Work Text:
переехав в питер учиться, они снимают старую хрущёвку на ленинском проспекте напополам, потому что в одного дорого.
хэнк, привыкший делиться с сестрой, благородно уступает кисе единственную спальню. договариваются девок не водить и плиту мыть по очереди.
хэнк по старой памяти в первый же день в универе влюбляется в девушку из бадди-программы. по глупости тем же вечером показывает кисе ее эстетичный инст. и ваню блевать тянет как на грёбанном фуникулере на ай-петри — кажется, что вся его замечательная жизнь в этот момент летит кубарем со скалы.
он в хэнка влюблён уже очень давно. ну так, по-дружески, по-пацански. даже признался как-то раз у генки в кинотеатре, но боря тогда подумал, что киса просто перебрал и несёт чушь.
он просто из другого теста. straight as a line, как говорит девочка из бадди. конечно, как ему — такому светлому, хорошему, заласканному общественным обожанием — и вдруг нравятся парни. хэнк тогда посоветовал кисе проспаться. киса тогда сделал вид, что этого не слышал. и этого не говорил.
да потому что а толку-то. девочки же всё ещё кисе нравились — ох, ещё как — а с хэнком он потом, как-нибудь, в прекрасной россии будущего разберётся.
думал, молодость. думал, пройдёт. думал, как же так угораздило — влюбиться в друга.
теперь киса по ночам листает фотки девочки из бадди и лелеет внутри холод, к которому нельзя привыкнуть. и избавления от которого он ищет в тёплых руках хэнка промозглым октябрьским вечером.
— борь… можно тебя обнять? — ваня стоит в дверях в одних трусах и футболке. делает больно своей трудно выразимой прелестью.
— кис, ты чего это вдруг…
— да просто обняться! не делай такое лицо мерзкое. не нужна мне твоя жопная девственность!
киса так складно врёт, что сам себе верит. что он просто тактильный и в этом людоедском питерском дубаке соскучился по человеческому теплу.
хэнк верит ему совершенно банальнейшим образом. но он же убежденный натурал и от того, что обнимет друга в пятницу вечером, это не изменится.
киса ложится хэнку на грудь и бездумно переключает каналы, чтобы хоть чем-то занять подрагивающие руки. под щекой мягкая выстиранная ткань серой футболки и мерный стук сильного сердца. хэнк, видимо забывшись, невесомо гладит ваню по спине самыми кончиками пальцев. кисе так тепло и уютно, что хоть сейчас умирать. за окном собирается гроза.
— почему мы вообще это смотрим? — спрашивает боря, а киса его совсем не слышит.
— а? — он поднимает голову и совершенно — точно-точно — случайно утыкается ледяным носом прямо хэнку в шею. от того пахнет их оставленным домом — холодным морем, горьким йодом и нагретой на солнце кожей. киса, не сдержавшись, целует хэнка куда-то за ухо.
легко и невесомо, готовый в любую секунду выхватить в лицо с локтя. но боря вместо этого едва заметно откидывает голову назад, подставляя чувствительную шею. и киса целует снова. снова и снова.
хэнк осторожно давит ему на поясницу, вынуждая сесть себе на колени.
кисе кажется, что он прямо сейчас подохнет от грёбанного счастья. в это просто невозможно поверить. в прозрачные глаза хэнка, смотрящие на него снизу вверх, абсолютно точно невозможно поверить.
и это взгляд стоика. если не знать, куда смотреть, можно подумать, что ему всё равно. а если знать — то ему ваню жаль.
кисе много чего хочется спросить.
ты хочешь, чтобы я ушел? закрылся в своей комнате и сделал вид, что ничего этого не было?
или поцеловал по-настоящему и положил конец нашей дружбе?
но он молчит. потому что жертвенность — плохо, жалость к себе — чуть лучше, но хочется всё-таки по любви.
киса молчит и шмыгает носом совсем не от холода.
это не поцелуй. это — «спасай меня». это — «я схожу от тебя с ума». это — «давай, расскажи, как ты меня никогда не любил».
а наутро они, как и прежде, встречаются на кухне. киса варит себе кофе. хэнк не смотрит ему в глаза.
как и прежде, но с привкусом горечи.
потому что снимать в одного дорого.
//
и это случается снова.
это случается снова, когда в их квартире отключают отопление и горячую воду. ни ложек чистых, ин сковородки, ни помыслов.
киса приходит к хэнку ночью и долго стоит в дверях. не может решиться.
сейчас. или уже никогда-никогда.
— не стой на пороге, — шепчет хэнк в темноту, в которой угадывается худой силуэт, больше похожий на морок.
не впускай в свою душу и мою комнату демонов.
— почему я снова позволяю тебе это делать?
хэнк правда не может сам себе ответить на это. он правда не знает.
у него есть тот самый образ себя. и лежать в темноте, обнимая и согревая кису, почему-то в него очень хорошо вписывается.
— не знаю. наверное, потому что твоя ненаглядная даже не смотрит в твою сторону. а тебе ну очень нужно кого-то спасать.
— кис, я не ждал ответа.
ваню ослепляет это оголтелое благородство. эта хрестоматийная достоевщина. но киса не выведет борю к свету — он только тащит его глубже во тьму.
— ты бы убил за меня? как бармена за илью грохнул?
монеты слов ложатся ему на глаза — отвези меня умирать.
— кис, я за тебя буквально под пулю подставился.
они лежат так, обнявшись, до самого рассвета — синюшного как свежий синяк.
киса слушает стук бориного сердца и со скорбью чувствует, что он не учащается ни разу.
они так умело путают следы, что не поймешь, кто кому врёт. кто сам себе — что у него к кисе ничего серьезного.
а кто так сильно боится, что его обманывают даже собственные чувства.
и это жестоко и бесчеловечно — как дуэль через платок.