Work Text:
Андрей прекрасно понимает, с чего все начинается. С чего вся-вся эта хуйня начинается.
- Это пак Салим, Андрей. Он тебе теперь мать, брат, сват, бог сын, бог отец и святой дух, ну и всякое такое. Ты понял. Чтобы слушался его!
Он ответил “хорошо”. Но “хорошо” потом не стало.
Как все может быть “хорошо”, если…
Обо всем этом Андрей не рассказывал ни на одной исповеди. И не расскажет. Это плохо? Ну, наверное, да. Стыдно ли ему? Ну, пока что, вроде бы, нет.
На то, что Андрей собирался сделать в будущем, он не будет просить божьего благословения. Не потому, что это неважно - очень даже наоборот, а потому что страшно, что если Бог узнает о его планах и как-то вмешается, может произойти что-то неожиданное и катастрофическое, типа потопа или извержения вулкана.
Это вообще не его, Бога, дела. Андрей всего один раз разговаривал с ним о паке Салиме: когда однажды его наставник весь день жаловался на мигрень и ушел вечером заебанный и злой втрое больше привычного нормального уровня - который Андрей давно уже научился определять, как самый чуткий сейсмограф.
Андрей тогда, прежде чем почистить зубки на сон грядущий, робко, сложив ладони в трепетный замок, попросил Бога ниспослать паку Салиму облегчение его боли. Чтобы завтра он его не убил со злости.
Но перед этим Андрей не будет ничего просить. И гороскоп на день, который он выберет, не будет читать. Если он решится на это, ему уже ничто и никогда не поможет, и никакая рокировка планет его положение не сгладит. Под каким узором звездного неба пройдут после этого его похороны?
- Пак Салим, а куда мы поедем?
- Пак Салим, а зачем?
- Пак Салим, а когда мне можно будет пушку?
- Пак Салим, а почему мне и сигарету нельзя?
- Пак Салим, а вас можно называть семпаем? Ладно, молчу…
- Пак Салим…
В сущности, Андрей задает эту прорву, бездну, массу, хуеву тучу вопросов вовсе не ради того, чтобы побесить Салима. Упаси Господи. А в определенном проценте случаев - и не для того, чтобы получить ответ по существу. Во-первых, Андрей чувствует болезненную необходимость в том, чтобы пак Салим постоянно, каждую секунду, если не думал, то помнил о нем, будто он в принципе способен существовать только когда его образ - нелепый такой, долговязый - запечатлевается в салимовом сознании.
Во-вторых, Андрею кажется, что множество не очень важных вопросов может замаскировать его перманентное подспудное желание задать другой - несравненно более важный. Это глупо, но Андрею кажется, что его стремление произнести эти несколько слов физически заметно, словно вопрос - это какая-то неловкая конструкция у него под кожей, и она торчит наружу, угловато и видимо выпирая, уродуя его кожу. Словно вопрос липко цепляется за его зубы, самовольно балансирует на кончике языка, дразня его владельца своей провокационностью. Да что там провокационностью. Если это провокационно, то заявиться абсолютно голым на аудиенцию у английской королевы - почти незаметная шалость.
- Пак Салим, а можно я выйду куплю попить?
- Андрей!
- А вы что любите? Я и вам могу взять…
Андрею нравилось думать, что он может заслужить одобрение и улыбку Салима, как какую-то ачивку в компьютерной игре. Это делало беспорядочную, как нетасованная колода, реальность немного терпимее. Андрей предпочитал не думать о том, что едва ли он когда-нибудь будет удостоен такой улыбки семпая, какой ему хотелось бы.
- Андрей, это что?
- Милкис…
- Ты в уме, пиздюк? Какой милкис??
- Клубничный…
Они сидели в машине Салима, в которой Андрей провел последний час в состоянии крайней озабоченности вопросом, чем бы ему таким заняться. Первые минут 10 он был увлечен переживанием ядовитого укола досады на то, что пак Салим не доверяет ему достаточно, чтобы взять с собой на дело. Затем минут 15 он наблюдал за мухой на лобовом стекле - муха смешно спотыкалась о трещинку, растекшуюся над правым дворником. Потом 10 минут - листание ленты. 5 минут - размышление о том, как же, блин, жарко. Наконец - решение выйти за прохладительным напитком и немедленное осуществление.
