!
— Щас отвалится! Вот — отвалился!
— А ты зачем трясешься, как дурак?!
В овраге вдруг становится еще холоднее. Миша понимает, что они оказались в чьей-то тени, загораживающей солнце.
— Нашла-а коса на камень! — разочарованно, как будто наотмашь, кричит эта тень. — Андрюш, что я просила сделать? Просила Мишу позвать на обед! А вы что? Господи, горе луковое. Что с коленкой? Что у тебя?.. Господи боже мой, — жалобно восклицает Ирин Юрьевна. — Миша, тебе солидола мало? Быстро вылезли оттуда оба! Немедленно!