Chapter Text
Стены храма были высоки и неприветливы. Обдирающий кожу холод плотно укрыл самурая, потревожившего покой забытых стен. Было темно. Темно и холодно. Мужчина, ссутулившийся под ношей собственной брони, прошёл вглубь призрачных объятий. Под обувью скрипели старые, гниющие деревянные половицы. Нос заложило терпким запахом сырости и плесени.
Самурай протянул руку; в кромешной тьме он вскоре, после тяжёлого шага, наткнулся на ровную и гладкую поверхность. Воин шумно упал на колени, бессильно оседая под весом брони и усталости.
– Я не буду тебя умолять, – хрипло и тихо произнёс он, упираясь рукой на камень перед собой. – У нас был уговор, Рёмен Сукуна.
Ответом ему были едкое молчание и гул вихря, украдкой просовывающегося в щели храма. Всё вокруг, кроме ветра, не издавало звуков, как будто было давно мертво.
Самурай дёрнулся всем телом, отчаянно взвывая, словно раненое животное, и ударяя кулаком в опору. Обтянутая плотной перчаткой рука заныла.
– Давай же, сволочь! У нас уговор! Ты должен выполнить свою часть! – грозно закричал мужчина, заполняя храм эхом. Он тяжело задышал, захлёбываясь собственным отчаянием, но вскоре почувствовал холодные объятья на своём лице. Он поднял голову; четыре алых глаза смотрели на него, извиваясь животрепещущим пламенем во тьме.
Красные глаза видели всё: засохшую кровь на одежде и лице, чёрную грязь на броне, блестящий на коже пот, разбитую бровь и горькие крупицы слёз. Невидимые пальцы огладили искривлённое безнадёжностью лицо, будто бы размазывая крупные солёные капли по испачканным щекам. Кровавые зрачки, словно злобные мотыльки, подлетели к самураю, совсем близко; но, кроме смертельного холода, он не почувствовал ничего.
Что-то невесомое и лёгкое накрыло сухие губы, и тут же, резко, надрывистый удар сердца отдался болью в ушах. Красные путеводные огни исчезли перед глазами, темнота вдруг надавила на голову, заводила кругами по просторной зале храма. Тяжело вздымающуюся грудь окутало жаром, к глотке подступила тошнота, рот наполнился слюной. Самурай беспомощно упал на четвереньки на старом полу, живот скрутило: его стошнило жёлчью прямо между собственных рук. Он тяжело дышал, и стены шутливо дразнили его в ответ кривым эхом.
Затем всё смолкло. Самурай уверенно поднялся с пола, покрутил плечами, разминая уставшие мышцы, и направился к выходу, навстречу бледному месяцу, одиноко висящему в чистом небе ноября. Размяв шею, мужчина отложил увесистую пару ножен на ступени храма и стал один за другим скидывать с себя броню: сначала шлем, затем перчатки, нагрудник, пояс, плечи. Всё небрежно летело на влажную после дождя землю. Слои расшитого шёлка остались висеть на крепких плечах, обдуваемые штормом и нетронутые боем. Самурай заправил ножны в хакаму, и пугающая ухмылка исказила украшенное чёрными рисунками лицо.
Самурай был неуловимым призраком, скрывающимся в тени. Он являлся внезапно, будто бы из неоткуда, и оставлял после себя лишь изуродованные предсмертным ужасом трупы, лужи крови, отрубленные руки, громкий рёв и крики. Он убивал, испытывая настоящее удовольствие; широкая улыбка почти не сходила с лица. Безумные глаза горели кроваво-красным закатом; и воин упивался, гордился, что все его жертвы перед неизбежной смертью смотрят в его лицо с мольбой, будто взывая к божествам, которым, очевидно, плевать.
Вопиющим наслаждением было расхаживать по чужим особнякам и нести муки и смерть. Самурай никого не оставлял а живых: ни детей, ни женщин, ни стариков. Маленькие тела купались в собственной крови, спрятанные в подполье или шкафах своими служанками. Женщины, многие из них не менее опасные, чем их мужья, остывали безобразными, изуродованными трупами. Старики даже не сопротивлялись своей участи, давно готовые к неизбежному концу. Куда бы воин не ступил, начинало пахнуть кровью.