- Андрей! Охуел? Я сказал никуда не выходить, - Салим выдирает у него из рук баночку и, уже возложив вторую руку на неприятно нагревшийся руль, отхлебывает.
Андрей смиренно молчит. Ребячливую неотрефлексированную вину, кажется, выражает сама его поза со смущенно сведенными острыми коленками, выпирающими сквозь ткань рясы.
- Ну и пакость, - Салим поворачивает ключ в зажигании и одной рукой выводит машину с парковочного места, еще одним глотком приканчивает Милкис и отправляет банку в окно, - В следующий раз мне персиковый возьми.
Андрею кажется, что он никогда не сможет избавиться от образа Салима, припечатанного к его существу. Пак Салим почти ни разу не касался Андрея - и все же ощущение было такое, что его не смыть с кожи рук и щек, как нельзя перекреститься перед лицом небесной канцелярии (хотя пак Салим говорит, что нет ничего плохого в том, что по рождению Андрей был крещен в другой конфессии и прошел переход). Даже если умыться кислотой. Или щелочью. У Андрея была пятерка по химии. Такое, словно взгляды Салима остаются на Андрее, как если заснуть в одежде в автомобильном кресле и проснуться в розовых следах от швов худи на локтях. Или как быть связанным и наткнуться на перетертые веревкой горбистые полукружья на запястьях.
Нет, ну один раз пак Салим очень даже и прикоснулся к Андрею. Прям так от души. Когда затаскивал его в машину под градом картелевских пуль. Андрей сам был виноват, конечно, в своей нерасторопности, но надо было видеть, как он напуганной цаплей перебирает ногами, пытаясь подгадать момент и заскочить в уносящийся церковный Брабус до того как тот разгонится до двухсот двадцати. Рука Салима, свесившаяся из открытой двери, была маленькой, жесткой и невероятно крепкой.
Андрей потом неделю не мыл свою правую.
Шутка.
Андрей чистоплотный, и вообще он хороший мальчик. Очень. Во время учебы в школе у него были самые ровные и чистые обложки на тетрадках, и самые красивые названия новых тем под толстым мокрым слоем текстовыделителя. И зубы он всегда чистил ровно три минуты. И sex и drugs всегда шли после homework. Ну, в смысле, sex - графа “пол” в анкете для регистрации в Стиме, и drugs - таблетки от головы.
Поэтому в другой раз, когда Андрей поймал себя на мысли о том, что он чувствует тепло салимовой руки на рукояти переданного ему пистолета, он добропорядочно устыдился этого.
Андрей жалел, что в католичество его крестил не пак Салим. Андрей хороший мальчик - и он всегда пунктуален в посещении месс, но особенно - когда их служит пак Салим. Тело и кровь Христа. Аминь. Тело Салима. Вскипающая кровь Андрея.
- Пак Салим, а вы когда-нибудь видели снег?
Салиму не до снега - он сосредоточенно закуривает, пока они ждут чего-то или кого-то во дворе Церкви. Огонек зажигалки лижет сигарету, и она расцветает грязно-белым бумажным цветком. Хлопья пепла, в принципе, вполне могут сойти за снег.
- Спроси лучше, видел ли я, чтобы ты не ебланил.
В пресловутой школе у Андрея была твердая пятерка и по математике - и он иногда развлекался тем, что пытался рационализировать беспорядочную - как нетасованная колода - реальность, и рассчитать вероятность того, что пак Салим когда-нибудь обратит на него внимание. Вероятность этого события X сравнивалась, как правило, с двумя столь же маловероятными вещами - что пак Салим бросит курить и что в Джакарте среди лета пойдет снег.
Андрею было прекрасно известно, что снег холодный - до того, что жжется, и что он жесткий и безжалостный. И что он безвозвратно тает на языке прежде, чем успеешь понять, какой он на вкус.
В день, когда в Джакарте пойдет мягкий и сладкий снег, Андрей сможет поверить, что он нравится Салиму. Такому же недосягаемо красивому и холодному, как иллюзорная мягкость несуществующе сладкого снега.
- Блядь.
- Как ты сказал?
Андрей ковырялся с пистолетом, выданным ему накануне, и раз за разом натыкался на странно раздроченный боек.
- Блядь… это… такое нехорошее слово по-русски.
Пак Салим рассмеялся. До удивительного искренне и тепло. Мягко.
- Смешной ты, пацан.
Андрей думает о том, что он положил бы всю свою жизнь на то, чтобы заставить Салима смеяться вот так в его адрес почаще.
Всю жизнь - от самого начала до самого конца.
- Пак Салим, а какая вам музыка нравится?
- Разная. Че приебался?
- Ну интересно, - Андрею кажется, что пак Салим непременно должен слушать что-то очень олдовое, но хорошее.
- Интересно ему. Сам в наушниках сидит.
- Да я там, - Андрей подсвечивает экран телефона, - это Аврил Лавин.
- If ain't coming out, we're not going anywhere, so why can't I just tell you that I care?
- Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, и ближнего твоего, как самого себя. Аминь.
Звон колокола в руках у служащего мессу. Сухой щелчок зажигалки. Визг тормозов. Чьи-то обеспокоенные крики. Выстрелы. Щелчки затворов, резко отличающиеся от зажигалки регистром. Цепкий, невымываемый вкус крови из разбитой губы. Вороватые вздохи облегчения. “- Андрей! - Пак Салим!”.
- Пак Салим, а может быть такое, что что-нибудь рассматривается как грех, но на самом деле это нормально?
- Да, может. Обожраться хот-догами, как ты вчера.
- Простите…
- Прощаю.
- Ну я не то чтобы совсем это имел в виду…
- А что?
В день, когда Андрей наконец-то решается на это, он не читает 50 псалма. И какого бы то ни было другого.
День такой же жаркий, как и все остальные, и стояние в пробке вместе с Салимом такое же долгое и тягомотное, как и все остальные такие же. Пак Салим жалуется, что, когда в такую жарищу куришь, ощущение, будто смолишь не сигарету, а сам раскаленный тяжелый воздух. Андрей уныло соглашается - он не курил с тех пор, как сам же пак Салим увидел его на крыльце Церкви с помятой сигаретой, уведенной из его же собственной пачки, и задумчиво заметил, что выглядит его подопечный крайне глупо.
Салим недовольно крутит колесико радио, и ему не нравится ни одна из волн и радиостанций. Андрей может считать это его недовольство по малейшему изгибу его пальцев, ничуть не напрягаясь, самым краешком глаза.
- Нахуй иди, козел, - это кому-то на дороге.
- Тьфу, блять, ну и жарища, - это в пустоту, или всем одновременно, или Богу.
- Подвинься-ка, а, все место занял, - а вот это вот ему, Андрею, когда Салиму понадобилось что-то в бардачке.
Андрей рассеяннее обычного, он смотрит в окно и барабанит пальцами по коленке.
- Ну чего такое? Куда ты смотришь?
Заметил. Конечно, заметил, пак Салим умный.
- Да никуда. Жарко просто.
Пак Салим понимающе кивает, выбрасывает окурок в окно и закрывает его. Кондиционер еле-еле фурычит.
Когда Салим останавливается на светофоре и Андрей видит по таймеру и плотности пробки, что это затянется надолго, ну на полсигареты Салима, которую он уже достает на свет божий, уж точно, он решается.
- Пак Салим!
- Чего тебе?
- Послушайте… а вы не хотите как-нибудь встретиться со мной, сходить куда-нибудь… ну там, поесть, например…
Салим открывает окно. Стекло ползет вниз медленно-медленно, и Андрею кажется, что он совсем-совсем перестает дышать, пока это происходит.
- Ты о чем, пиздюк? Голодный, что ли?
Щелчок зажигалки.
- Погода в Джакарте ясная, ветер южный с переходом на северо-западный, 4 метра в секунду, влажность 46 процентов, температура днем поднимется до 32 градусов по Цельсию. Тем не менее, вечером ожидается необычное для текущего времени года похолодание, переменная облачность, возможны осадки…
Салим снова крутит радио, одновременно затягиваясь.
Сзади кто-то сигналит, но Салим не высовывается, чтобы обругать “слепошарого пиздоклюя”.
Из приемника начинает играть Аврил Лавин.
Андрей смотрит в окно.