Самураю из тени нравилась приятная тяжесть катаны в руке, нравилось, как острый клинок пронзает беззащитные глотки и распарывает горячие животы. Хотя меч ему был вовсе ни к чему – трупы падали к его ногам, словно молясь обрести хоть частичку такого же могущества. Самурай бесслышным шагом давил их головы, и они лопались под его ступнями, словно зрелый, сочный, красный виноград: глаза выскакивали из глазниц, мозг вытекал сквозь трещины раздроблённого черепа.
За три дня воин убил всех даймё и их вассалов в области. Ночью он пришёл за сёгуном и убил его бесцеремонно и бесчестно, как не положено истинным самураям: во сне. Затем с упоением раскрошил в фарш всех наёмников, феодалов и родственников, гостивших или проживающих в его владениях. Этот самурай, с красными глазами и безумной улыбкой, чёрными линиями на лице, он не знал имён тех, кого убивал. Он ведал о них только то, что было представлено уговором: они должны умереть. Этот клан диких животных не должен существовать. Этого достаточно. Достаточно, чтобы свихнуться на адреналине. Он убивал бы ещё, но вот он, неизбежно, последний труп с лезвием его меча в глазнице лежит в ногах, протекая тёмной кровью.
– Мегуми! – раздалось вдруг со спины.
Самурай обернулся, разочарованно вздыхая.
– Это мне? – уточнил он, расплываясь в улыбке.
Вот они, люди, которых он вовсе не ждал, которых нельзя убивать. Нагнали его, как раз вовремя, когда всё представление кончилось, когда оставалось собирать только тяжёлые тела.
– Что ты натворил? – осторожно спросил мужчина. На нём была броня, но не было шлема. В руках он уверенно сжимал острый меч. Ещё молодое лицо кричало недоумением, недоверием.
– Мегуми здесь нет, – пояснил самурай, подходя к парню так близко, что остриё катаны упёрлось в ворот косодэ. – Есть только я. Можем познакомиться.
Лицо парня искривилось смесью непонимания и откровенного ужаса.
– Он жив? – растеряно спросил парень, всё ещё крепко держа меч в руках. Удивительная выдержка. Самурай вскинул брови и звонко расхохотался, что звучало сюрреалистично среди запаха крови и забрызганных алым листопадом стен.
– Бедный мальчишка, – сочувственно произнёс самурай, растягивая гласные. – Ты так много не знаешь. Так много не понимаешь... И малец вряд ли тебе когда-нибудь расскажет правду.
– Что? – глупо спросил парень и сглотнул, угрожающе ткнув остриём в грудь.
– Я просто помогаю твоему Мегуми разобраться со всякими насущными делами. Разве ты не должен меня благодарить? Я вроде вам всем одолжение сделал, – он улыбнулся одними губами.
– Отвечай! – вскрикнул парень. – Мегуми жив?!
Самурай вдруг расслабился в лице. Красные радужки опасно манили ровным штилем.
– Спроси его сам, – прошептал он коварно. Мужчина ухватил лезвие катаны голой рукой и вонзил себе в грудь, задевая ровно бьющиеся сердце.
Парень оцепенел, его качнуло. Насаженный на меч самурай вдруг кашлянул кровью. Чёрные узоры рассеялись с худого лица, алый огонь в глазах угас.
– Мегуми! – надрывисто закричал вдруг женский голос. Кто-то торопливо подбежал, несколько пар рук подхватили падающего на колени воина.
Мегуми приоткрыл глаза, но взор был туманный, расплывчатый. В ушах звенело, голоса вокруг слышались приглушённым бредом. Его звали, но он задыхался; собственная кровь заполнила рот неприятным вяжущим вкусом.
– Сукуна... – сорвался булькающий шёпот с его уст.
Самурай с проткнутым сердцем уже не дышал.